Непокорённые
- -
- 100%
- +
– Сам придумал? Здорово!
– Не, – помотал прапор головой. – Автор неизвестен.
– Ну, тогда к столу, – сделал радушный знак хозяин.
Сидели до первых звезд, а потом разъехались. Женатые по квартирам, у кого были, остальные в общежитие.
На следующее утро у Сашки был выходной, что радовало. Их давали не так часто. Он встал пораньше, когда соседи по комнате ещё дрыхли, принял холодный душ и спустя полчаса вышел во двор общежития в мотоциклетном шлеме, джинсовом костюме и с туго набитой спортивной сумкой. Там были продукты для родителей, купленные накануне, а также подарок Оксане. После окончания института она вернулась в Стаханов и работала врачом в больнице.
У гаражного блока, отсвечивая рубином, стояла его «Ява». Шубин завел мотор, тронулся к будке КПП. Сонный дежурный поднял изнутри шлагбаум, Сашка приветственно махнул рукой и вырулил на ещё пустынные, мигающие светофорами улицы. Через десять минут он достиг квартала Гаевого, выехал на трассу, и в лицо ударил ветер.
Трасса, по которой неслась «Ява», пролегала средь бескрайних полей, окаймленных посадками, за ними, справа, тянулась череда меловых гор, у которых в утренней дымке темнели высокие осокори над белеющими в долинах селениями. Потом ландшафт чуть сменился, у горизонта, там и сям засинели терриконы, и мотоцикл стал приближаться к металлургическому Алчевску. Несколько уходящих в небо труб когда-то одного из крупнейших в Европе комбината ещё дымили, в воздухе чувствовался запах доменного шлака.
Вскоре он сменился свежестью рощ и лугов – мотоцикл вымахнул на возвышенность Брянки, за которой на широком просторе раскинулся Стаханов. Миновав окраину, а потом центр с малолюдным базаром, городской с прудом парк и квартал Стройгородок, байкер оказался на другом конце, в Чутине. Когда-то это было основанное ещё запорожцами село, а теперь несколько утопающих в зелени улиц, окаймленных сонной речушкой Камышевахой. Со стороны древнего Свято-Николаевского собора звонили к заутрене.
Подъехав к дому родителей, Сашка заглушил мотоцикл, и, прихватив с багажника сумку, направился к воротам, на басовитый лай своего любимца Дозора.
– Ну, будет, будет, – потрепал он его по загривку, войдя во двор, а навстречу уже спешила мать, вытирая о фартук руки.
– А где батя? – расцеловавшись с ней, поинтересовался гость, когда зашли в летнюю кухню.
– В саду. Зови его, будем завтракать.
– Понял, – ответил тот, поставив сумку на табурет, и вместе с Дозором прошел к внутренней калитке.
За ней белели известкой стволы десятка яблонь, слив и груш, а в конце усадьбы, на низкой лавочке рядом с плакучей ивой, у тихо струящейся воды, сутулился отец.
– Здорово, батя! – пожав старику руку, уселся рядом.
– А мы уж тебя заждались, – оживился тот. – Вот, собираю урожай, – кивнул на стоящую рядом корзину с золотистым анисом.
Сашка взял один и смачно захрустел, констатировав «в самый раз», после чего оба закурили.
– Ну, как дела на службе, сынок? – затянулся сигаретой отец.
– Вчера взяли очередную банду. Полные отморозки.
– Да, развелось этой погани кругом. Прям настоящая война, – вздохнул Иван Петрович.
– Ничего, батя, прорвемся. Там мама зовет завтракать.
– И то дело, – кряхтя, поднялся старый шахтер. – Бери корзину.
На завтрак была жареная картошка с салатом из помидоров с родительского огорода, а к ним банка тушенки «Великая стена» и копченый сыр из гостинцев, доставленных Сашкой.
– Зря потратился, сынок, – сказал Иван Петрович. – У нас с матерью все есть, урожай в этом году неплохой.
– То так, – поддержала его мать, налив сыну чая.
– По хозяйству надо чего помочь? – прихлебывая его, спросил у отца Сашка.
– Да нет. Все в порядке.
– Ну, тогда я проскочу к Оксане.
– Хорошая дивчина, – посветлела лицом мать. – Сколько лет встречаетесь, пора бы и жениться.
– Точно, пора, – взглянул на сына отец. – А то гляди, бобылем останешься.
– Не останусь, – рассмеялся сын и вышел.
