Курсант Империи - 12
- -
- 100%
- +
Асклепия шла и считала шаги. Не потому что нужно — потому что счёт помогал не думать о том, что она может найти за следующей дверью. Семь. Восемь. Девять.
Она отдёрнула портьеру и вышла в зал.
И тут же схватилась за голову обеими руками.
Основное помещение «Золотого Дна» оказалось не маленьким: массивные столы из тёмного дерева, бар в глубине, подиум у дальней стены, приглушённое освещение. Но свободного места в нём не осталось — потому что всё пространство было занято телами.
Всюду вповалку лежали штрафники. На столах, под столами, поперёк проходов, на барной стойке и у её подножия. Один обнимал стул, как утопающий обнимает бревно. Другой разлёгся на подиуме, раскинув руки, будто собирался выступать с речью и передумал. Третий свесился со столешницы так, что голова почти касалась пола, а ботинки торчали вверх, и выглядел при этом абсолютно довольным. Храп стоял многослойный, объёмный: кто-то выводил басовые рулады, кто-то присвистывал на вдохе, а откуда-то из угла доносилось мерное бульканье, словно там дремал не человек, а небольшой болотный источник.
Асклепия перекрестилась. Тремя перстами, справа налево, по-православному — как учил Капеллан. Не сразу вспомнила порядок и торопливо поправилась. Живы. Все живы. Дышат, храпят — значит, живы.
Теперь — Папа.
Глаза метнулись по лицам, по силуэтам. Сканер не понадобился — она узнала бы его из тысячи. Дальний угол, у стены. Старший сержант Рычков сидел, положив голову на плечо лейтенанту Свиблову. Тот привалился виском к его макушке. Руки обоих переплелись — не по-дружески, тем более не по-братски, а так, как переплетаются конечности людей, которых выключили раньше, чем тело успело расцепиться. Перед ними на столе — салаты, пустые стопки, бутылки и обглоданные рёбрышки.
Она подошла и наклонилась к нему.
— Виктор Анатольевич, — тихо позвала Асклепия. Голос ровный, докторский. — Виктор Анатольевич, просыпайтесь.
Тишина. Ровное дыхание. Ни движения, ни отклика.
Пощёчина — лёгкая, ладошкой. Голова старшего сержанта мотнулась. Ничего. Вторая — крепче. Щека покраснела. Ноль реакции.
— Виктор Анатольевич! — Она схватила его за плечи и затрясла так, что Свиблов сполз набок и ткнулся лицом в столешницу. — Да просыпайтесь же! Там поляки на «Фемиде»! Александр Иванович один!
Папа спал. Безмятежно, глубоко, с выражением такого полного покоя на лице, какого Асклепия у него не видела ни разу. Ни сжатых челюстей, ни нахмуренных бровей, ни морщины между ними, которая обычно не разглаживалась даже во сне. Как будто ему наконец стало хорошо. Именно сейчас. Именно тогда, когда от него зависели жизни.
— Ну как вам не стыдно! — Она выпрямилась, упёрла руки в бока и заговорила тоном, который безошибочно узнала бы любая жена любого сержанта в любой армии любой эпохи. — Напились! Обнимаетесь тут с лейтенантом! А я бегаю по всей станции, за мной маньяк с ключом гоняется, а вы — вы!.. И это называется «старший сержант»! И это мой жених, которому я верю, пока он тут...
Она замолчала. Папа так и не пошевелился. Упрёки уходили в пустоту — как сигнал в глушилку. Глубокий вдох — ненужный, но привычный. Асклепия отступила и перевела взгляд на соседний стол.
— О, я вас не заметила!
Полковник Кнутов сидел ровно. Спина прямая, плечи развёрнуты — военная выправка не отпускала его тело даже в бессознательном состоянии. Протезированная рука лежала на столе, и пальцы медленно, ритмично сжимались и разжимались: механизм работал на автоматике, как часы, которые продолжают тикать, когда хозяин уснул. А главное — его искусственный глаз был открыт. Стеклянный, немигающий, холодный. Он смотрел прямо на Асклепию.
Она обрадовалась так, что чуть не споткнулась.
— Господин полковник! — Подлетела к нему, едва не сбив со стола бутылку. — Господин полковник, вы не спите! Послушайте — это срочно. «Фемиду» захватили поляки. Те — которые были с капитаном Ковачем. Они собираются освободить пленных. Капитан Зима — предатель, он с ними заодно. Александр Иванович Васильков остался на борту один, без оружия, без связи, он пытается...
