Чудо ты мое, зеленоглазое

Петрович хмыкнул:

– Особенно на пару с бабой.

– Да ладно тебе! – отмахнулся Витька и потер широкой ладонью могучую шею. – Выпили мы с Надькой, значит… Потом я думаю, а не истопить ли, мол, баньку? Не сидеть же мужику немытым, если жена в город уехала. Тут Надька посуду мыть напросилась, а я во двор пошел…

– Париться, случаем, не вдвоем решили? – улыбнулся старик.

Витька пропустил замечание Петровича мимо ушей.

– Короче говоря, дядь Коль, топлю я баньку… Дыму в ней собралось, как в коптильне. Толкнул я дверь и, что за черт, чувствую, заперто!.. Вдруг слышу, вроде как поросенка где-то резать собираются. Визг такой, знаешь, характерный откуда-то прорезался – на одной ноте. Я – к окошку, а как глянул в него, так сначала остолбенел, а когда опомнился и выпрямился, то чуть раму башкой не выломал. Мама родная, да это же, оказывается, не поросенок кричит, а Надька!..

Гляжу я в окошко дальше. Выбегает на порожки соседка, а следом за ней Ленка с помойным ведром в руках. Окатила моя жена Надьку из ведра да так, что та через полутораметровый заборчик с первой же попытки перепрыгнула – только ее и видели. Расправилась Ленка с подругой и потом, конечно, к бане, по мою душу, направилась. Наступила, стало быть, моя очередь.

Присел я на корточки, закурил, сижу, жду… Вдруг слышу, хворост зашуршал. К чему это, думаю, Ленка баню хворостом обкладывает? Минута прошла, Ленка меня замогильным голосом спрашивает: «Жить, сволочь, хочешь?» – «Желательно, – отвечаю, – если ты, конечно, не против». Ленка паузу выдержала, хорошую такую паузу, как в трагическом спектакле, а потом говорит: «Мы с тобой, муженек, сейчас так решим. У меня коробок спичек и каждая спичка – твоя любовница. Ну, а загорится хворост или нет, это уж какое тебе кобелиное счастье выпадет». Здесь мне что-то, дядь Коль, не по себе стало. Просунул я голову в окошко и кричу: «А ну, положь спички, дура! Иначе я из бани выйду и с тобой по другому поговорю.» Ленка мне говорит: «Ага, выйдешь, конечно, если сможешь. А теперь давай-ка, Витечка, всех твоих баб припомним. Дочку Семеновны не забыл еще?» Чиркнула Ленка спичкой и – в хворост ее. Здесь уж я от крика и мата как дед старый от кашля зашелся. «Да я же, – кричу, – эту дочку только разок, да и то в шутку, по груди погладил!» – «Может и Маню-продавщицу забыл? – спрашивает Ленка. – Так я тебе сейчас ее напомню». И снова зажженную спичку – в хворост. Не займется, мол, хворост – твое счастье. «Да какую Маню?! – ору я, – я ей только в заборе пару палочек заменил!» – «Знаю я, – говорит Ленка, – что это за палки такие и как их меняют. А заезжую, рыжую, ты, надеюсь, тоже не запамятовал?» И опять спичку – в хворост. Тут, дядь Коль, признаться, я путаться немного начал. Деревня-то наша совсем не глухомань какая-то и мало ли всяких заезжих у нас за последнее время перебывало? Короче говоря, перечисляет Ленка все мои грешки и одну горящую спичку за другой швыряет. А тут еще я ей кое-что подсказываю… Ну, не деревенский же я летописец, в конце концов, что бы помнить где, когда и с кем меня Ленка видела и как того человека в юбке звали.

В общем, доигралась Ленка – полыхнул хворост и не как-нибудь, а сразу в нескольких местах. Выдержала Ленка еще одну паузу, и такую, что на добрый клок седых волос потянет, но дверь все-таки открыла. А я, хочешь, верь – хочешь нет, дядь Коль, не могу голову из окошка вытащить. Ну, хоть убей!.. Окошко-то у меня в бане в две ладошки величиной и я, можно сказать, от всяких душевных переживаний смог в него протиснуться, а как Ленка дверь открыла, так я, от тех же самых переживаний, в окошке и застрял. Дергаюсь туда – сюда, а вытащить голову не могу. Ленка, конечно, сначала решила, что я притворяюсь. «Что, – спрашивает, – башка от переизбытка совести разбухла? Вылезай, подлец, я еще с тобой разговор не кончила». А баня-то знай себе дымит да потрескивает. Тушить ее нечем, я еще воды не натаскал да и к тому же свой колодец на ремонт разобрал. Из моего колодца теперь, без моей мужской сноровки, разве что только кружкой черпать можно.