Оксаны, живущей на соседней улице, дома не оказалось, её бабка сообщила, что внучка на работе, и Сашка на мотоцикле пострекотал туда, захватив подарок. Им было янтарное ожерелье, на которое лейтенант копил несколько месяцев со своего жалованья.
Проскочив утопавший в зелени Стройгородок, мотоцикл свернул к ЦГБ, расположенной в старом парке, и встал у одного из корпусов. Взбежав по ступенькам на крыльцо, Шубин потянул на себя стеклянную дверь и оказался в вестибюле с больничными запахами.
– Здравствуйте, теть Маш, – сказал сидящей за перегородкой пожилой женщине. Та, мелькая спицами, что-то вязала.
– И тебе, Шурик, не хворать, – качнула та сидящими на кончике носа очками. – Ты никак к Оксане Юрьевне? Она на втором этаже, в процедурной.
– Спасибо, – улыбнулся Сашка и шагнул к лестничному маршу.
Найдя на втором этаже нужный кабинет, постучал. Оксана, в белой шапочке и халате, сидя за столом, что-то писала.
– Ой, Сашка! – обрадовалась она. – Каким ветром?
– Степным, – белозубо рассмеялся гость. – А это тебе, – извлек из кармана и протянул девушке узкий пенал. – Подарок.
Та взяла, отодвинула крышку и прошептала:
– Красивое какое, будто солнце…
– Балтийский янтарь, – улыбнулся гость. – По поверью делает владельца красивее. Хотя этого у тебя и так с избытком.
Оксана действительно была такой. Среднего роста, с точеной фигуркой и черными очами, как её тезка из гоголевских «Вечеров близ Диканьки».
– Кстати, – наклонился к столу Сашка, – ты когда заканчиваешь? Есть предложение смотаться на Донец, искупаться.
– В три, – чмокнула его в щеку доктор, после чего встала и примерила украшение у висящего на стене зеркала.
– Саня, ты у меня такой! – обернулась, сияя глазами.
– Ну, ладно, ладно, – поднялся со стула ухажер. – Значит, в четыре я у тебя.
Когда полуденная жара спала и со стороны степи повеял ветерок, они с Оксаной неслись в сторону Северского Донца по уходящей среди полей вдаль серой ленте асфальта. Потом вдали заблестела река, и мотоцикл свернул на грунтовку.
– Ну, вот тут и станем, – подрулив к роще верб, тянущихся вдоль песчаного пляжа, заглушил мотор Сашка.
В уши ударила тишина, нарушаемая пением дрожащего в небе жаворонка.
Расстелив в тени деревьев плед и сняв одежду, пара с хохотом вбежала в воду. Парень замелькал саженками вперед, а девушка стала плескаться на мелководье.
Потом с хохотом гонялись друг за другом по песку, Сашка ходил на руках и дурачился, а затем лежали в тени дрожащих листьев и слушали, как в бору считает года кукушка.
Осенью они поженились. Свадьба была скромной, в одном из кафе, на ней сослуживцы жениха, приехавшие из Луганска, подарили молодым «Самсунг» и розового живого поросенка. Вскоре после свадьбы молодая чета сняла комнату в Каменнобродском районе областного центра, в доме дальней родственницы Оксаны.
Жизнь продолжалась.
Глава 5. Крот
Вольготно раскинувшись в шезлонге на овеваемой легким ветерком террасе, майор Линник потягивал из бокала ледяной «Миллер» и наблюдал закат солнца над Северским Донцом.
Утром он приехал с кураторским визитом из Луганска в Попаснянский отдел СБУ, расположенный в Первомайске, озадачил подконтрольных указаниями и полистал дела оперативного учета, после чего отобедал с начальником по фамилии Пасюк в коммерческом ресторане. По высшему разряду и с бокалом «Хеннесси», которому отдавал предпочтение перед другими напитками.
– Командировка, Олег, у меня трое суток, – сказал радушному подполковнику, ковыряясь зубочисткой во рту. – У тебя, в принципе, порядок. Я же, знаешь, немного устал. Организуй мне номер на одной из загородных баз отдыха, а вечером, часов в восемь, навестим нашего клиента.
– Слушаюсь, – изогнул спину Пасюк. А потом тихо спросил: – Номер с хорями?[44]
– Естественно, – сыто икнул Линник. – Для начала пришли одну. Помоложе и чтобы хорошо строчила[45].
