Терра инкогнита. Книга 1-я

– Вот раньше был моряк, ссыт и булыжники вылетают, а сейчас писает – и снег не тает!

Через месяц из роты, по состоянию здоровья, списали пару курсантов. Но, удивительно, остальные значительно окрепли, стали шустрыми и выносливыми. Кросс и водные процедуры, из пытки превратились, в удовольствие.

Многие, в том числе и я, по примеру старшин стали обливаться холодной водой и перед отбоем.

В это время по роте прошел слух, что в школе работает военная прокуратура. Двое ребят на той пересылке, где мы были, умерли впоследствии в госпитале от пневмонии.

Из нашей роты на допрос вызывали нескольких человек, и они рассказали, в каких условиях там жили.

– Может посадят кого из тех гадов, – сказал в курилке по этому поводу Вовка.

– А родителям каково? – добавил кто-то из ребят. – Отправляли живых, получат в гробах мертвых.

Из специальных дисциплин нам читали устройство подводной лодки (Иванов), торпедное и минное оружие (Захаров с Сомряковым), устройство торпедных аппаратов (Мальцев) а также борьбу за живучесть (Лойконен и Костылев).

Кабинет УПЛ*находился на первом этаже и впечатлял своим видом. У одной боковой стены, находился длиной в пять метров, макет дизельной подводной лодки 641-го проекта, выполненный в разрезе. Внутри были видны все семь отсеков, центральный пост, вооружение, а также механизмы.

Она являлась океанской, имела возмещение порядка 2000 тонн, глубину погружения 280 метров и скорость под водой 16 узлов. В носу и корме субмарины стояли 10 торпедных аппаратов (боезапас 20 торпед или 32 мины), автономность до 90 суток, дальность плавания в подводном положении 400 миль, а в надводном 2000 тысячи.

Обслуживал ее экипаж от 70 до 77 человек. Офицеров, старшин и матросов.

У противоположной стены, на подставках, стоял шестивесельный ял, со всем рангоутом* и принадлежностями.

По периметру кабинет был увешан схемами и чертежами по предмету, впереди, за полированным столом сидел капитан 3 ранга, а в центре, за такими же, курсанты.

Впрочем, на занятиях, сидел он мало. Ходил по дубовому паркету, излагая материал, и тыкал в наглядные пособия указкой. А мы внимали.

Далее отвечал на вопросы (их задавали, представившись и встав), а в конце занятия непременно рассказывал историю из собственной практики. Она у каптри будь здоров. До перевода в школу служил командиром БЧ-3, а затем старпомом на подлодках. Сначала на Балтике, после в Заполярье.

Именно от него мы впервые узнали о Карибском кризисе.

Оказывается, был такой, в 1962-м, на Кубе.

Тогда США разместили ядерное оружие в Турции, имея целью Советский Союз. Хрущев потребовал, – убрать, но Кеннеди отказался, типа «пошел на х…». Тогда наши тайно доставили свое на Кубу, а еще послали к ее берегам несколько подлодок КСФ* с атомными торпедами.

Иванов, тогда еще лейтенант, служил на одной из них и был участником похода.

Он рассказал, как шли туда через Северную Атлантику в штормовых условиях и тропическую жару, когда температура в отсеках достигала 50 градусов, как прорывали американскую систему ПЛО*, корабли и самолеты которой, взрывали по курсу глубинные бомбы, понуждая к всплытию, как выполнили поставленную задачу.

Мы слушали, открыв рты. Все казалось фантастикой.

– И эти лодки были именно 641-го проекта, на который мы вас готовим,– помню, сказал тогда командир. – Так что глубоко изучайте матчасть, товарищи курсанты. Пригодится.

Далее занятия оканчивались, присутствовавший здесь же Захаров командовал «Встать, смирно!» каптри кивал «вольно», закуривал свою трубку и, окутавшись с приятным запахом дымом, уходил. А нас инструктор вел на занятия по минно-торпедному оружию.

Они проводились тоже в классах, но фактически это были три высоких длинных зала. С белеными сводчатыми потолками, высокими, в частых переплетах окнами в полуметровых стенах и крашенными охрой* деревянными полами.

В первом, по сторонам, на массивных подставках, зеленели парогазовые торпеды 53-65, во втором электрические – САЭТ 60 и СЭТ 65.