Через пару минут, когда дошло, наконец, до Ленки, что не притворяюсь я, и она тоже перепугалась не на шутку. «Витенька – шепчет, – я же не нарочно! Это я тебя, козла, проучить хотела». Проучить!.. Ну, дядь Коль, тут уж я все Ленке сказал, все что о ней думал, включая историю своей безвременно загубленной жизни. И до того мне, дядь Коль, себя жалко стало, что, ей-богу, даже слезы у меня по щекам потекли. Ведь нет же и не может быть глупее смерти, чем такая вот, в бане!.. Ленка тоже не выдержала, заплакала. Обхватила она мою голову руками и кричит: «Витенька, прости ты меня дуру такую!» Порыдала Ленка немного, а потом возьми да и повисни на моей голове – ноги от горя, понимаешь, у нее подкосились. Мол, эх-ма, да не ходил бы ты, Витек, на тот свет!.. Теперь представь себе, дядь Коль: голова-то у меня снаружи, сам я в бане, а шея моя в окошке, как в хомуте. Вот мне горло и перехватило. Одним словом, захрипел я… Ну, думаю, сначала придушит меня жена, а гореть я уже дохлым буду…

Петрович рассмеялся.

– Как же ты выбрался, бедолага?

– Люди добрые помогли, – Витька покосился на бутылку, но после небольшого размышления пришел к выводу, что тянуться за ней еще рановато. – Баня уже наполовину полыхала, когда народ сбежался. Порядка на деревенском пожаре, сам понимаешь, не больше чем возле пивного ларька в день получки. Первым делом решили мужики от меня Ленку оттащить. Баба, мол, и есть баба нечего ей у добровольцев-пожарников под ногами путаться. Тем более, что свое черное дело она уже сделала. А Ленка вцепилась мне в волосы и не отпускает. «Моя вина, – кричит, – значит, вместе гореть и будем!» Я, признаться, ее слова уже как сквозь сон слышал. Концы отдавал… – Витька сделал небольшую паузу и безразлично спросил. – Дядь Коль, там еще водка кажется, осталась?

– Осталась. Пей, черт с тобой! Дальше-то что было?

Витька, не спеша, по-хозяйски, налил себе полстакана и выпил.

– В общем, дядь Коль, целых пять мужиков Ленку от меня оторвать не могли. Но с другой стороны ведь что получается: сначала меня жена придушить хотела, потом мужики вместе с Ленкой мне голову отрывали, ну а под конец стали мне эту голову откручивать…

Петрович засмеялся.

– Это как же так?

– Как и положено, дядь Коль, с матюками. Оторвать-то Ленку мужики от меня не смогли, вот и стали они ей руки выкручивать. Тут уж я совсем белого света невзвидел. «Мужики, – кричу, – не надо откручивать, больно. Лучше так отрывайте!..» Правда, горло мне немного отпустило, отдышался… Вдруг, гляжу, а наш колхозный бухгалтер Иван Захарыч не столько Ленку от меня оттащить пытается, сколько руками за ее выпуклые места хватается. Не выдержал я и говорю ему: «Отойди от жены, гад, нечего чужое добро пересчитывать. Там лишнего ничего нету!» А Иван Захарыч вместо того, чтобы покраснеть и в сторонку отойти, пальцем у своего виска покрутил и говорит: «Ты, Витька, совсем не случайно в этой бане оказался. Тут, можно сказать, самое твое место и есть». Вот такие дела… И к тому же, дядь Коль, что может быть веселее деревенского пожара? Подходит ко мне дед Антон по прозвищу «де Бидон», – ему сто лет в субботу, а он все про грешки своей молодости забыть не может – подходит, значит, физиономию ладошкой от жара прикрыл и елейным голоском говорит: «Тебе, Витька, твой мужской инструмент, как я погляжу, уже не надобен. Может быть, обменяемся напоследок? Тебе, – говорит, – с моим долго в чистилище держать не будут. Сразу в рай попадешь». И смех и грех! «Дед, – отвечаю, – мне бы только отсюда выбраться. Я тогда тебя в рай мимо всякого чистилища отправлю». А баня-то тем временем все жарче разгорается. Люди суетятся, тушат тем, что под руку попадется, но пока тушили да суетились, канистру с бензином опрокинули. Тут уж полыхнуло так, что те мужики, что в баню зашли, через крышу наружу выбирались. Поняли, наконец, они, что так дело и до худого дойти может. Схватили они Ленку кто за что горазд и давай тащить. Хоть по частям, мол, но вытащим! Считай, что всем миром тянули. Рванули раз, рванули другой, вдруг слышу я, что-то трещит. Сначала я думал, что это моя шея, но как оказалось оконная рама… Ну, а как рванули третий раз, так и вытащили меня вместе с женой и рамой из этой чертовой горящей бани…

