- -
- 100%
- +
– Сначала – замуж, – твердо сказала она.
– Еще что?..
– Мне хватит и того, о чем я только что сказала, – спокойно ответила Любочка. – Кстати, любимый мой, ты – хам и действительно абсолютная свинья.
Я подумал о том, что я наверняка далеко не первый у Любочки… Впрочем, даже это было не самым важным! Именно в эту минуту, – бесконечно растянутую и злую – я вдруг как никогда раньше близко, до боли соприкоснувшись с этим злом, вдруг понял, что Любочка никогда никого не любила. Там, в ее прошлом мире, любили только ее, и может быть, даже не ее саму, а ее игру в любовь и исполнение чужих желаний. Передо мной стоял совершенно чужой мне человек…
Мы смотрели друг на друга, но встретились глазами только на пару секунд… Нет, все-таки холодная усмешка была не самым главным в глазах Любочки. Да черт бы меня побрал, если я вдруг не прочитал в них некую отстраненность исследователя, склонившегося над микроскопом! Я был только объектом исследования, причем дольно простым, откровенно туповатым и не заслуживающим больше, чем прохладный интерес. Не знаю, была ли моя следующая мысль полным сумасшествием, но я вдруг понял и то, что Люба способна на предательство, а в отличие от меня – теленка! – она способна на него в любую минуту и это предательство далось бы ей без тени боли. Любе была нужна и интересна только власть над человеком. Ее выгода – ее выигрыш! – всегда была именно эта власть.
До той недоброй минуты я был уверен в том, что не способен на насилие над женщиной и все произошедшее дальше вдруг стало похоже на сон. Я бросился на Любу и мы упали на пол. Она в кровь расцарапала мне лицо, а я ударил ее. Любочка вырвалась и если бы не стакан горячего чая, который она швырнула мне в лицо, дело могло принять совсем дурной оборот.
Я пришел в себя только после того, как за моей спиной с грохотом захлопнулась дверь. Мне сильно жгло глаза. Кажется, я ругался. Люба рванула дверь, вышвырнула мою куртку и сказала, что бы я «больше никогда не приходил к ней».
… Так закончились наши отношения. Два дня я и Люба не обращали друг на друга никакого внимания. На утренней пионерской линейке я должен был отдавать Любе – как старшей пионервожатой – рапорт: отряд такой-то, в таком-то количестве построен, ну и так далее. Люба смотрела сквозь меня и едва заметно усмехалась… И ее усмешка была той же, что во время нашей недавней ссоры. Кстати, я тоже не очень-то переживал! Когда вечером, на третий день, в домик Любы направился физрук, я уже был готов смеяться над собственной страстью. В сущности, а чего еще можно было ждать от этой красивой стервы? Она хочет мне отомстить мне за грубость? Но это же глупо! Кстати, я ни разу не сказал Любе, что люблю ее. Кого там, собственно говоря, любить-то? Женскую точеную фигурку, отполированную сотней мужских лап? Я что, и в самом деле такой кретин, который не знает, что представляют из себя моральные уродцы из горкома комсомола? «Плавали, знаем!» Впрочем, не очень-то знаем, но все равно слышали про их «шведские семейки». И пошло оно все!..
Короче говоря, у меня было довольно бодрое и жизнелюбивое настроение. А в тот самый вечер я болтал на скамейке с девчонками-вожатыми из «малышового» отряда и они смеялись до слез. Иногда, совершенно случайно конечно, я бросал взгляд на ярко освещенное окно Любы. За белой шторкой виднелись две тени. Иногда они соприкасались головами, но тут же одна из них торопливо отодвигалась в сторону.
Я с блеском закончил очередной анекдот… Девчонки дружно и звонко засмеялись. Я увидел, как тень Любы привстала и через пару секунд с силой и едва ли не дребезгом захлопнулась форточка в ее окне.
Часам к одиннадцати, уже после пионерского отбоя, в наш лагерь пожаловали так называемые «местные». Это была толпа полупьяных ребят лет двадцати – двадцати пяти. Они отличались не столько осознанной агрессивностью, сколько пустой и бездумной наглостью. Редкие визиты местной шпаны не причиняли никому особых хлопот. «Местные» хорошо понимали, чем могут окончиться для них «шуточки» среди детей и сами усмиряли своих перебравших спиртного дружков.