Одни были целыми, а другие с наполовину срезанными оболочками. Внутри были видны все кабели с разъемами, приборы и механизмы.

Рядом с каждым изделием* стоял плоский ящик с зипом* – для его обслуживания.

– Итак, что мы имеем?– взяв в руку указку, всегда начинал инструктор.

– А имеем мы (и излагал название модели, ее боевое применение и тактико-технические характеристики).

Затем, показывая указкой, называл, все, что находилось снаружи и внутри, рассказывал об их назначении. А потом, открыв крышку зипа и взяв необходимые ключи, демонстрировал подготовку изделия к выстрелу или постановке.

Сначала мы пупели от обилия технической информации, неизвестных названий и демонстрируемых механизмов. Умформеры путали с контактными взрывателями, приборы глубины с рулевыми машинками и так далее. Тем более, что записывать ничего не разрешалось.

– Охренеть можно,– сказал как-то на перекуре Вовка. – Тут же сплошная инженерИя.

– Да, блин, – почесал затылок Степка. – Попали, так попали.

Но потом, как-то исподволь, все это стало укладываться в головах и пониматься. Появилась надежда.

Помимо торпед, изучали морские мины. Те находились в третьем зале. Якорные, донные и всплывающие реактивные.

Захаров учил нас, как их вооружать, обслуживать и готовить к постановке. Приговаривая при этом, «в минном деле как нигде, вся загвоздка в щеколде», что сразу же все запомнили.

Самыми же интересными, были занятия по устройству торпедных аппаратов. Проходили они на цикле* (так называлась пристройка с тыла казармы), вел занятия мичман Мальцев, со своим помощником старшим матросом Бахтиныи. Тот самый, что привел нас когда-то в школу. Коренастый и черный как жук, а еще большой любитель флотского фольклора*.

В прошлом он отслужил полтора десятка лет старшиной команды торпедистов на одной из лодок в Лиепае, а теперь передавал свои знания курсантам.

Цикл был оборудован четырьмя 53-х миллиметровыми торпедными аппаратами со всеми необходимыми системами, позволяющими их обслуживать и даже стрелять сжатым воздухом. Передняя часть стальных восьмиметровых труб выходила сквозь кирпичную стену наружу (там был пустырь), а все остальное находилось внутри цикла.

На задних крышках выкрашенных слоновкой* аппаратов алели звезды, сияла хромировка и латунь многочисленных рукояток, вентилей, и приборов ввода стрельбовых данных. Все это дополнялось хитросплетением трубопроводов и кабельными трассами.

Аппараты обеспечивали беспузырную торпедную стрельбу с глубины 200 метров, одиночными изделиями и залпом.

Обычно, давая пояснения и демонстрируя их действиями, Мальцев заставлял нас все повторять, а если у кого не получалось, изрекал, – да, серый ты еще. Как штаны пожарника.

Помимо своего прямого назначения, аппараты могли использоваться для выхода из отсека затонувшей подводной лодки в легководолазном снаряжении. Когда же один из курсантов высказал сомнение в том, что можно туда влезть, мичман, подняв вверх палец, многозначительно изрек, – настоящий моряк – подводник обязан влезть в любую щель. Даже половую.

– Га-га-га, – дружно заржали курсанты.

Как я уже отмечал ранее, одновременно мы проходили курс молодого бойца. Изучая стрелковое оружие и правила обращения с ним, строевую подготовку и уставы.

За каждым курсантом в роте, был закреплен автомат Калашникова со штык-ножом, а также подсумком с двумя магазинами. Все хранилось в запертой на ключ оружейной комнате. Там же имелись и боеприпасы, ключ находился у дежурного.

На первом занятии, продемонстрировав оружие и сообщив его характеристики, Захаров поинтересовался, – знаком ли кто с автоматом?

Я поднял руку.

– Откуда?

– У нас в городе воинская часть. Шефствовала над школой. Стреляли из них пару раз. Холостыми на «Зарнице»*.

– Разобрать и собрать сможешь?

– Точно так, – ответил я. – Учили.

К оружию с детства я относился трепетно. Лет в девять не раз палил из охотничьего ружья отца, под его присмотром, затем перешел на самопалы, а в восьмом классе он подарил мне пневматическую винтовку.