Петрович недоверчиво покачал головой и потер лицо, сгоняя с него улыбку. Что ни говори, а врать Витька умел, но его словесный портрет жены совсем не соответствовал действительности. Красивая, умная и сдержанная Лена была совсем не похожа на истеричную женщину, нарисованную хитроумным Витькой.

– А ко мне чего приехал? – спросил старик.

– Так ведь выгнала меня Ленка, дядь Коль! – возмутился Витька. – Даже драться кидалась, после того как нас из бани вытащили. А потом стала в позу английской королевы и говорит: «Шесть секунд на сборы, подонок, иначе я тебя в эту баню снова втисну». Так я даже не умывался и прямиком на станцию пошел…

Петрович кивнул. Последняя фраза действительно могла принадлежать Лене.

– Дядь Коль, я у тебя поживу немного, а? – жалобно попросил Витька.

– Живи, коли такое дело.

Петрович попытался встать, но племянник положил ему на плечо тяжелую руку.

– А ты чего такой хмурый сегодня? Опять Серега свой характер показывает?

Старик отмахнулся.

– Отстань!

– Он? Говори, ну?..

– Да ну вас всех!– повысил голос старик.

– Понятно, – Витька убрал руку и встал. – Ну-ка, пошли, дядь Коль, я после бани в аккурат созрел для душевного разговора.

Старик покачал головой.

– Не твоего ума это дело, Витька…

– Да ты никак боишься? – удивился племянник.

– Боюсь, – просто признался старик. – Боюсь, только не одного Сережку. Я, если ты хочешь знать, уже давно по ночам от страха просыпаюсь. Глаза открою, и не пойму что происходит: сердце колотится, всего трясет и … – старик запнулся. – Плохо мне, а от чего плохо не знаю… Душа как парализованная и, кажется, вот-вот начнет растекаться, словно жидкая грязь. И страх!.. Такой страх, Витька, у меня в душе, что весь мир мне с игольное ушко кажется.

Витька присвистнул и медленно, не отрывая от лица Петровича удивленного взгляда, сел.

– Дядь Коль, да у тебя депрессия, что ли?.. И давно такое с тобой такое происходит?

– Года четыре уже. Считай, на полгода позже, как Серега почти каждый день пить начал.

– Ты к врачу ходил?

– Зачем?

– Да ты что, маленький что ли?! Он бы тебе таблетки выписал или уколы какие-нибудь…

Петрович усмехнулся.

– Вот именно, какие-нибудь!.. Тот страх, Витька, который от самой жизни происходит, никакими таблетками не вылечишь. Поговорил я как-то с врачом, и ты знаешь, что он мне сказал? Мы, говорит, Николай Петрович, еще ни одному больному вроде вас не помогли. Все наши таблетки – вроде анальгина – боль снимут, но не вылечат. А привыкнете к ним, только хуже вам станет. Вам, говорит, что-то в своей жизни менять нужно, что бы волноваться меньше… – Старик посмотрел на племянника грустными, уставшими глазами. – Слышь, Витьк, может быть нам со Светкой в деревню уехать, а?

– От зятя бежишь?

– И сбежал бы, сбежал! – выкрикнул Петрович. – Мне что, думаешь, впервые перед жизнью голову гнуть? Да и не только о себе я думаю. Внуки подрастают, что хорошего они увидят за своим отцом-алкашом?.. Чему научатся?! Неделю назад самая младшая, Оленька, подходит, ко мне, за коленку треплет и говорит: «Дедушка Коля, забери меня отсюда. Папа говорит, что все равно нас из своего дома выгонит». – «Когда же он, – спрашиваю, – такое вам говорил?» – «А вчера ночью, – отвечает Оля. – Когда мамку на кухне бил».