Она тараторила, глотая слова, перескакивая с мысли на мысль. Искусственный глаз полковника не отпускал её взгляд. Протезированная рука сжалась в кулак.
И тут Асклепия замолчала.
Потому что второй глаз Кнутова — живой — был закрыт. И из-под сомкнутых губ шёл едва различимый храп, замаскированный басами из динамиков.
Он спал. Спал — но искусственный глаз не имел века, протез работал автономно, а тридцать лет строевой службы не позволяли позвоночнику согнуться даже в забытьи. Спящая крепость с открытым прицелом.
— И вы туда же, — обречённо прошептала девушка. — Господи. За что мне это?
Надежда на быстрое решение рассыпалась в прах. Оставалось одно — идти дальше, проверять каждого, искать хоть кого-нибудь, кто способен открыть глаза и выслушать её.
У бара взгляд Асклепии остановился на Крохе. Великан занимал пространство, рассчитанное на троих: два табурета и половину стойки использовал как подушку. Перед ним стояла пустая суповая миска, гора тарелок и ваза с эклерами — початая, но не пустая, что само по себе было диагнозом: Кроху вырубило раньше, чем закончились сладости, а такого при обычных обстоятельствах не случалось.
— Кроха, миленький, — пробормотала Асклепия, выхватывая эклер — жирный, масляный, пахнущий ванилью и шоколадом, — и сунула великану под нос.
Ноздри новгородца дрогнули. Раздулись. Губы приоткрылись, язык показался и облизнул верхнюю губу — медленно, мечтательно. Лицо приняло выражение ребёнка, которому снится торт. Всё тело подало сигнал: запах опознан, одобрен, готов к употреблению.
А сам Кроха — ни на волосок. Ноздри жили своей жизнью, тело — своей. Разрыв между желанием и реальностью был абсолютным.
Она поводила эклером вправо-влево. Нос следовал за ним, как подсолнух за солнцем. Губы подрагивали. И — ничего. Ни проблеска сознания, ни намёка на пробуждение.
Эклер вернулся на место. Асклепия выпрямилась, вытерла пальцы об юбку и двинулась дальше.
Ого! Вот это картина!
На стуле за одним из столиков обнаружились сразу двое знакомых: Мэри сидела у Капеллана на коленях, обхватив его шею обеими руками, голова — на плече. Его ладонь лежала у неё на спине, широкая и спокойная. Оба спали, и позы их были такими, что у стороннего наблюдателя не осталось бы сомнений в характере прерванного занятия. Хотя, зная Капеллана, занятие скорее всего было невинным — но выглядело ровно наоборот.
Асклепия наклонилась к его уху и, сложив ладони, заговорила шёпотом:
— Господи Иисусе Христе, Боже наш, восстави раба Твоего от сна сего, даруй ему бодрость и силы, и да пробудится он во здравии, и да послужит он делу Твоему...
Капеллан шевельнул губами. Не открывая глаз, глубоким, рокочущим голосом произнёс:
— Воистину, сестра.
И снова уплыл. Ровное посапывание вернулось на прежнюю ноту.
Асклепия попыталась отцепить от него Мэри — взяла за плечи, потянула. Мэри не проснулась, но сработал какой-то дремотный инстинкт: руки стиснули шею Капеллана ещё крепче, тело прижалось теснее, и она издала тихий, довольный, абсолютно недвусмысленный звук. Капеллан, не выходя из забытья, обнял её второй рукой. Они сомкнулись, как створки раковины, — и разделить их можно было только хирургически.
— Ладно, — сказала Асклепия, отступая. — Ладно, я вас потом спрошу, что это было.
Толик нашёлся у входа в подсобку. Жгутиков лежал на полу, лицом кверху, одна нога подвёрнута, вторая вытянута поперёк прохода — как шлагбаум. Лицо разбито: нос распух, на лбу корка запёкшейся крови, губа рассечена. Кто-то его отделал — или он сам налетел на что-то твёрдое, что в компании штрафников случалось с одинаковой регулярностью.
Присев рядом, Асклепия оторвала край салфетки от ближайшего стола, смочила в стакане воды и аккуратно стёрла кровь. Промокнула рассечение, убрала засохшую полоску с виска. Пальцы двигались сами — заученно, привычно, так, как двигаются руки врача, который ухаживает за пациентом, даже когда мир вокруг рушится. Толик лежал смирно. Лицо расслабленное, почти умиротворённое — если не считать разбитых деталей.
