В закрытом гарнизоне. Книга 3
- -
- 100%
- +
– Вырежу, – решительно говорит док, и я ему верю.
Саня по специальности хирург и страдает патологической страстью ко всякого рода операциям. С год назад он удачно вырезал в море аппендикс боцману, виртуозно вскрывает скальпелем панариции и фурункулы и всегда активно ищет, на ком бы еще попрактиковаться.
– Ладно, я пошутил, – угадав мои мысли, ухмыляется док. – Если что, они выйдут сами, потому как мелкие.
После этого он извлекает из шкафа объемную зеленоватую бутыль с намалеванным на наклейке черепом с костями и надписью «spiritus us т», отливает немного в мензурку и ссыпает туда гайки.
Порядок, – бормочет он, затыкает мензурку пробкой, затем убирает бутыль, натягивает на себя куртку, с надписью «начальник медслужбы» на боевом номере и, прихватив мензурку и наш боржом, насвистывая, выходит из амбулатории.
Спустя минуту чмокает дверь и в проеме возникает КГДУ-1, капитан-лейтенант Вася Белякин.
– Привет, Валер, ну и парилка, а где наш эскулап? – кивает на пустое кресло.
– Ушел к интенданту.
– Вечно болтается по лодке, хрен его поймаешь, – недовольно брюзжит Вася.
– А что нужен?
– Ну да, хотел после вахты позагорать.
– Так в чем вопрос, давай, – киваю я на стоящий в углу кварцеватель.
Саня переступает высокий комингс, стаскивает с себя всю одежду и, увенчав лицо защитными очками, укладывается под аппаратом на кушетку.
Я щелкаю включателем, помещение наполняется синим светом и в воздухе чувствуется характерный запах.
– Озон расщепляется, лепота – сладко зевает Вася, забрасывает руки за голову.
– Ты ж смотри, не больше десяти минут, а то сгоришь, – киваю я на висящий над столом хронометр и перебираюсь в изолятор.
– А представляешь, Валер, вот вернемся мы из автономки, сдадим лодку и двинем всем экипажем в санаторий, в Крым, – мечтательно говорит Белякин. – А там красота, синее море, пальмы и все такое. Я надену белую форму, прицеплю кортик и вечером на набережную. Закадрю самую красивую телку и в кабак. Она конечно спросит, откуда у тебя такой загар? А я – да так, отдыхал на Бермудах детка. Представляешь?
– Ага, отвечаю я, – усаживаясь на койку, – представляю.
– Ну а потом…, – бормочет Вася и издает могучий храп.
Я тоже зеваю, приваливаюсь к переборке и начинаю клевать носом.
Мне грезится Крым, пальмы и жующие траву телки.
– А-а-а! – нарушает тишину душераздирающий вопль, я вскакиваю, врезаюсь башкой в верхний кронштейн и впрыгиваю в амбулаторию.
В ее слепящем мареве, носится орущий Вася издавая запах пригоревшего бифштекса.
Я вырубаю кварцеватель и на мгновение слепну.
Потом откуда-то возникает док, амбулатория сотрясается от матов и в его руках извивается очередной желанный пациент.
Стонущему Васе дается чарка спирту, пострадавший укладывается на кушетку и густо намазывается какой-то маслянистой гадостью.
Не ной! – сдергивает у него с глаз очки Саня, и мы заходимся в гомерическом хохоте.
Под ними два пятна незагоревшей кожи и Вася напоминает гуманоида.
– Красаве́ц! – довольно чмокает губами док, – давай топай в каюту, завтра будем делать операцию.
– Какую на хрен операцию? – пугается каплей.
– Пластическую, – значительно изрекает Саня, – давай, давай, топай.
На следующий день в старшинской кают-компании мы дружно лепим пельмени. Здесь практически все свободные от вахты, радостные и оживленные.
В центре, в громадном алюминиевом лагуне накрученный кокшей фарш из двух сортов мяса – говядины и свинины, сюда же, мо мере надобности его помощниками доставляются с расположенного рядом камбуза сотни аккуратно выдавленных тонких кружков теста, на которые вестовые шлепают ложечками начинку, а «док» впечатывает в каждый сотый, выкупанную в спирте гаечку.
– Хорошее дело пельмени, – топорщит казацкие усы зам, ловко залепляя очередное гастрономическое чудо. – Только чебуреки лучше. (Он родом из Баку и обожает кавказскую кухню).