Тут нужно заметить, что я не из тех людей, которые верят в собственную крутизну и ищут приключений. Более того, я охотно иду на компромисс почти во всех критических ситуациях, но совсем не потому, что не умею драться. Три года я ходил в боксерскую секцию и исправно колотил «грушу». Боксера из меня не получилось, но я научился не только наносить удары, но держать их.
В тот вечер, к собственному удивлению, я не пошел на компромисс с «местными»… После того, как я и нежеланные гости перебросились парой-тройкой, в общем-то, ничего не значащих фраз, началась драка. Теленок исчез… Теленок вдруг превратился в свирепого кабана, и этот кабан пошел напролом. Я не чувствовал боли и я не понимал за что я дерусь. Передо мной мелькали полутемные лица, смутные фигуры, а все звуки слились в невнятный гул. Шпана выбрала довольно правильную тактику – меня взяли в круг, то есть «местные» предпочли держаться от меня на расстоянии. О мою голову и плечи сломали пару кольев, но меня боялись. Кроме того, кольцо вокруг меня пусть и медленно, но все-таки редело…
Через несколько минут в центр драки бросилась директор нашего пионерлагеря – дородная, тридцатипятилетняя женщина, которую мы, лагерный молодняк, снисходительно называли «Тетка». «Тетка» смело пустила в ход свои кулаки. Конечно же, никто из «местных» ее не тронул – от «Тетки» бежали как от чумы. Затем появилась милиция… Эти ребята с дубинками всегда и повсюду опаздывали, но только не у нас. Во-первых, среди множества пионерских лагерей можно было познакомиться со смешливой пионервожатой или симпатичной воспитательницей, а, во-вторых, пусть и редко, но все-таки продемонстрировать перед ними власть над каким-нибудь простодушным, зазевавшимся хулиганом.
Я на всю жизнь запомнил, как двое ребят в синей милицейской форме обрабатывали дубинками здоровяка в рваной майке. Тот катался по земле, стараясь прикрыть руками голову и благим матом орал, что «первым начали не они». Но его никто не слушал…
В финале драки, точнее, в окончательном разгроме деморализованной шпаны, приняли участие даже поварихи. «Местных» немного побаивались за их шкодливые проделки и при первой же возможности спешили выказать им свою нелюбовь.
Первой повисла у меня на плечах Любочка… Она же и увела меня к себе. Остывал я медленно, неохотно и даже когда по телу стал пробегать крупный озноб я то и дело порывался встать и выйти на улицу.
Любочка вытерла мне лицо и перевязала голову – синяков и шишек было предостаточно. Любочка работала молча, только изредка бросая властные реплики: «Тихо ты, жеребец стоялый!» или «Я тебя сейчас сама стукну, кабан несчастный!»
Любочка очень сильно боялась, что меня заберут в милицию. Но меня не то что не искали, о моем существовании попросту забыли. Милиционеры грузили шпану в прибывшие на подмогу два «уазика» и жадно поглядывали в сторону кухни. А тем временем наша дородная «Тетка» о чем-то строго выговаривала усатому старшине. Тот скорбно кивал головой и со всем соглашался. После того как старшина согласился со всем на свете, не исключая и того, что он абсолютный болван, ему была вручена сумка с чем-то аппетитно булькающим и пахнущим. Посветлевший старшина заверил «Тетку», что «ничего подобного не повторится» и довольные милиционеры отбыли восвояси.
…А Любочка от меня просто сбежала. После того как я вернулся от «Тетки», где со мной была проведена душеспасительная беседа на тему «идиот, ты, что забыл, что здесь дети?», дверь комнаты Любочки оказалась запертой. Еще не остывший от драки «кабан» мог запросто разнести ее в щепки, но на двери висела записка: «Во-первых, меня нет дома и, во-вторых, пошел к черту, болван! Я же тебе уже сказала, сначала замуж, мой любимый».
Любочка могла прятаться только у своей подруги в соседнем лагере «Прометей». Я недобро хмыкнул и направился прямиком туда…
Дверь мне открыла подружка Любы Таня. Я сразу и довольно безапелляционно потребовал беглянку. Таня попросила подождать меня снаружи. Шел уже первый час ночи, начал накрапывать дождь. Я нервно курил, оглядывался по сторонам, и мне казалось, что сама природа вдруг решила подчеркнуть мою мрачную решительность в достижении желанной цели.
Любочка вышла на крыльцо в довольно бесстыдной ночной рубашке. От нее пахло свежей постелью и еще чем-то очень теплым и дразнящим. Любочка осмотрела меня с нескрываемым любопытством и откроенной насмешкой. Меня едва не передернуло от такого взгляда и не стоит ли удивляться тому, я попросту не выдержал подобного издевательства.