— Анатолий, — она осторожно тронула его за плечо, — просыпайся. Ну, пожалуйста.
Толик ответил ей ударом кулака в лицо...
Глава 3
Удар вылетел снизу, из-под рёбер, и просвистел в сантиметре от её челюсти. Асклепия отдёрнулась — второй кулак прочертил дугу у неё перед носом. Толик не проснулся, но дрался во сне с такой убеждённостью, словно видел перед собой конкретного противника и имел к нему конкретные претензии. Глаза закрыты, зубы оскалены, кулаки молотят воздух — резко, зло, со знанием дела.
Асклепия взвизгнула и отпрыгнула к стене. Толик засадил ещё раз — в пустоту, — потом вдруг обмяк. Подтянул колени к груди, свернулся калачиком, и на разбитом лице проступила улыбка — мягкая, почти детская. Как у человека, который наконец-то выиграл бой и теперь может отдохнуть. Засопел.
— Ну и ладно, — тихо сказала Асклепия, потирая запястье, которое едва не попало под удар. — Спи, боец с тенью.
Она стояла посреди зала, одна среди десятков бесчувственных тел, и слушала их общий, многоголосый храп.
Это точно не алкоголь. Асклепия была в этом почти уверена — слишком глубоко они провалились, слишком одинаково отключились. Обычное опьянение не даёт такой тотальной, непробиваемой коллективной отключки. Тут было что-то ещё.
Сканер активировался, и она навела его на ближайшую бутылку. Тёмное стекло, без этикетки. Спектральный анализ развернулся перед внутренним взором: этиловый спирт, вода, ароматизатор, краситель — и внизу списка, подчёркнутое красной меткой, — тиопентал натрия. Мощное снотворное. Концентрация такая, что здоровый мужик отключится после второй порции, а после третьей — хоть из пушки стреляй.
Вторая бутылка. Стопки на соседнем столе. Недопитый бокал в чьей-то ладони. Везде — одно и то же. Снотворным было напичкано всё: каждая ёмкость, каждый стакан. Системно, заранее, с расчётом на толпу. Кто-то подготовился задолго до того, как штрафники переступили порог. Ну, понятно кто — поляки!
Рука по привычке дёрнулась к поясу — туда, где обычно у неё висела аптечка. Пальцы сомкнулись на пустом месте. Аптечка осталась в салоне «Фемиды», рядом с креслом Александра Ивановича. Адреналин, стимуляторы, антидоты — всё было там, за запертыми дверями захваченного корабля. А здесь, в этом зале, у неё не было ничего. Ни шприца, ни ампулы, ни даже пластыря.
Только руки и шестьдесят храпящих мужиков.
Глаза Асклепии закрылись. Две секунды. Три. Внутри, за суетой и паникой, включился другой режим — холодный, расчётливый, тот самый, ради которого её и создавали.
Думай. Ты же медицинский андроид. Ты знаешь, как устроено человеческое тело. И знаешь, чем его можно разбудить. Не нужна аптечка — нужны ингредиенты. А ингредиенты — вот они: бар, кухня, столы с остатками еды.
Глаза открылись — и переключились в режим полного анализа. Теперь Асклепия смотрела не на отраву, а на противоядие.
Взгляд робота пошёл по полкам, по стойке и всем остальным поверхностям. Каждую бутылку, каждую банку, каждую плошку сканер разбирал на состав за доли секунды. Картина складывалась быстро и чётко: вот это — бесполезно, вот это — опасно, а вот это...
Перец. Маленькие сморщенные стручки в стеклянной банке за стойкой — острые настолько, что от одного прикосновения к губам взрослый мужчина заплачет и вспомнить мамочку. Капсаицин — главный раздражитель, способный ударить по нервным окончаниям, как кувалда по будильнику. Основа нашего будущего рецепта.
Рядом — горчица: русская, столовая, злая. Она стояла практически на каждом столе в мисочке, и слава тому, кто решил подавать её к мясу, потому что именно горчица годилась как усилитель — другой активный компонент, другой нервный канал, двойной удар. Тёртый хрен в миске у разделочной доски на кухне давал третий вектор, потому что если два удара хорошо, то три — почти наверняка. Нарезанный для коктейлей имбирь должен был разогнать кровоток. Целая турка кофе на плите, остывшая, но густая, заблокирует именно то, что снотворное активировало. И лимонный сок — связать всё воедино, не дать адской смеси расслоиться.