– А че такое чебуреки, товарищ капитан 2 ранга? – интересуются сразу несколько моряков.
– Да те же пельмени, только вот такие, – распяливает он все пять пальцев. – И их варят в кипящем масле.
– Это ж надо, – шмыгает носом кто-то из мичманов. – Может налепим и чебуреков.
– Не, – отрицательно вертит бритой башкой кок. Там совсем другая технология.
В обед в обеих кают-компаниях то и дело раздаются взрывы смеха. Вкусившие призовой металл с гордостью демонстрируют его вестовым и те вручают счастливчикам желанную воблу.
Не обходится и без юморных казусов. Механик давится одним из сюрпризов и его бережно отпаивают компотом, а встревоженный интендант сообщает о перерасходе воблы.
– Ничего, не обеднеешь, – довольно изрекает командир. – На вот тебе еще одну гайку. И все весело хохочут.
Примечания:
рундук – подкоечный шкаф для хранения личных вещей на корабле.
«дизеля» – дизель-электрическая подводная лодка (жарг.)
«приписной» – офицер, мичман или матрос, приписанный к экипажу на время плавания (жарг.)
КГДУ – командир группы дистанционного управления
«кокша» – ласковое название кока на лодках. Бывает и второе, но матерное (жарг.)
Саргассово море. Ноябрь 1980
«Военные и Муза»
Ночь. Северная Атлантика. Где-то у Азорских островов. Борт дизельной подводной лодки класса «Танго».
Из полуоткрытых дверей кают доносится разноголосый храп, убаюкивающе жужжат дроссели люминесцентных ламп, монотонно гудит корабельная вентиляция.
Изредка хлопнет переборочный люк, по стальным намолам шустро пробежит кто-нибудь из команды, и снова сонная тишина.
Но подвахтенные спят не все.
В лодочном медизоляторе, являющимся одновременно своеобразным морским клубом, как обычно собрались несколько офицеров. В отличие от других, предпочитающих на досуге чего-нибудь почитать, сразиться в традиционные на флоте нарды, или послушать под гитару пение доморощенных бардов, все они поклонники Музы и уединились для своего рода поэтических чтений.
Флотские тем и отличаются от сухопутных, что в значительном своем большинстве, являются неисправимыми романтиками, хотя и тщательно это скрывают.
Первый и общепризнанный, корабельный доктор и майор медицинской службы Яков Павлович Штейн, который грешит этим делом еще с лейтенантских времен, не раз публиковался во флотской «На страже Заполярья» и мечтает издать свой сборник. Все стихи у него лирические и посвящены морю.
В отличие от Штейна, второе местное «светило» – старший лейтенант Хорунжий, он же командир дивизиона живучести, пишет только юмористические пасквили, которые очень веселят команду и на пару лет задержали его продвижение в звании.
Ну, а третьим оказывается прикомандированный на поход в качестве командира БЧ-3, капитан-лейтенант Лунев, большой поклонник Гете, и других зарубежных классиков.
Собравшись в очередной раз у «дока», так заглазно называют Яков Палыча, вся троица удобно располагается на клеенчатой кушетке и двух разножках у штатного столика, с парящим на нем в подстаканниках изготовленным по северной рецептуре пунша, включающего в себя крепко заваренный чай, с небольшим количеством сахара и ректификата.
Для начала все отхлебывают по глотку, настраиваются на лирику и слушают очередной перл Хорунжего, который комдив не так давно накропал у себя в каюте.
– Называется «Знай и умей», – обводит он всех глазами, откашливается и начинает читать, подчеркивая ритм взмахами громадного кулака.
Гальюн на лодке это дело,Он хитро сделан и умело,А чтобы вам туда сходить,Все нужно толком изучить.Как действует система слива,Что так опасно говорлива,И для чего в ней клапана,Манометр, датчик и фильтра.Когда и как педаль нажать,Чтоб к подволоку не попасть,В момент интимный некрасиво,И выглядеть потом плаксиво.Любой моряк, придя на лодку,Обязан сразу, за два дня,Знать все устройство гальюна,И лишь потом ходить в моря.Ну, а не знаешь, будет плохо,Тебе все это выйдет боком,На первом выходе твоем,Ты попадешь впросак на нем!– Ну, как для начала? – отхлебнув глоток из подстаканника, интересуется пиит.