И вот теперь, накувыркавшись в прохладном, пахнущем соснами номере с девицей (ту специально выделенный опер увез обратно), майор предавался размышлениям о жизни. Она была у Владимира Алексеевича двойная. До развала Союза и после.
Родившись, как и Шубин, в шахтерской семье, в одном с ним городе и на одной улице, с малых лет в семье Володя получал совсем иное воспитание.
Его отец – Алексей Линник, родом с Западной Украины, происходил из заможной[46] семьи, мужчины которой, в годы войны добровольно вступив в ряды подполья, активно боролись с оружием в руках против Советов и в результате бесславно кончили кто в густых буковинских лесах, а кто в лагерях ГУЛАГа.
Тогда ещё юному Алексею повезло. В начале июня 1941-го он приехал погостить к своей родной тетке Полине, вышедшей замуж за москаля и проживавшей в Чутине, а с началом войны и оккупации немцами Донбасса вынужден был там остаться.
С местными пацанами собирал уголь на терриконах, стрелял из рогатки и ел галок, а ещё мечтал вступить в полицию, но опасался появившихся в этих краях партизан.
Когда же Красная армия освободила Луганщину и на службу стали призывать не угнанных в Германию ребят 1925 года рождения, тетка выправила восемнадцатилетнему племяннику метрику, по которой тому было всего шестнадцать.
Новые друзья ушли на фронт и в большинстве погибли, а Алексей был определен в трудармию и стал работать подземным слесарем в шахте.
Сразу после войны его тоже призвали (служил в оккупированной Германии), а после демобилизации вернувшись в Донбасс, тайно навестил Буковину. Там от дальней родни узнал, что случилось с его семьей, и быстро уехал назад, от греха подальше.
Советскую власть Алексей никогда не считал своей. Так его учили родители и ксендз. Теперь стал ненавидеть. Но надо было строить свою жизнь при ней, что и стал делать.
Для начала выбился в стахановцы и попал на шахтную Доску почета, будучи неплохим баянистом, принимал участие в художественной самодеятельности, на людях всегда был добр и приветлив. Затем женился на одной из местных девушек и построил напротив хаты тетки свой дом с обширной усадьбой, на которой вскоре запищали сыновья – старший Александр и младший Володя.
Пока были малы, не неволил, а когда пошли в школу, исподволь занялся воспитанием потомков. Рекомендовал поменьше общаться со сверстниками – они, мол, быдло, научат плохому; стал прививать любовь к книгам Ивана Франко и Леси Украинки, а также старой истории Украины, без москалей и коммунистов. Ещё учил поменьше говорить, но больше слушать.
В результате под разными предлогами в школе те отказались вступать в комсомол. Ими стали перед поступлением в институт – отец желал дать молодым Линникам высшее образование. А перед этим сначала одному, а затем другому рассказал о своих буковинских корнях, героях-бандеровцах и дал напутствие: всегда помнить, кто они и откуда.
Потом Александр окончил Харьковский авиационный институт и уехал строить самолеты в Ташкент, а Владимир, на четвертом курсе Донецкого политеха попав на практику в Москву, отыскал там своего школьного друга. Как оказалось, отслужив срочную в погранвойсках, тот работал в КГБ, что вызвало при встрече живой интерес друга детства.
Когда же приятели выпили и обстановка стала непринужденной, Володя между делом спросил: а нельзя ли и ему устроиться в контору? Мол, сам идейный, готовлюсь вступить в КПСС и не прочь стать бойцом невидимого фронта.
– Почему нет? – оценивающе оглядел его Виктор. – Трудно. Но можно попытаться.
И рассказал, как это сделать.
Спустя год «технарь» учился в Киевской средней школе КГБ, готовящей офицеров контрразведки. Окончив ее, получил звание «лейтенант» и должность оперуполномоченного в Управлении по Луганской области.
– Молодец, сынок! – сказал по этому поводу старый Линник. – Чую, далеко пойдешь. Но не забывай свои корни.
– Не забуду, отец. Коммунистам, думаю, недолго осталось.
Вскоре Союз рухнул, Владимир продолжил службу в «незалежной» Украине и теперь не скрывал своих взглядов.
Кроме того, стал зарабатывать капитал, как все силовики в новом государстве. А проще – крышевать. Тем более что обслуживал в Луганске крупное промышленное предприятие и курировал несколько райотделов отделов СБУ на периферии. На первом за покровительство майор ежемесячно получал от новых хозяев заранее оговоренные суммы; начальники вторых отстегивали куратору за лояльность, из своей доли.