Рецепт сложился в голове за полторы секунды — как диагноз при очевидных симптомах. Это был не коктейль. Это было оружие массового пробуждения.
Асклепия сдёрнула со стойки металлическое ведёрко для шампанского, вывалила остатки подтаявшего льда и принялась за работу.
Стручки перца она растёрла в кашицу обратной стороной ножа и отправила в ведёрко. Следом плеснула горчицу — щедро, сразу из четырёх полных пиал. Вмешала туда хрен — всю миску, до последнего волокна. Влила кофе до последней капли, высыпала имбирь кубиками. Два лимона выжала кулаком, и сок потёк сквозь пальцы.
Размешала деревянной лопаткой. Масса получилась бурой, густой, с волокнами и комками, и от неё поднялся запах такой силы, что воздух в радиусе метра стал непригодным для дыхания. Даже Асклепия, у которой вместо обоняния был встроен газоанализатор, зафиксировала превышение комфортного порога в одиннадцать раз. У живого человека от одного такого вдоха потекли бы не только слёзы, открылись все пазухи, а мозг получил бы сигнал тревоги, сравнимый с пожарной сиреной.
— Готово! — радостно воскликнула она, подхватила ведёрко и направилась к своему суженому. Внутри разгорелась маленькая, упрямая надежда — та, что не гаснет, даже когда логика говорит: шансов немного.
Первым делом она снова расцепила его объятия с лейтенантом, с которым к этому моменту они снова обнялись. Пришлось разгибать пальцы по одному — сержант и в отключке держался за своего командира так, будто от этого зависела жизнь... либо хотел его придушить. Свиблов отвалился набок. Папа остался сидеть, покачиваясь.
Асклепия запрокинула ему голову на спинку стула. Рот Рычкова приоткрылся. Она набрала пригоршню бурой массы и влила внутрь.
Глоток — непроизвольный, чисто мышечный. Лицо сержанта не изменилось. Пять секунд. Десять. Ничего.
Набрала ещё — больше, с горкой, с кусочками перца — и влила снова.
Папа скуксился. Его лицо стянулось в гримасу — скулы вверх, губы трубочкой, подбородок вперёд. Пауза. Потом неожиданно губы разжались — и содержимое вылетело наружу.
Фонтаном. Прямо Асклепии в лицо.
Она моргнула. По щеке стекала горчица с вкраплениями хрена. На лбу повис кусочек имбиря. Тёплое, жгучее и даже несколько унизительное ощущение.
Папа высунул язык и замычал — протяжно, жалобно, на одной ноте. Так воет человек, случайно хлебнувший чистящее средство. Но глаза не открылись. Рука потянулась ко рту, смахнула остатки с подбородка, а потом — коротко, без замаха — заехала Асклепии по затылку.
Конечно, не со зла, ведь он был не в сознании. Просто отогнал того, кто мешает, как отгоняют надоедливую муху. Но ладонь у сержанта была такая, что Асклепию качнуло.
— Ай! — Обида хлынула горячей волной. — Виктор Анатольевич! Я вообще-то вам жизнь спасаю, а вы меня бьёте?! Вот вы всегда так!
Она замахнулась и в ответ хлопнула его по руке. Папа, всё так же не приходя в себя, отмахнулся ещё раз. Асклепия шлёпнула по второй. Папа взмахнул обеими. Несколько секунд они колотили друг друга по рукам — он вслепую, она от обиды — и со стороны это напоминало дурацкую детскую игру, в которую играют два человека, один из которых спит, а второй вот-вот заплачет.
Отскочив, Асклепия прижала кулачки к груди и часто задышала. В глазах щипало — то ли от горчицы, попавшей на оптику, то ли от чего-то, что горчицей не объяснишь.
Не работает. Рот — не тот путь. Желудок слишком далеко от мозга, снотворное засело глубоко, непроизвольные реакции срабатывают, а сознание — нет.
Она посмотрела на свои пальцы — перемазанные той самой жгучей кашицей, которую Папа только что выплюнул ей в лицо. Потом — на Папу. На его нос картошкой.
Ага. Слизистая. Вот где нервные окончания — ближе к поверхности, чем где бы то ни было на теле. Тройничный нерв — прямая дорога к стволу мозга. Не через желудок. А напрямую.