Из нее я регулярно сбивал на элеваторе ближнего совхоза диких голубей, которых мы с пацанами поджаривали на костре и ели в балке. А еще на спор попадал с двадцати шагов в полтинник.

Когда старшина вручил мне автомат, я разобрал, а потом собрал его на столе (этому тоже научили солдаты).

– Неплохо, – оценил инструктор.

Через несколько занятий, все в смене уверенно разбирали и собирали свое личное оружие.

Затем перешли к строевым приемам с автоматами на плацу, после чистка и смазка.

Была и строевая подготовка. До одурения. Мы ходили, печатая шаг, в составе роты, смены и одиночно. Учились отданию воинской чести, на месте и ходу, а еще разучивали строевые песни.

Не плачь девчонка,

Пройдут дожди!

орали мы, паря широко открытыми ртами

Матрос вернется,

Ты только жди!

гуп-гуп-гуп, – вторили ботинки по булыжнику.

При этом случилась занимательная история. Одного курсанта (из седьмой роты) никак не могли научить правильно маршировать. Он шагал, вскидывая правую руку с правой ногой, а левую с левой. Уморительно, как клоун.

И чего только с этим курсантом не делали. Разъясняли, показывали, проводили индивидуальные занятия. Результаты ноль. Инструктора той роты бились в истерике.

Затем этот пацан куда-то исчез.

– Не иначе перевели в Кремлевский полк,– сказал по этому поводу Витек. – У меня двоюродный брат там служил. Тоже ходит как автомат. Честное слово!

По субботам, сразу после завтрака, в роте начиналась большая приборка. Они проводились каждый день – утром и вечером, но эта была особенной.

Матрацы скатывались и при ясной погоде выносились на плац, для проветривания, все помещения, особенно умывальник с гальюном, драились и мылись до посинения. Скребками, щелоком и машками*.

Но самым впечатляющим зрением была натирка дубового паркета в кубриках. Сначала его покрывали мастикой, а когда та подсыхала, в ряд становились несколько курсантов, ставили ногу на шерстяные полотерки и вперед.

Точно так, как в фильме «Чапаев», когда ординарец натирал полы в кабинете генерала.

Спустя час, паркет становился зеркальным.

В школе вообще культивировали чистоту, в том числе в отношении курсантов.

По утрам, перед разводом на занятия, инструктора всех выстраивали по сменам и осматривали.

И если ни дай бог у кого была грязная роба, несвежий синий воротник (звался гюйс) или не чищенные гады, сразу следовал наряд вне очереди на службу или работу.

В первом случае стоять дневальным по роте (ночной сон четыре часа) а во втором драить гальюн или умывальник до трех ночи.

Действовало безотказно.

Когда приборка завершалась, появлялись старшины, они в это время обычно «забивали козла»* в своей комнате и принимали работу. Если что ни так, заставляли повторять.

Затем приборка заканчивалась, проветренные постели доставлялись с улицы в помещение, обтягивались, и следовала команда «на обед». Туда рота шла по коридору третьего этажа, пронизывающему всю казарму. Причем вольным шагом.

Десяток лет назад, в одном из военно-морских училищ Ленинграда, вот также, но строевым, шла на обед рота курсантов. И бац, провалилась вниз на этаж. Командование тут же сделало выводы.

После обеда следовал час отдыха, а потом собирались в баню.

Для начала дневальные притаскивали из каптерки свежее постельное белье в мешках, и мы перестилали кровати. Второй ходкой приносились такие же тельники и кальсоны. Все доставлялось из прачечной.

Далее прихватывались туалетные принадлежности, рота одевала шинели с шапками, и по команде выбегала на плац.

А оттуда строем, через ворота, в город, с интересом пялясь по сторонам и вдыхая воздух свободы.

Шире шаг! Па-адтянись! – время от времени орал кто-нибудь из старшин, следовавших сбоку строя, по тротуару.

Баня находилась в получасе хода от школы, в пятиэтажном, красного кирпича здании.

Заходили с черного хода, по команде, точнее забегали. По трапам (так звалась любая лестница) курсантам надлежало передвигаться только так.

Сначала вламывались в длинную, с деревянными крашеными диванами раздевалку, стараясь занять лучшие места и быстро раздевались.