Теперь у Линника в Старобельске, куда переехала их семья, был свой, оформленный на жену бизнес, состоящий из нескольких магазинов, и Владимир планировал обзавестись небольшой фабрикой. Она была в том же городе, принадлежала бывшему директору, а метод был довольно простой – рейдерский захват.
С месяц назад он обратился за содействием в этом вопросе к своёму другу детства Шубину, служившему в «Беркуте», обещая в случае успеха долю, но тот послал его на хер и едва не набил морду.
– Я тебе это ещё попомню, сучий потрох! – вернувшись от размышлений в реальность, поставил майор бокал на стоявший рядом столик и взглянул на свою «Омегу»[47]. Стрелки показывали без одной минуты двадцать, а потом услышал тихий шум подъехавшего внизу автомобиля.
Далее хлопнули дверцы, под тяжелыми шагами заскрипела лестница, и на террасу взошел Пасюк в бейсболке, темных очках и спортивном костюме «адидас», чем-то похожий на итальянского мафиози.
– Мы готовы, Владимир Алексеевич, можем выдвигаться.
– Хорошо, через пять минут выезжаем.
В номере, сбросив купальный халат, Линник облачился в аналогичный прикид, сунув в карман куртки «глок»[48], который всегда брал с собой в командировки.
Помимо служебных заданий генерала и его замов там нередко приходилось выполнять их личные. Ибо начальство имело свои коммерческие интересы, но в отличие от подчиненных на всей территории области. В этот раз предстояло разобраться с владельцем Мирнодолинского завода, находившегося в поселке Тошковка. Дело заключалось в том, что треть акций завода, выпускающего промышленное оборудование, оформленных на подставное лицо, принадлежали одному из руководителей областной СБУ (непосредственному начальнику майора), и тот желал получать более высокие дивиденды.
Линнику поручалось решить этот вопрос, используя оперативные возможности. Часть его, до выезда, майор решил, и теперь похищенный «неизвестными» из своего коттеджа в Первомайске главный акционер предприятия четвертые сутки томился в подвале на заброшенном хуторе в лесной балке.
Первомайская милиция вместе с райотделом СБУ вела розыск коммерсанта, но безрезультатно.
Между тем черный «рейндж-ровер» с тонированными стеклами, в котором кроме Пасюка с Линником находились два оперативника, вырулил с территории пансионата и, оставив позади сосновый бор, запылил по степному шляху меж полей, в сторону села Нижнее.
В паре километров от него свернул на едва приметную дорогу, а потом, юля из стороны в сторону, спустился в поросшую вербами прохладную долину. Там, в зарослях лещины, виднелись остатки каменного дома.
– Приехали, – остановил машину сидевший за рулем подполковник.
Все вышли из неё и по густой траве направились к жилищу.
– Давайте его сюда, – остановившись рядом, приказал начальник операм.
Те скрылись внутри, а затем появились, ведя похищенного в наручниках и с завязанными глазами.
– Слушай меня внимательно, – сказал Линник, когда тройка остановилась в двух шагах, а человек, втянув голову в плечи, испуганно всхлипнул. – Пан Коцюба (так звали подставного) желает иметь на тридцать процентов больше прибыли по своим акциям. Ты меня понял?
– П-понял…
– Завтра тебя найдут менты с эсбэушниками, – продолжил майор и подмигнул коллеге. – Но им о нашем разговоре ни гугу. Ясно?
– Да-да, – часто закивал головой пленник.
– Скажешь, что тебя похитили какие-то отморозки и требовали выкуп. Ну а если сболтнешь лишнее, тебя убьют.
– Не надо!.. – зарыдал толстяк, обвиснув в сильных руках, а на его штанах затемнело пятно. – Я все, все сделаю!
– Давайте его назад, – брезгливо поморщился Линник, а когда вихляющаяся тройка удалилась, бросил Пасюку: – Пошли к машине.
Когда в мерцании первых звезд пыльный «рейндж-ровер» въехал на территорию дома отдыха, их встретил хозяин, представленный областному гостю.
– Для вас завтра выходной, – сказал операм начальник, и те потопали к стоявшему на стоянке «форду».
Хозяин же, по имени Вилорий, средних лет ражий детина, провел офицеров в свой личный блок, где те приняли душ Шарко, после чего все отправились в зал для почетных персон работавшего до утра ресторана. Оттуда слышалась разухабистая музыка и смех отдыхавших, с открытой веранды в небо то и дело взмывали, с треском лопаясь, фейерверки.