– Да вроде ничего старшой, давай, валяй дальше, – благодушно кивает минер.
– Даю, – набирает тот в грудь воздуха
Однажды к нам с Москвы, из штаба,Один начальник прибыл рьяный,Второго ранга капитан,А в поведении болван.Молол какую-то он лажу,Спесив был и не в меру важен,Всем офицерам стал хамить,Решили гостя проучить.Хоть был москвич в высоком чине,Не знал он свойств всех субмарины,Ел, пил, в каюте много спал,И в нарды с доктором играл.хитро смотрит Хорунжий на Штейна.
– Не отрицаю, было, – скромно улыбается майор, – а почему нет? Продолжай. Хорунжий кивает и декламирует дальше.
Но рано утром, ровно в семь,Он нужный посещал отсек,Где в командирском гальюне,Сидел подолгу в тишине.Вот и решили мореманы,Устроить с ним одну забаву,Чтоб лучше службу понимал,И их «салагами» не звал.Баллон наддули в гальюне,На два десятка атмосфер,А все приборы «загрубили»,И вентиляцию закрыли.Вот снова утро и на «вахту»,Идет неспешно наш герой,Вошел в гальюн и дверь задраил,Стальную, плотно за собой.Затих. Вдруг раздалось шипенье,И в гальюне все загремело,Затем раздался дикий крик,И мы в отсеке в тот же миг.Открыли дверь, там на «толчке»,Лежит москвич, ни «бе» ни «ме»,Весь мокрый, чем-то он воняет,И лишь тихонечко икает.Часа два в душе его мыли,И уважительны с ним были,Чтоб понял этот идиот,Здесь не Москва – подводный флот!с чувством заканчивает старшин лейтенант и впечатывает кулак в крышку стола.
Приборы с пуншем весело подскакивают, и он гордо оглядывает слушателей.
– Ну что, тут сказать, – помешивает ложечкой в своем, минер. – Мне лично понравилось. Вполне здоровый военный юмор. И рифма вроде ничего.
– Слыхал свежее мнение? – толкает Хорунжий в бок доктора. – Ну, а ты что мыслишь?
Да то же что и раньше, – саркастически улыбается Штейн. – Кончай продергивать начальство, для тебя это однажды уже хреново кончилось.
А мне по барабану, – обижается комдив, – у нас демократия, буду продергивать, кого хочу, хотя бы того же Горбачева, мать его за ногу.
Да-а, герой, – восхищенно тянет доктор. – Кстати, Семен Федорович, обращается он к минеру, – желаешь узнать, почему этот тридцатилетний вюношь так и застрял в старших лейтенантах?
– Можно, если не секрет, – благодушно гудит капитан-лейтенант
– Да, ладно, Палыч, чего старое вспоминать, – прихлебывает пунш Хорунжий.
– Он имел несчастье подшутить над адмиралом, – делает круглые глаза доктор. – А ну-ка, барзописец, тисни это творенье!
– Отчего же, можно, – отвечает комдив и решительно шевелит плечами – А обозвал я его «Смерть шпионам».
– Во как! Одно название чего стоит! – поднимает вверх палец доктор.
Стоит у трапа с автоматом,Матрос в канадке, вахту бдит,Вдруг видит, «волга» подъезжает,В ней хмурый адмирал сидитдекламирует первый куплет Хорунжий и у Лунева в глазах возникает смешинка.
Выходит важно из машины,Перчаткой утирает нос,– Ну что, ракеты погрузили?Матросу задает вопрос.Так точно, все давно уж в шахтах,В ответ ему матрос сказал,Как доложить о Вас по вахте?Товарищ вице-адмирал.Что ж ты дурак, мне открываешь,Тот государственный секрет,Вдруг я шпион, а ты болтаешь!Промолвил адмирал в ответ.Громы́хнул выстрел автоматный,Матрос наш сплюнул и сказал,– Ты посмотри, какая сволочь,А видом, вроде адмиралзаканчивает стихотворение старший лейтенант и победно оглядывает слушателей.
– Однако, – сдерживая улыбку, хмыкает Лунев. – Случай прямо скажу, из рук вон выходящий.
– Вот-вот, – ерзает на кушетке доктор. – То же подумали и в Особом отделе, когда кто-то притащил чекистам экземпляр этого творения, его, кстати, многие переписали. Вьюношу, – кивает он на Хорунжего, – взяли за жопу и туда. – Это, мол, идеологическая диверсия! Потом подключился политотдел и доложили командующему. Он, кстати, был вице-адмирал. Ну и зарубили шутнику очередное воинское звание. Что б служба раем не казалась.