– Слушай ты, стерва, – сказал я, протягивая Любочке ее же собственную записку. – Ты хоть раз в жизни была замужем?
– А зачем?.. – по прежнему улыбаясь, спросила она.
– Затем, что никому ты не нужна!
Любочка засмеялась. Она хохотала так искренне, что я был готов снова броситься в драку. Но Любочка вдруг приникла ко мне всем телом и поцеловала в щеку, а потом в шею. Когда смех окончательно стих, она тихо шепнула мне на ухо: «Не будь идиотом. Ладно, мне тебя жалко и я согласна. Но завтра, понимаешь?.. Завтра!»
Она посмотрела мне в глаза. Глаза были огромными, близкими и сияющими.
– Завтра, завтра!.. – повторила Любочка. – Сегодня нельзя, любимый. И, пожалуйста, поверь мне, я не вру.
Любочка выскользнула из моих медвежьих объятий и повела меня за собой. В комнате, не смотря на протесты Тани, моя физиономия и плечи подверглись еще одному тщательному осмотру и перевязке по мере надобности. Потом меня безжалостно выставили за дверь, причем в этом приняла веселое участие и сама хозяйка комнаты.
Немного послонявшись по лагерю и наконец-то поняв, что приключения окончились, я поплелся в свою комнату…
Ночью я долго не мог уснуть и долго смотрел на полную луну. Нет, я не верил Любочке!.. Образно говоря, ее обещание было похоже на витрину магазина за толстым, бронебойным стеклом. Вас интересует наши товары, товарищ покупатель?.. Ну, так купите же их завтра. Но какое может быть завтра, если ты отлично понимаешь, что денег на вон то простенькое, но по твоим-то финансовым возможностям очень даже шикарное, колечко для невесты, не будет не только завтра, но и вообще никогда?..
Мне врезалась в память моя собственная мысль: «Я не люблю интриги мадридского двора. Я честный и порядочный теленок с большим сердцем. А меня тянут на «мадридский двор» с таким упорством, что я начинаю подумывать, уж не скотобойня ли это?»
Впрочем, уснул я все-таки с мыслью, которая начиналась с «значит, завтра…»
… Я был прав в своих сомнениях – «завтра» так и не пришло. Наши отношения с Любочкой были закончены, на этот окончательно по взаимному, так сказать, и молчаливому согласию сторон. Если раньше Любочка была всегда рядом со мной после любой ссоры, то теперь она просто исчезла. Нет, разумеется, Люба никуда не уехала. Но наши с ней встречи на территории пионерского лагеря вдруг стали носить эпизодический и очень краткий характер и такой что, честное слово, лицо незнакомца на улице могло бы подарить больше радости, чем наши безразличные физиономии. Спектакль был закончен. Именно в таких случаях подуставшие к финалу актеры поднимают руки и с некоторым облегчением коротко говорят: «Вот и все!..»
Я страдал?.. Нет! Я даже не чувствовал себя обманутым и уж тем более простофилей или доверчивым глупцом. Монолог, который звучал во мне, я мог бы выразить следующими словами: «Да уж действительно, к черту все!.. Я устал от выкрутасов Любочки больше, чем от проделок самого оголтелого пионера-проходимца Мишки Егорова. Жениться на такой стерве, это все равно что спать в обнимку с ядерной бомбой. Не успеешь оглянуться, как она окажется в постели с другим. Любочка наверняка будет рассказывать ему обо мне всякие пошлости. О-о-о!.. Все будет выглядеть как личная жизнь королевы. Королева – увы! – успела вступить в династический брак и она, как вы уже успели заметить, очень несчастна. Ах, пожалейте ее, сэр!.. Почему вы так робки? Смелее! Вас ждет не такая трудная победа. Тьфу, черт!.. Да пусть провалятся все бабы на свете!..»