– М-да, прямо праздник жизни, – поцокал языком майор. – Красиво отдыхают.
– Сегодня день торгового работника, – расплылся в улыбке хозяин. – Это наши и из соседних районов бизнесмены.
Чуть позже, удобно расположившись в кожаных креслах гостевого зала, передняя стена которого, выполненная из прозрачного стекла, отражала звездный купол неба и сонную реку, полковник с майором с удовольствием оглядывали горячительное и холодные закуски, а Вилорий отдавал распоряжение нарисовавшейся рядом смазливой, с ногами от плеч, официантке.
– Ну что, приступим? – потянулся он волосатой лапой за бутылкой шотландского виски «Лох-Несс», когда девица упорхнула.
– Можно, – накладывая на тарелку Линника черную икру, кивнул подполковник.
Далее бокалы наполнили, и куратор произнес тост:
– За коммерцию и хозяина!
Утолив первый голод, выпили по второй – за процветание Украины, а вдогонку по третьей – чтоб муха не пролетела.
Затем появилась официантка в сопровождении второй девицы с судком стерляжьей ухи и нанизанными на шампуры шашлыками.
– Под них лучше водку, – потянул из ведерка со льдом запотевший «Абсолют» Вилорий и наполнил припасенные для него стаканы. – Ну, будьмо! – поочередно чокнулся с гостями.
Те неспешно высосали их до дна, побурев мордами, крякнули и навалились на уху, мыча от удовольствия.
Что было после, Линник помнил смутно.
Урывками в сознании всплывала длинноногая официантка, с которой целовался на брудершафт, а затем трахался в смежной комнате, затем они с Вилорием тащили в туалет блюющего Пасюка, а потом он таскал хозяина за ворот и орал: «Убью, Линник!..»
Спустя ещё сутки, отметив командировку, майор возвращался назад. Под колесами его «тойоты» ровно гудел Бахмутский шлях, магнитола томно пела голосом Челентано.
Глава 6. Щэ нэ вмэрла Украина
По Крещатику, залитому морем огня, шло факельное шествие. В первых рядах, вкупе со священниками-иезуитами и девчатами, несущими портрет «гэроя нации», двигались ветераны УПА в каскетах с трезубцами, молодые, с горящими глазами активисты из «Свободы»[49], а также многочисленная киевская интеллигенция со студентами и люмпенами, над головами которых реяли черно-красные знамена.
«Незалежна» с размахом отмечала столетие со дня рождения Степана Бандеры.
Время от времени активисты с мегафонами и повязками на рукавах металлически гавкали: «Слава Украiнi!», а толпа ревела в ответ: «Гэроям слава!!!»
Увенчанный в бронзе Богдан Хмельницкий на коне апокалиптически отсвечивал в языках пламени, в окнах домов, за которыми угадывались обыватели, испуганно дрожали стекла.
– Гарно маршэруем! – сказал, припадая на одну ногу, изрядно постаревший Деркач, в пошитой по такому случаю бандеровской форме, шагающему рядом с ним с факелом в руке заматеревшему внуку. – Щэ б комуняк з жидамы на фонарях и було б зовсим файно![50]
– Будуть и комуняки, дидусь, – водил по сторонам налитыми кровью глазами Васыль. – Мы теперь сила!
Затем на майдане[51], в старину именовавшемся Козьим болотом, начался шабаш. С высокой трибуны, скаля по-волчьи зубы, к присутствующим обратился теперь уже лидер фракции неонацистов в Раде Олег Тягнибок, которого встретили овациями.
– Они, – кивнул он на портрет Бандеры, а потом ткнул пальцем в стоящих внизу в первых рядах старых бандеровцев, – не боялись, как и мы сейчас не должны бояться! Они взяли автомат на шею и пошли в те леса! Они готовились и боролись с москалями, боролись с немцами, боролись с жидвой и с другой нечистью, которая хотела забрать у нас наше украинское государство! Нужно отдать Украину, наконец, украинцам. Эти молодые люди и вы, седоголовые (обвел рукою возбужденную толпу), это есть та смесь, которой больше всего боится москальско-жидовская мафия, которая сегодня руководит в Украине!..
– А-а-а!.. Смэрть им! Усих на ножи!.. – задрожал от дикого рева воздух на майдане.