– Даже не знаю, что и сказать, – разводит руками капитан-лейтенант. – Хотя написано забавно и чем-то походит на стихотворный анекдот. Я думаю, Евгений, тебе надо больше читать классиков, ну там Пушкина, Блока.
– Читал, – кивает Хорунжий. – Пушкин он и есть Пушкин, а вот Блок мне не понравился. Написал на его вещи пару пародий. Хотите послушать?
– Валяй.
В соседнем доме окна жолты,Видать не моют их жильцы,Скрипят задумчивые бо́лты,А с ними гайки и шплинтыгнусаво завывает старший лейтенант и хитро поглядывает на соседей.
– Или вот, – вскакивает он с разножки
Ночь, улица,Фонарь, аптека,Таблетка —Нету человека!и поочередно тычет пальцем в подволочный плафон, шкафчик с лекарствами и почему-то доктора.
– М-да, – переглядываются майор с капитан-лейтенантом. – Талант, несомненный талант!
– А вы думали? – солидно изрекает комдив и усаживается на жалобно скрипнувшую под ним разножку.
– Ну а теперь, Яков Павлович, давайте немного лирики, – говорит мечтательно Лунев и подливает себе пунша.
– Хорошо, – щурит выпуклые глаза Штейн, слушайте.
Где-то в Южных морях,Каравеллы Колумба,Синь морскую пронзая,К горизонту летят.И поет в парусах,Свежий бриз, налетая,Волны плещут за бортом,Ванты тихо звенят.Хорошо кораблям,На бескрайнем просторе,Уноситься вперед,За своею мечтой.Горизонт убегающий,Ветер и море,И в кильватере сзади,Пенный след за кормойзаканчивает он, и все некоторое время молчат.
– Да, красиво, – нарушает первым тишину Хорунжий. – При бризе под парусом всегда здорово, одно слово, романтика. Не то, что у нас, сирых, плывем словно в валенке. А ну, давай, тисни еще
– Можно, – улыбается доктор. – Теперь про нас, – и снова читает.
Бескрайняя Атлантика, ночь, океан.На небе мириады звезд мерцают,Под ними лунная дорога,Блестит, у горизонта тая.А посреди дороги, той,Стуча чуть слышно дизелями,Крадется лодка, словно тень,Покой вселенский нарушая.Давно видать в морях она,Покрыта рубка ржи налетом,Погнуты стойки лееров —Пучин таинственных работа.В надстройке мрак и тишина,На мостике ночная вахта,Команда изредка слышна,С центрального, и вниз, обратно.Стоим у выдвижных, молчим,Озоном дышим, жадно курим,Как мало нужно для души,Подводным людям.
– Хорошо, очень хорошо, – проникновенно смотрит на майора Лунев. – Чем-то напоминает морские стихи Байрона.
– Да ладно тебе, Семен Федорович, – смущается Штейн. – Куда мне до него. Почитай нам лучше что-нибудь из Гейне.
– С удовольствием, – улыбается минер, на минуту задумывается и негромким голосом декламирует
Горные вершиныСпят во тьме ночной,Тихие долиныПолны свежей мглой;Не пылит дорога,Не дрожат листы…Подожди немного —Отдохнешь и ты.– Здорово, всего несколько строк, а какая сила, – почему-то шепотом говорит Хорунжий. – Семен Федорович, а можно еще?
– Отчего же, можно, – отвечает Лунев, и в тиши изолятора снова звучат вечные стихи Гейне, Байрона и Петрарки.
Ночь. Мерцающие стрелки часов на переборке подбираются к трем.
Кругом спящая Атлантика и три военных человека с Музой.
А может так и надо?
«Месть»
Лежи, лежи, Васька, – попыхивая зажатой в углу рта беломориной и щуря от дыма светлые глаза, ласково потрепал борова по сытому загривку Витька.
– Хру-хру, – сонно ответил Васька и лениво пошевелил лопухами ушей.
– Нравится, курва, – ухмыльнулся Витька, в очередной раз макнул в стоявший рядом пузырек с тушью, связанные ниткой иголки и наколол на необъятном заду борова последнюю букву.
– Лепота, – довольно поцокал он языком, и протер свое творение смазанной маслом ветошью.