При этом оставлялась пара дневальных, чтобы ничего не сперли (в бане, помимо нас, встречались и гражданские). Затем, прихватив мыло с мочалками, голые неслись в моечный зал.

Там, в размытом свете, клубился горячий пар, и тянулись бетонные скамейки с горками жестяных тазов.

Расхватав их, бросались к парным медным кранам, торчащим из стен, и вода с фурчанием наполняла емкости.

Кругом стоял непередаваемый гвалт, тут и там летали матерки, раздавался смех, короче, Содом и Гоморра*.

Здесь мы впервые увидели флотские наколки. У Захарова с Сомряковым на предплечье. Подводная лодка в розе ветров*, а ниже «ДКБФ 1969-1972». Очень всем понравились.

– Закончу учебку, тоже сделаю такую, – поцокал языком Витек.

– Пойду за добавкой, – выплеснув на голову остатки воды из таза,– сказал Вовка.

А когда вернулся со вторым, сел и наклонился к нам,– чего я щас видел, пацаны, умора!

– Чего? – сказал я, натираясь мочалкой.

– Еще наколку, да какую! Хотите поглядеть, айда за мной. Только быстро.

Мы тут же вскочили и, шлепая пятками по сколькому полу, зарысили за приятелем.

Через несколько скамеек, задом к нам, наклонившись над тазом, ополаскивался крепкий дядька. А на его белых ляжках синела удивительная наколка. Слева моряк с кочергой, исчезавшей меж ними, а справа клубы дыма.

Вот это да! – выпучили мы глаза.

Дядька меж тем (на вид ему было лет сорок), выплеснул воду из таза, брякнул его в пустой и направился к выходу. Наколка ожила, потешно двигаясь.

– Не иначе бывший флотский кочегар,– обернулся к нам Вовка.

Воскресенье было днем отдыха. Подъем на час позже, завтрак, а потом как говорят «гуляй Вася». Однако гулять не получалось, ибо до принятия Присяги в увольнения не пускали. Так что отдыхали в казарме.

Одни писали письма в кубрике, другие стирали робы в умывальнике или гладились в бытовке, остальные занимались травлей*.

А еще, у кого водились деньги (у нас они пока были), натянув шапки, бегали через плац в матросскую чайную.

Она находилась на первом этаже второго подъезда. Небольшая, на полтора десятка посадочных мест и стеклянной витриной, за которой стояла буфетчица.

Там можно было выпить горячего чая, закусив его бутербродами с колбасой и сыром, полакомиться пирожными, халвой или конфетами.

В смежном помещении располагался военторговский магазин, торговавший всем, что могло понадобиться курсантам. Начиная от конвертов, асидола, зубной пасты и сигарет, заканчивая тельняшками, ремнями с бляхами и хромовыми ботинками.

К тому времени мы уже получали денежное довольствие, составлявшее 3 рубля 80 копеек.

– Да, на них не забалуешь, – смеялись ребята.

Ну а по понедельникам, до обеда, с курсантами проводились политзанятия. В составе роты.

Мы сидели на банках в парадно-выходной форме на среднем проходе и внимали. Занятия, как правило, проводил заместитель командира роты.

Для начала старший лейтенант сообщал об успехах коммунистического строительства в СССР, затем переходил на международную обстановку и клеймил гнилой Запад.

Рассказывал о военном блоке НАТО, развязавшем на планете немало войн, и о том, как он приближается к нашим границам.

На передних рядах и в середине изображали интерес, сзади понемногу клевали носом.

Если лектор замечал кого, то тут же орал, тыча в сторону нарушителя пальцем,– вот ты, ты! Встать!

Курсант испуганно вскакивал, бросая руки по швам, и ел глазами начальство.

– Почему спишь?

– Никак нет товарищ старший лейтенант! Просто задумался.

– О чем? П… и пряниках?

– Не, – смущался боец. – О международной обстановке.

– Ну и как она?

– Агрессоры, того, наступают.

– Ладно, садись и что б мне больше ни-ни (грозил офицер пальцем).

По натуре он был добродушный человек, но однажды вышел из себя. На одном из таких занятий, очередной курсант уснул и с грохотом свалился с банки.