Асклепия не знала, есть ли этот метод хоть в одном медицинском учебнике. Скорее всего — нет. Скорее всего, ни один учебник не содержал рекомендации «засуньте пациенту в нос смесь из каролинского перца и хрена». Но учебники не писались для ситуаций, когда шестьдесят отравленных солдат спят в борделе, а их корабль захвачен противником.
Она обмакнула палец в остатки месива на ладони — и ткнула Папе в ноздрю. Глубоко. Решительно. Так, как врач ставит укол: без колебаний, одним движением, не давая себе времени передумать.
Реакция оказалась мгновенной.
Папа скривился — не машинально, а по-настоящему, всем лицом, от подбородка до лба. Капсаицин и горчица встретились со слизистой и устроили на ней настоящий пожар. И до этого морщинистый лоб старшего сержанты собрался дополнительными складками, глаза под веками заметались, челюсти сжались. Это была не сонная гримаса, а настоящая боль, и от неё по лицу Рычкова пошла живая, осмысленная судорога.
Асклепия обрадовалась — и тут же, пока огонь не угас, опустила два пальца в ведёрко, черпнула щедро и набила сержанту обе ноздри. Как фармацевт набивает капсулу — плотно, основательно, с профессиональным усердием.
Папа засопел. Захрипел. Руки потянулись к лицу, начали яростно тереть нос, размазывая месиво по щекам и подбородку. Из глаз потекли слёзы — обильные, крупные, блестевшие в рыжем свете. Из горла вырвался звук — не стон и не рык, а что-то среднее, полное мученичества и праведного возмущения. Тело просыпалось — медленно, натужно, против собственной воли, как двигатель, который заводят на морозе.
Но насладиться этим зрелищем Асклепия не успела.
— Вот ты и попалась!
Голос раздался сзади, от входа в зал — и был хриплый, с присвистом, севший от часовой беготни по станции.
Девушка-андроид ойкнула и резко обернулась.
На пороге её старый знакомый капитан Зима. Куртка разорвана на плече, ссадина на лбу, дыхание рваное. Он добрался-таки каким-то образом до бара, вошёл, благо дверь была нараспашку со сломанным замком — и теперь стоял, перегородив единственный выход, с ключом в руке и с выражением человека, который закончил охоту и наконец, загнал свою добычу в угол.
— Ну что, добегалась? — Он переложил ключ из одной руки в другую, покрутил в пальцах. — Иди сюда. По-хорошему прошу.
Асклепия поставила ведёрко. Аккуратно, чтобы не расплескать. Потому что лекарство есть лекарство, даже если оно выглядит и пахнет как химическое оружие.
А потом — рванула в сторону.
Ключ обрушился на стол, где она стояла мгновение назад. Тарелка лопнула, осколки брызнули по полу. Стопка подпрыгнула и разбилась о стену. Бесчувственный лейтенант Свиблов рядом даже не шевельнулся — храпнул и перевернулся на другой бок.
— Стой, сука!!! — Зима кинулся за ней.
Асклепия завизжала и метнулась между столами, перепрыгивая через вытянутые ноги лежащих штрафников. Зима ломился следом, с грохотом отшвыривая стулья. Ключ описал дугу и снёс со стола бутылку — осколки хрустнули под его ботинком.
— Я тебя, тварь, на гайки разберу! — Зима задыхался, но не останавливался. — Каждый винтик выкручу! Каждую микросхему вырву!
Она нырнула под стол, проскользнула по полу между ножек, вынырнула с другой стороны. Зима не полез — обежал. Перепрыгнул через чьи-то ноги. Наступил кому-то на руку — тот только хрюкнул и отмахнулся.
Асклепия вскочила на барную стойку и побежала по ней. Бокалы посыпались — звон, грохот. Кроха, дремавший тут же, чмокнул губами и безмятежно вздохнул, не открывая глаз, словно среди приятного сна ему добавили музыкальное сопровождение. Зима полоснул железякой по стойке — по касательной, чуть ли не с искрами. Промахнулся.
Спрыгнув за стойку, Асклепия бросилась к подсобке, развернулась, побежала обратно через зал. Зима наперерез — но поскользнулся на разлитом, матерно охнул, схватился за край стола. Выиграла три секунды. Потеряла их тут же — споткнувшись о ногу Толика, который и в отключке оставался препятствием.