После него в аналогичном контексте выступили дряхлый, увешанный оловянными медалями ветеран УПА, специально приехавший из Канады сын Бандеры, молодые нацисты, а также представители киевской элиты и интеллигенции.
– Что же это такое, Марек? – спросила мужа, стоящего рядом с ней у окна ближайшего к майдану дома, взволнованная старушка.
– Это новый фашизм, Циля, – вздохнул ветеран войны, полковник.
– И снова будет Бабий Яр[52]?
– Для нас нет, – сжал он губы. – Первых, кто придет, застрелю как собак из наградного пистолета.
Когда мероприятие завершилось, лучшие представители нации стали расходиться.
Одни – политики и киевская власть, – усевшись в черные блестящие лимузины, отправились на праздничный банкет в мэрию, заказанный по такому случаю, другие сели в ждущие их, привезшие в столицу автобусы, а студенты с люмпенами стали пить у колонны Берегини[53] и в подворотнях «за здравие» специально доставленную паленую водку.
Погрузившись в арендованный «мерседес», ровенская делегация во главе с губернатором и его свитой к утру с комфортом добралась до областного центра. Там до обеда отдохнули, а потом отправились в местный костел помолиться за юбиляра.
Дело в том, что западные области решили обратиться к папе римскому в Ватикан, дабы тот причислил Степана Бандеру к лику святых. И в этом была нужна Божья помощь. Помолились, вслед за тем тоже отправились на банкет, по примеру киевского. Там старые «гэрои» быстро набрались, после чего были развезены по домам, а молодые продолжили, с пламенными речами и изрядными возлияниями. Столы ломились от крымского коньяка, «Немирова» с перцем, артемовского шампанского и всяческих кулинарных «вытребенек», которыми была ещё богата «незалэжна».
Расположившийся справа от губернатора Васыль (он теперь занимал при нем должность помощника по идеологии) сально улыбался одной из симпатичных пани – жене спонсировавшего «Правый сектор» ровенского капиталиста.
Тот был уже изрядно пьян и канючил у городского головы престижный участок под застройку элитными коттеджами.
– Нэ дам, – стукался тот лбом в лоб просителя. И все начиналось сначала.
В очередной раз послав скучающей даме ослепительную улыбку, «идеолог» едва заметно кивнул на примыкавший к банкетному залу коридор, на что та смежила ресницы.
После этого Деркач встал и неверными шагами направился туда, в одну из комнат отдыха.
Через несколько минут там же была жена капиталиста, он провернул дверную задвижку, а пани, прошептав: «Скориш», задрала на пышных бедрах мини-юбку.
– Моя ты цыпа, – расстегнув штаны, пристроился Васыль сзади.
Когда изрядно вспотевший он вернулся в зал, там ничего не изменилось, разве что голова с просителем договорились и теперь, обнявшись, сипло тянули: «Ридно нэнька моя!», а прокурор с начальником УВД тягали друг друга за галстуки, выясняя, кто главнее.
– Панэ провiдник![54] – привлек его внимание сидящий напротив один из побуревших молодых соратников.
– Ну? – тяжело уставился на него идеолог.
– Дозвольтэ у ночi розбыты дэкiлька памятныкiв жiдам на кладовище? У чэсть батька Бандэры?[55]
– Дозволяю, – чуть подумал Деркач, покосившись на прокурора.
Тот спал, уронив в тарелку голову, а его недавний оппонент тужился поблевать. Но не успел, официанты потащили генерала в туалет, почтительно глядя на лампасы.
Наутро город зашумел. На одном из его кладбищ был разбит десяток еврейских памятников, а остальные помечены свастикой. Одни возмущались святотатством, другие, таких было большинство, помалкивали, а молодежь заговорщицки переглядывалась.
Теперь в Львовской, Тернопольской, Ивано-Франковской и других областях националисты действовали практически открыто. Как грибы-поганки, на центральных площадях и в городских скверах росли памятники Бандере и Коновальцу, организовывались шествия и демонстрации, разжигалась ненависть к России.
Не ограничиваясь этим, «Свобода» и производные от неё «Тризубы», «Оболони» и «Братства» принялись формировать и готовить свои боевые отряды. Во многих западных областях Украины, в бывших пионерских лагерях с турбазами, которые любезно предоставляла местная власть, они организовали «культурный отдых», на который потоками отправляли молодежь, воспитанную в духе национализма. Там исходный материал уже ждали инструкторы, прошедшие Чечню, Северную Осетию или Приднестровье, передающие свой опыт.