Время шло и о попытке примирения с Любочкой не могло быть и речи. Иногда, натолкнувшись взглядом на ее хмурое лицо, я спрашивал себя, а что бы получилось, если бы я вдруг действительно сошел с ума и решил помириться с ней?.. Ответ напрашивался сам собой: Люба просто-напросто расхохоталась бы мне в лицо. Здесь я с облегчением вздыхал и искренне пытался выбросить из головы все мысли о Любочке. Но одна мысль все-таки оставалась – я не без удовольствия замечал, что день ото дня красивое лицо Любочки становится все более и более мрачным…
До конца последнего потока оставалось чуть более недели. Руководство пионерского лагеря решило блеснуть перед визитом наших шефов – высокого заводского начальства механического завода. После некоторых размышлений было решено поставить детский спектакль на революционную тему…
Тут стоит рассказать об одном мальчике из моего отряда. Его звали Сережа, это был полный, спокойный мальчик лишенный какого-либо эмоционального восприятия нашего солнечного и, в общем-то, довольно веселого мира. Речь Сережи была тихой, вкрадчивой, он словно пережевывал слова и находил в них какой-то особенный, одному ему понятный вкус и смысл. Этот странный мальчик ни с кем не ссорился и не дрался, он был всегда одинок, но настораживало не его одиночество, а то, что он совсем не тяготится им. Спорить с Сережей было не то что трудно, а практически невозможно. Мягко улыбаясь, он согласно кивал в ответ головой и как по полочкам раскладывал ваши аргументы, ну, допустим, «за». Потом он излагал свои доводы «против». Возражать ему было бесполезно, операция с разложением по полочкам повторялась (по-моему, этих полочек у юного поклонника ортодоксальной логики было бесчисленное множество) и вы опять налетали головой на каменную стену. Весь парадокс состоял в том, что логические доводы мальчика были, мягко говоря, не очень убедительны, а порой откровенно неумны. Но поражало его лицо!.. Оно не выражало ничего кроме спокойной удовлетворенности. Сереже было глубоко безразлично продолжите ли вы беседу с ним или поспешите ретироваться. Эмоциональная подоплека спорного вопроса (ну ведь взялся же откуда-то этот вопрос, черт бы его побрал?!) совершенно не интересовали мальчика. Короче говоря, Сережа был хроническим победителем и, не скрою, я всегда с удовольствием обыгрывал его в шахматы. Но однажды я проиграл… Разбор шахматной партии привел меня в ужас: оказывается, я должен был проиграть эту партию, едва сделав первый ход!..
Так вот, пионер Сережа написал пьесу про «комиссаров в черных кожаных тужурках». Я не помню точно содержания пьесы, но, кажется, красные командиры то и дело расстреливали врагов революции по ходу ее действия, а потом долго и напыщенно говорили о революционной законности и справедливости.
Любочка, как старшая пионервожатая, взялась за техническое обеспечение спектакля. Она привезла из города куртку из «чертовой кожи» и очень похожий на настоящий маузер. Ставить пьесу было, конечно же, поручено мне, как самому низшему руководящему звену, обладающему минимумом педагогических познаний.
Да-да, я все-таки не был строгим начальником!.. Дети весело бегали по сцене и, едва взяв в руки тетрадку с текстом своей роли, тут же норовили стукнуть ей по голове своего соседа. Только один Сережа, – автор спектакля – как сфинкс, сидел в первом зрительском ряду и снисходительно улыбался, поглядывая на играющих ровесников.
Особенной популярностью у подрастающего поколения пользовались овеянные легендарной славой черная комиссарская куртка и маузер. Маузер был тяжел (его создатель ухитрился залить в деревянную рукоятку свинец) и прекрасен. Стоило нажать на его курок, и он издавал резкий щелчок.
В конце концов, веселая возня и борьба за обладание «революционным» оружием истощили мое терпение. Я поспешил установить некое подобие порядка, и мы приступили к репетиции. Диалоги учились по ходу действия. Но уже вскоре я вынужден был прекратить наш театральный урок, дело в том, что наш главный герой – облаченный в черную куртку Петя Иваницкий – то и дело направлял оружие на своих ближних. Он совсем не считался с тем, «свой» ли перед ним или «беляк» и постоянно издавал победоносное «бах-бах!..» Веселый и добрый Петя, став комиссаром, вдруг почему-то стал испытывать страстное и парадоксальное желание пристрелить любого из своих многочисленных друзей.
К явному неудовольствию Пети я заменил его другим. Этот другой, не менее веселый и подвижный, конопатый Сашка, едва почувствовав на своих плечах «груз революционной ответственности» в виде черной куртки из «чертовой кожи», не менее рьяно взялся за «уничтожение» своих ближних. Не предусмотренное сценарием «бах-бах!» то и дело прерывало действие. Я снова вмешался. На этот раз «революционная» куртка была предложена анемичной худенькой и скромной до слез Анечке. К моему безмерному удивлению облаченная в «чертову кожу», Анечка тут же «пристрелила» Петьку и Сашку. Девочка победоносно улыбнулась и дунула в ствол маузера.