«Капитан-лейтенант Пузин», жирно синела в ярком свете забранных сеткой потолочных фонарей, свежеисполненная наколка.
Такие вот дела, товарищ капитан – лейтенант, ловко отсрельнул бычок Витька в стоящий у стены обрез, и послал вслед ему на удивление точный плевок.
Вновь испеченный капитан – лейтенант снова довольно хрюкнул, тяжело перевалился набок и издал богатырский храп.
– Во-во, отдохни пока, – ласково сказал Витька и сделал небольшой глоток из стоящей рядом с пузырьком шильницы.
Не так давно старшина первой статьи Витька Бугров – весельчак, художник и балагур, служил на одной из флотилийских лодок, прошел две автономки и был на неплохом счету. Но сгубила его пагубная страсть к самоходам и прекрасному полу.
В один из субботних вечером, когда вся команда смотрела «фильму», Бугров зашел в каптерку, переоделся в свою дембельскую форму, и, нацепив на рукав шинели самолично изготовленную повязку «патруль», беспрепятственно покинул, парящую в заливе плавказарму.
Через полчаса, весело напевая что-то себе под нос и любуясь сполохами играющего на небе северного сияния, лихой старшина беспрепятственно миновал КПП режимной зоны и весело заскрипел хромачами, в сторону заманчиво мигающих огней гарнизонного поселка.
Там, у синеющего в центре замерзшего озера, где под звуки музыки раскатывали на коньках смеющиеся пары, он довольно быстро познакомился с молодой смазливой дамой, муж которой болтался где – то в Атлантике, и та пригласила моряка к себе домой, скрасить ее безрадостное существование.
Затем было вино, Витька читал стихи и взасос целовался с хозяйкой, а потом бурный секс с весьма искусной в этом деле прелестницей, завершившийся крепким здоровым сном.
Утром же, на подъеме флага, что является святым для любого военного моряка, отцы-командиры обнаружили отсутствие одного из старшин и разразились праведным гневом.
– Найти этого недоноска! Немедленно!! – разорялся перед замершим на пирсе строем, молодцеватый командир и яростно сучил ногами.
– Помощник! – заорал он на Пузина. – Берите с собой замполита, всех начальников этого лишенца и доставить его сюда живым или мертвым! На розыски час! Время пошло! – и взглянул на свои «командирские».
– Е-есть, товарищ капитан 1 ранга! – выпучил глаза Пузин и кивнул замполиту, – потопали!
Проводив взглядом рысящих в сторону КДП офицеров, командир рявкнул, – всем вниз! И сотня морских организмов загремела сапогами по трапу.
– Смир-рна!! – заголосил на надстройке перепуганный верхневахтенный в канадке и с заиндевевшим автоматом, когда командирская нога ступила на узкий обвод лодки.
– Вольно, мать вашу! – пробубнил тот, исчезая в темном зеве рубочной двери.
– Кар – кар! – радостно орали вверху бакланы и орошали своим гуано черный корпус.
– У-у-у! – хрипло вторил им ревун, вползающего в узкость подводного крейсера.
– Ну, падла, зашибу, – отворачивая от жгучей поземки лицо, – хрипел рысящий впереди «розыскников помощник. – В дисбат, в дисбат этого супчика, вприпрыжку несся за ним замполит. И только механик и «комдив раз» (непосредственные начальники Бугрова), молча месили ногами хрупкий снег.
В том, что они найдут нарушителя, сомнений не было. Во все стороны от базы, на сотни километров простирались перемежающиеся тундрой сопки, с продутыми ветрами замерзшими фьордами, и самоход был возможен только в поселок.
И так бы все и осталось, как говорят «в избе», если бы на беду, офицеры не столкнулись на выходе из КПП с самим командующим.
Тот катил на персональной «Волге» в штаб, был с утра не в духе и искал, кого бы разнести.
– А ну-ка стой, – качнул он золотым позументом фуражки, и пожилой водитель, плавно остановил машину.
– Товарищи офицеры! – прорычал вице – адмирал, и вся четверка бодро зарысила к нему.
– Никак Пузин? Куда это вы спозаранку? – подозрительно оглядел евших глазами начальство офицеров.
– Так что у нас «чп», товарищ адмирал! – сразу же самозаложился замполит и, сделав шаг вперед, – вскинул к виску руку. – Вот у него, – кивнул на механика, – исчез старшина. Мы направлены на розыски.