Заместитель приказал тому встать, долго сопел носом, сдерживая гнев, а потом рявкнул, – три наряда вне очереди!

В отличие от многих, в школе с первых дней нам со Степкой и Витьком понравилось, да и учеба давалась легче, чем другим, к чему имелись причины. Мы были на год старше других, да к тому же имели техническое образование.

Это незамедлительно было отмечено несколькими благодарностями от инструктора смены.

А вот Вовка, как говорят, подвял. Хулиганистый и веселый на гражданке, он загрустил, специальность осваивал с трудом и очень обрадовался, когда был назначен истопником.

Как я уже упоминал, помимо других помещений, в роте имелась сушилка. Глухая без окон комната, где по периметру тянулись батареи отопления. Там сушились отсыревшие шинели, ботинки, стираные робы и прочее. Сушилка была автономной от общей системы отопления и имела свою. Расположенную рядом в умывальнике, за глухой дверью. Там, в небольшой комнатенке, имелась специальная чугунная печка, трубопроводы с вентилями и манометр. Топилось устройство по утрам или вечером углем, туда и определили истопником Вовку.

По утрам он освобождался от зарядки, а после ужина от самоподготовки. Чему многие из ребят завидовали.

Иногда, по вечерам, мы со Степаном или Витьком заскакивали туда погреться (в роте всегда было прохладно) и, глядя на гудящий в топке огонь, вспоминали дом, друзей и гражданку.

К этому времени многие из курсантов в роте, стали получать из дому посылки. Получил однажды и я. Килограммов на восемь: домашнее с прослойкой сало, сигареты, а еще орехи и чернослив из родительского сада. Частью поделился с ребятами в смене (так поступали все) а остальное отнес на хранение в баталерку и прикончил с земляками.

Посылки было получать очень интересно.

В течение недели в роте формировался список счастливчиков, получивших извещения, а затем, после ужина, в сопровождении Бахтина или Александрова, они строем топали в отряд, где производилась выдача.

А поскольку на дворе уже было темно, с собой брались керосиновые лампы. Полностью заправленные керосином, они имелись в каждом кубрике, на случай отключения электричества.

Нас это удивляло. Двадцатый век и лампы времен царя Гороха.

И вот картина: по темному безлюдному Кронштадту, меж высоких домов, по проезжей части, молча скрипит снегом десяток моряков в черном. Сбоку сопровождающий, а впереди и сзади, с тускло горящими лампами в руках, еще двое.

Было в этом что-то таинственное и мистическое.

Где-то в середине декабря, командир перед строем сообщил, что присяга состоится в январе. И, назвав точную дату, разрешил пригласить на нее родителей.

Многие тут же написали домой письма, мы нет – до наших было полторы тысячи километров.

Солнечным январским днем, нового 1972 года мы принимали Воинскую Присягу.

Мороз спал, с крыш звенела капель, школа была выстроена на плацу.

Учебные, с автоматами на груди роты, вдоль казармы (перед каждой стол покрытый кумачом, на нем в папке текст присяги), командование школы напротив, небольшая группа приехавших родителей, с ним рядом.

Для начала, стоя у микрофона, с речью выступил начальник школы, а затем начался процесс.

Вызываемые по списку курсанты громко отвечали «я!», а затем рубили строевым к столам. Там офицеры вручали им текст присяги, и над головами вразнобой летело:

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу!» (ну и так далее). Затем курсант, наклонившись к столу, учинял подпись имевшейся там ручкой в документе, вслед за чем следовала команда «в строй!», и он маршировал обратно.

Начальство многозначительно надувало щеки, некоторые из мам утирали слезы умиления.

В заключение, рубя шаг и держа равнение в шеренгах, мы прошли вдоль плаца под гремящий из репродуктора марш «Прощание славянки», а затем поднялись в роты.

Туда же вскоре доставили и родителей. Как выяснилось, почти все были из Ленинграда, Новгорода или Пскова. Командир лично поблагодарил их за достойных сыновей (мы напыжились), а затем, вместе со старшинами провел по помещениям, знакомя с условиями быта.

Довольными остались все.

После гостям разрешили пообщаться с «чадами», а потом вместе с нами сводили на праздничный обед, состоявший из сборной солянки, макарон по флотски и компота. Ну а далее, дав попрощаться с сыновьями, выпроводили из части.