За один час я сменил пятерых «комиссаров», но все было без толку. Куртка из чертовой кожи каким-то магическим образом превращала веселых, добрых и смешливых детей в хладнокровных карателей. Конечно же, это была только игра… Но ее действие повторялось с механическим постоянством маятника и мне стало немного страшно. Вразумить и наставить детей на путь истинный не смогли даже подзатыльники. Я ругался и топал ногами…
Неожиданно сзади, за моей спиной, раздалось очередное громкое «бах!». Дети громко рассмеялась. Я оглянулся… Очередной «комиссар» виновато улыбаясь, смотрел на меня наивными, васильковыми глазами. Понимаете?.. Меня больше не было. Я – руководитель этого балагана и безусловный авторитет – был «убит» очередным «комиссаром».
Мой крик был похож на вопль. Я вытряхнул «комиссара» из куртки и послал всех к черту. Дети охотно разбежались в разные стороны. Лишь автор спектакля Сережа, сохраняя неизменное чувство собственного достоинства, направился медленным шагом в сторону кухни. Юному дарованию требовались дополнительные калории, а толстые поварихи никогда не отказывали ему в горке макарон украшенной сверху парой котлет. Сережин классический ум вызывал у работниц кухни некое двоякое и парадоксальное чувство, это было уважение и жалость.
Только тут я заметил Любочку, она стояла внизу, немного сбоку сцены и смотрела на меня с холодным любопытством.
– Ты просто дурак, – громко сказала она.
Я обозвал Любочку хладнокровной стервой.
– Импотент и сволочь! – быстро ответила Любочка.
У нее побледнели губы, а глаза стали глубокими, как темные осенние озера.
Разумеется, я не был импотентом. Может быть, во мне было больше физических сил и желания, чем у кого бы то ни было. Но я всегда жалел Любочку и не хотел оскорбить ее. Я жалел ее по-детски наивно и так искренне, как никого еще. Все мои притязания на близость с ней были, конечно же, просто смешны. Почему?.. Да потому что я хотел чего-то несоизмеримо большего. Закомплексованный дурак!..
Я обозвал Любочку «холодной гадюкой» и запустил в нее курткой. Следом полетел маузер.
Любочка подняла куртку и набросила ее себе на плечи. Я не видел ее лица. Она отвернулась и пошла прочь. Она шла медленно, словно раздумывала о чем-то. Потом Люба резко оглянулась и вскинула маузер…
Между нами было не меньше двадцати метров. Но мне вдруг показалось, что темный ствол маузера всплыл буквально возле моего лица. Там, за ним я увидел прищуренный темный глаз с длинными иглами ресниц.
– Сам ты гад!.. – тихо и с ненавистью сказала Любочка.
Я как завороженный смотрел на ствол маузера и неожиданно понял, что сейчас умру. Это было секундное сумасшествие, но оно было настолько реально, что меня охватил животный ужас. Я попятился и опрокинул стул.
– Гад! – повторила Любочка.
Сухо щелкнул курок… Темнота в стволе маузера ожила. Темнота бросилась на меня, и меня не стало… Не стало только на одно мгновение, а потом в глаза брызнул нестерпимый солнечный свет. Отдаленно это чем-то напоминало состояние человека вынырнувшего с большой глубины.
… Любочка стояла, опустив маузер и смотрела на меня полными ужаса глазами. Когда я с руганью срывал с нее куртку, я вдруг почувствовал, как бессильны и вялы ее руки, а сама она едва держится на ногах.
Я не помню, что я говорил Любочке, но не думаю, что это помнит и она. Все происходило как в тумане. Я выбросил в кусты маузер и куртку и ушел…
Любочка пришла ко мне после отбоя. Я лежал, отвернувшись к стене, и обводил пальцем большую розу на обоях. Любочка села на кровать и погладила меня по голове. Я молчал.
Любочка тихо засмеялась и нагнулась ко мне.
– Слушай, кабанчик, перестань злиться, пожалуйста, – как никогда ласково шепнула она. – Кстати, я не сержусь на тебя уже целых три часа.
Слова Любочки были настолько веселы, обыденны и глупы, что я не выдержал и грубо оттолкнул ее. Если бы она встала и ушла, я побежал бы за ней следом. Но не думаю, что я стал бы умолять Любочку остаться со мной, рухнув перед ней на колени, или вдруг меня потянуло на какой-либо горячечный монолог полный мольбы и самоунижения. Совсем нет, я бы просто взял ее на руки и никуда не отпустил. Поэтому я смело оттолкнул ее еще раз.