Зима настиг её у подиума.
Налетел всем телом, сгрёб, повалил на пол. Асклепия упала на спину, Зима навалился сверху коленом, придавив к полу, и занёс ключ над её лицом.
Рука капитана остановилась в верхней точке. Замерла. Он победно посмотрел на неё сверху вниз — красный, потный, с побелевшими костяшками на рукоятке. На секунду в его глазах промелькнуло что-то, похожее на любопытство — спокойное, расчётливое и холодное.
— Ты думала, что умная? — Он сплюнул в сторону. Голос стал тише, и от этой тишины сделался страшнее. — Решила, подошлёшь свою робота-шлюху, и она меня задержит? — Усмехнулся — криво, одной стороной рта. — Так знай, что я её уже разобрал, как тебя сейчас разберу. По частям. По проводочку. Она даже пикнуть не успела.
Асклепия перестала дышать. Не в переносном смысле — имитация дыхания отключилась, как несущественная функция в момент критической перегрузки.
Робота-шлюху? Подослала? Разобрал.
Анжела. Она же пошла навстречу Зиме, чтобы Асклепия успела убежать. Бедная Анжела, что учила её говорить на полтона ниже. Та, что назвала «милая» — и это было не обслуживание клиента, не протокол, а просто одна девочка назвала другую девочку «милая», потому что так делают подруги.
Злой Зима разобрал её на запчасти. Как вещь. Как мусор.
Асклепия зажмурилась. Ключ висел над ней, и тень от него лежала на её лице. Зима сопел, собираясь с силами для удара.
Вот и всё.
— Эй, козёл!
Сзади раздался хриплый голос, вернее — рык. Слова — тяжёлые, как булыжники, которые выдирают из мёрзлой земли. Голос человека, которого разбудили, засунув ему в нос адскую смесь из перца, горчицы и хрена, и который теперь собирался выяснить, кто за это ответит. Но сначала — разобраться с более насущным вопросом.
— Руки от моей тёлки убрал.
Зима повернул голову.
В то же мгновение ему по морде прилетело открытой ладонью — снизу вверх, от бедра. У сержанта Рычкова не было ни разгона, ни замаха — только сто пять килограммов злости, помноженные на инстинкты, выточенные без малого тридцатью годами армейской службы. Ладонь встретила челюсть Зимы с тем коротким, влажным звуком, который слышат только в спортзале и подворотне. Бедолагу-капитана оторвало от пола, пронесло над двумя столами и впечатало спиной в барную стойку. Ключ вылетел из его руки, крутанулся в воздухе и лязгнул об пол в дальнем углу. Зима сполз по стойке вниз и затих — не мёртвый, но надолго переставший быть проблемой.
Тишина.
Мерное сопение бесчувственных штрафников. Ухающая из динамиков ритмичная музыка. И тяжёлое, мокрое дыхание единственного проснувшегося.
Асклепия открыла один глаз, потом распахнула оба.
Над ней стоял Папа. Глаза — красные, заплывшие, мокрые от слёз, которые выжали перец и горчица. Нос — багровый, распухший, перемазанный бурым месивом. На подбородке — потёки, на щеках — разводы. Он покачивался — грузно, как дерево в штормовом ветру. Моргал, пытаясь сфокусировать взгляд. Дышал ртом, потому что нос был забит так, что через него не прошёл бы и воздух. Выглядел он так, словно его пропустили через все круги ада и вернули обратно без инструкции по сборке.
Но, главное — он был на ногах. И между ним и Асклепией не осталось никого, кто мог бы ей угрожать.
Девушка-андроид посмотрела на него снизу вверх. Губы сами разъехались в счастливую улыбку. Асклепии захотелось пищать. Хотелось вскочить, обхватить его руками и не отпускать. Хотелось кричать «Милый! Ты, наконец, проснулся!» — громко, по-детски, на весь зал.
Но в памяти — отчётливо, как запись — прозвучал голос её подруги Анжелы: «Ниже на полтона. Медленнее. Мужчины реагируют на тембр раньше, чем на слова».
Асклепия села. Одёрнула халатик. Убрала прядь с лица. И, подняв на Папу глаза — те самые, в которых минуту назад был ужас, а сейчас горело что-то совсем другое, — сказала. Тихо. Низко. Медленно.
— Виктор Анатольевич, вы мой герой.
Глава 4
Капитан Заруцкий атаковал первым.