Витька зарычал от бешенства.

– Ну, елки-палки, встречу эту сволочь, – тяжелый кулак грохнул по столу, – честное слово, придушу как собаку!

– Опять ты глупость молотишь, – отмахнулся Петрович – Ну, набьешь ты Сереге морду, уедешь в свою деревню, а дальше что?.. Нам со Светкой что делать? Или ты будешь к нам через каждые два дня приезжать, что бы снова с моим зятем разбираться? А ведь Серега такой человек, что его чужие кулаки только стервознее сделают. Да и Светка, чего греха таить, все еще на что-то надеется.

– Все-таки битая морда, дядь Коль, кое-что да значит, – уже не так уверенно сказал Витька.

– А сесть в тюрьму ты за него не боишься?

– За эту шавку?!

– Шавка – не шавка, а от Сереги всего ждать можно. Уезжать нам со Светкой нужно, понимаешь? В другом месте он нас не достанет.

Не зная, что возразить старику, Витька замолчал.

Неплотно прикрытая дверь тихо скрипнула и в образовавшуюся щель просунулась черная кошачья голова. Кошка внимательно осмотрела кухню и задержала свой вопросительный взгляд на Витькином лице.

– Кис-кис-кис! – позвал Витька.

Кошка ждала. Только удостоверившись, что сидящий рядом с ее хозяином человек не собирается делать резких движений, она медленно вошла в комнату.

Витька невольно залюбовался кошкой. Это было великолепное, иссиня-черное животное с огромными, зелеными глазами. Чуть более длинная, чем у обычной кошки шерсть делала ее еще больше, но не огрубляла, а скорее наоборот, придавала ее формам законченное изящество.

– Кис-кис-кис!..

Кошка подошла ближе и уселась в шаге от стола. Витька швырнул на пол кусок колбасы. Кошка, не спеша, с достоинством, съела колбасу и посмотрела на Петровича.

– Как ее зовут, дядь Коль? – спросил Витька.

– А я их никак не называю, – отмахнулся старик. – Кошка и кошка. Правда, эта самая главная у них. Вожак, что ли?..

– Это как?

– Кошки-то у меня стайкой живут, а эту все остальные слушаются. Забавные они, кошки эти. Недавно гуртом чуть было соседского кобеля не извели.

– Ну?!..

– Вот тебе и ну, – старик чуть улыбнулся. – Сели мои кошки в круг возле соседского кобеля – а он-то на цепи – и давай играть. Пока трое у кобеля перед носом вертятся, четвертая через него прыгает. И так все по очереди. Кобель, конечно, на дыбы встает, от лая хрипнет, в ошейнике давится, а кошкам хоть бы что. Потом эта, большая, мяукнула и вся ее компания в разные стороны брызнула – хозяин кобеля во двор вышел…

– Странные ты вещи говоришь, дядь Коль. Сколько живу, никогда такого про кошек не слышал.

– Это потому, наверное, что все кошки у людей по одиночке живут, а у меня гуртом. Дружнее они, а стало быть, и поумнее остальных будут.

Витька посмотрел на кошку с нескрываемым уважением. Та подошла поближе и потерлась о ногу.

Петрович покачал головой.

– Ты смотри, не иначе как она в тебе хорошего человека признала?

– Так ведь не первый же раз я к тебе приезжаю.

– Дело не в этом. Не любят мои кошки пьяных и особенно Сергея, – пояснил старик. – Он ко мне во двор без палки никогда не заходит…

Витька рассмеялся.

– В самом деле, что ли?!..

– Стар я, что бы брехать. Хотя кошки мои разве что только шипят на Сережку…

– Багира, Багира!.. – Витька нагнулся и погладил кошку по голове – Теперь ты Багирой будешь, поняла?

Кошка громко мяукнула. Витька подмигнул Петровичу.

– Слыхал? Согласилась.

Следующий кусок колбасы кошка съела сидя у Витьки на коленях.

– Ладно, пошли-ка спать, погорелец, – вздохнул старик.

– Рано еще, дядь Коль!..

– В самый раз, за окошком уже темнеет.

Витька потянулся к бутылке.

– Ладно, сейчас я… Не пропадать же добру.

Всю ночь Витьке снились черные кошки с огромными зелеными глазами. Они хитро подмигивали ему, словно хотели сказать что-то не совсем обычное, но так и не сказали ни одного слова…