После этого началось «избиение младенцев» и самое ласковое что проорал, дрожа щеками адмирал, было «отдам под суд, сгною», и «вы не моряки, а танкисты!!»
Затем командующий несколько успокоился, потребовал срочно направить к нему для уестествления командира, и, пробурчав на прощание «мудаки», лихо укатил в штаб, решать стратегические задачи.
– Ну и сука ж ты, замполит, – вызверился на капитана 3 ранга механик. – Теперь шило будешь пить только с кипятком. И смачно харкнул в снег.
– Так, Петрович, – не обращая на него внимания, морозно выдохнул Пузин, обращаясь к бледному комдиву. Давай назад, обрадуй командира, а мы в поселок.
Потом снова хрип дыхания, перемежающиеся порывами ветра маты и секущая лицо поземка.
С помощью всезнающего гарнизонного коменданта, у которого было множество осведомителей среди офицерских жен, Бугрова нашли и повязали довольно быстро.
– Пшел! – выдал ему здоровенного пенделя помощник, Витька кубарем загремел по лестнице и через час предстал пред светлые очи командира.
Впрочем, были они далеко не светлые (после полового акта у адмирала) и командир принялся мордовать старшину по полной программе.
– В самоходы у меня ходить! – вскочил он в центральном со своего кресла и хряп – хряп, – содрал с Витьки старшинские лычки.
– Чужих баб, трахать?! – поднес к Витькиному носу кулак. – Сгною! Старпом, пиши записку об арестовании!
Спустя еще час, облаченный в робу и распоясанную шинель с сапогами, бывший старшина, утирая сопли, понуро брел на гарнизонную гауптвахту в сопровождении безмятежно насвистывающего Лузина.
– Топай, топай, лишенец, – время от времени подгонял каплей арестованного и лапал руками болтающуюся у колен кобуру
– Однако! – ознакомившись с предъявленным ему литературным перлом старпома и выслушав короткий Лузина, восхитился помощник коменданта. – Однако! – повторил он и посадил Витьку в одиночную камеру без выводки.
А после отсидки, где Бугров немеряно занимался строевой и зубрил уставы – все в воспитательных целях, начальство посовещалось (флотские командиры орут много, но вообще-то отходчивы), решило не губить молодую жизнь и вместо дисбата списало Бугрова на бербазу. Что б служба раем не казалась. А там его, как достаточно грамотного и поднаторевшего во флотских науках, определили в свинарник, к самому мичману Осипенко. Весьма колоритной и влиятельной личности.
– Тэ-экс, встретил вновьприбывшего, сам похожий на хряка, начальник подсобного хозяйства. – Теперь у тебя будут самоходы только к чушкам, усек? – и пристально на него воззрился.
– Ага, – сглотнул застрявший в горле ком Витька и с готовностью кивнул чубатой головой.
Вечером, когда мичман, загрузив в личные «жигули» очередного молочного поросенка, убыл на банкет к очередному начальнику, местные аборигены, все как на подбор «Тофики» и «Рафики», решили прописать бывшего старшину в кубрике и надавать ему банок.
Но не тут-то было. Здоровенный турбинист раскидал всех по углам, а самому старшему прилюдно набил морду, в воспитательных так сказать целях.
Наутро об этом узнал Осипенко и тут же пригласил новичка к себе в кондейку.
– Могешь, могешь, – ласково потрепал он Витьку по плечу. – А то распустились, понимаешь азияты. Будешь у них старшим. И чуть что, сразу в морду. Оне токо это и понимают.
– В морду так в морду, – пожал плечами Витька и вплотную занялся воспитанием вверенного ему личного состава. А поскольку еще с курсантских времен знал, что работа делает из обезьяны человека, заставил пахать свободолюбивых сынов гор и степей, с подъема и до отбоя.
– Вах, какой злой натшальнык, перешептывались те между собой. – Травка не курыт, по маме ругаится. Сапсем шайтан, падла.
Через месяц свинарник блестел как котовы яйца, а его питомцы усиленно набирали вес и плодились.
– Могешь, могешь, – сказал мудрый Осипенко и на широких плечах Витьки снова зазолотились старшинские лычки.
Впрочем, дослуживать в свиной компании он не собирался и сразу же накатал рапо́рт командованию. Мол, так и так – исправился, прошу вернуть на родную лодку.