Любочка не перестала смеяться. Ее руки гладили меня по голове, плечам, груди, животу… Руки были настолько бесстыдными и горячими, что я чуть было не заржал от охватившего меня желания.
– Пошли со мной, лодырь толстый! – сквозь тихие слезы и смех шептала Любочка. – Ты же знаешь, что я ни за что не уйду, и только поэтому издеваешься. Я убью тебя когда-нибудь!.. Сволочь, гад!.. Ты же мне каждую ночь снишься. Вчера отравиться хотела… А потом думаю, а ты-то как без меня?.. Ты же пропадешь! Тебя же каждую минуту, каждую секундочку любить надо. Любить так, чтобы ты сам себя забыл, чтобы ты в белый и чистый лист превратился, а потом вдруг взглянул на самого себя и понял, какой же ты болван на самом деле. Я докажу тебе это… Пойдем ко мне, и я загрызу тебя, теленочек. Миленький мой, солнышко мое!.. Ведь таких как я, не бросают. Бросаю всегда я и никогда меня. Что ты без меня?.. Да ничто. Ноль без палочки. Но ты постоянно что-то корчишь из себя и если ты прикажешь мне умереть, я умру за тебя с великой радостью. Я отдам тебе все и ничего не попрошу взамен. Кстати, если ты сейчас же не встанешь, я откушу тебе ухо!..
Смешно!.. Слова Любочки вызывали во мне то действительную обиду, то я просто изображал что-то похожее на нее. Смешно!.. Я был готов легко забыть настоящую обиду и выставить напоказ мнимую. Это была игра, но игра странная: то она было похожа то на что-то светлое и доброе, то снова и неожиданно становилась опасной и жестокой. Словно мы шли, взявшись за руки, над бездной…
Скоро наша тихая возня и смех вызвали недовольное ворчание моего соседа по комнате. Мы притихли, но не больше чем на полминуты. Я попытался поцеловать Любочку, но Любочка отстранялась и дразнила меня. Возня возобновилась с новой силой, и на этот раз что-то шептал уже я…
Мы пошли к Любочке… Первый раз все произошло глупо и неумело. Потом мы лежали, прижавшись друг к другу и смотрели на темный, ночной дождь за окном. Наверное, это было похоже на изгнание из рая. Вокруг нас был огромный мир, но он был пуст и в нем существовали только мы.
То первое, неумелое и животное, не разрушило нас… Страсть то вспыхивала с новой силой, то уходила после полного опустошения, но уже существовало еще что-то огромное, что было несоизмеримо выше и важнее этой страсти.
Дождь кончился… Мы лежали и молча смотрели друг на друга. В глазах Любы было столько любви, нежности, чувства вины и огромной радости что это просто не могло не вызывать улыбки. Я не знаю, как я сам выглядел в ту минуту, не знаю, как я смотрел на Любочку, но она вдруг рассмеялась и сказала: «Боже мой, Боже мой, да какой же ты еще теленочек!» Она гладила меня по голове, смеялась, целовала мои глаза, и я действительно чувствовал себя последним дураком озабоченным лишь одной страстью. Когда спадала очередная волна, я искал носом плечо Любы, натыкался на него и замирал. Волосы Любы пахли волшебным, а теплая кожа немножко духами и еще чем-то теплым и совсем-совсем родным. Мне еще никогда не было так хорошо и спокойно на душе. Лишь где-то там, в самой ее глубине тлело едва ощущаемое чувство вины. Чувство вины не перед Любочкой, а… я даже не знаю, как толком объяснить его… это чувство было похоже на прощание. Оно не вызывало боли. Я знал, что это чувство уйдет, что оно не останется со мной навсегда… Это было прощание с детством.
Утром я сжег куртку из чертовой кожи. Я думал о том, насколько хрупок человеческий мир, как ветки, которые я ломал для костра и я никак не мог понять, почему человек так беззащитен… Нет, не слаб, а именно беззащитен. Человек может казаться сильным другим людям, самому себе, но так ли много все это значит? Наверное, человек похож на крохотный росток. Росток может проломить асфальт, но в то же самое время его легко растоптать. Я ничего не понимал. Я не понимал, что может защитить нас от той же куртки из «чертовой кожи». А ведь она, эта чертова куртка из «чертовой кожи», была значительно страшнее любой внешней силы, потому что она разрушала изнутри. Человек в куртке из «чертовой кожи» становился другим человеком, если оставался им вообще…