При этом практически все, оставили им подарки: различные сладости, домашнюю еду и сигареты с фильтром.

Счастливчики, естественно, поделились с остальными.

А после ужина всех впервые повели в клуб, где показали фильм «Александр Невский». Старшины остались там поиграть в биллиард, а роту назад привели два старших матроса Бахтин и Александров, исполнявшие обязанности их помощников.

Те, распустив строй, уединились в старшинской, а мы стали заниматься по интересам: одни дымили сигаретами в курилке, обсуждая прошедший день, вторые, присев на банки, о чем-то шушукались.

И тут меня отозвал в сторону сосед по койке Женька Банников. Я спал наверху, а он внизу, напротив. Женька был коренной ленинградец, а к тому же интеллигент. Никогда не ругался матом, а если к кому обращался с просьбой, говорил пожалуйста

К нему тоже приезжала мама. Представительная дама в очках и с подарками.

– Слушай, – сказал тихо Женька, – давай отметим принятие Присяги.

– Хорошо бы – вздохнул я. – Только у нас ничего ничего нету.

– Мне мама оставила бутылочку винца, – наклонился ко мне Банников. – Я припрятал ее в сушилке.

Сказано – сделано.

Мы прошли к сушилке, незаметно проскользнули в дверь, и, пригнувшись, под сохнущими робами, пролезли в дальний угол.

Там из-за батареи Женька извлек бутылку «Муската», сдернул зубами пробку и, откинув голову, забулькал горлом.

– Хорошо,– утерев губы, передал мне половину.

Я ее прикончил.

Закусив шоколадной конфетой, спрятали бутылку в то же место, крадучись, вышли из сушилки.

В роте ничего не изменилось, только из умывальника наносило запахом одеколона.

Решили перекурить и отправились туда.

Там, на стреме* у двери, стоял один из курсантов, – прошипевший нам «тихо».

Внутри, передавая кружку по кругу, стояли еще несколько ребят.

– Тройной* будете, пацаны? – обернулся один.

– Не, – отказался, а Женька скривился,– парни, вы же испортите желудки.

– Ну и хрен с вами, – добавил второй. – Нам больше достанется.

Короче, дерябнула тогда, практически вся рота, но вела себя тихо.

Поверку и отбой проводили старшие матросы, тоже оказавшиеся чуть поддатые и ничего не усекшие. Инструкторов в тот вечер мы больше не наблюдали.

Спустя несколько дней начались практические занятия по легководолазной подготовке, а также борьбе за живучесть в условиях аварийной подводной лодки. Они проводились на спецполигонах и циклах учебного отряда, расположенного вблизи Петровского парка.

Туда мы отправлялись строем, впереди и сзади флажковые

Под руководством опытных специалистов – водолазов мы кропотливо изучали легководолазное снаряжение подводника (ИСП-60), изолирующий дыхательный аппарат (ИДА-59), а также правила работы с ними.

Все шло хорошо до начала практических занятий.

Уже на первых тренировках в бассейне, один до икоты нахлебались воды, а двоих пришлось откачивать, приводя в чувство.

Когда мы освоились в бассейне, совершив туда десяток погружений, перешли к тренировкам в барокамере. Она представляла собой толстостенную стальную емкость, с иллюминатором, входным люком и двумя скамейками внутри.

Внутрь помещали шестерых курсантов, люк задраивали, а затем начинали повышать давление. Сначала до полутора атмосфер. Один инструктор, стоял за наружным пультом, нагнетая в камеру сжатый воздух, а второй наблюдал за нами в иллюминатор.

Если у кого начинало колоть в ушах, тот поднимал руку (подача воздуха прекращалась) и курсант «продувался»*, а затем давление повышалось до десяти. Голоса при этом у нас становились комариными.

Через несколько минут давление снижали (в воздухе появлялся морозный пар), голова слегка кружилась.

После барокамеры, на очередных занятиях, переходили к выходам из торпедных аппаратов из затонувшей подводной лодки.

Для этого в отряде был оборудован специальный полигон, с ее первым отсеком в помещении, над которым возвышалась заполненная водой башня. Она обеспечивала выход с глубины в двадцать пять метров.

Методами свободного всплытия и по буйрепу*

Первый заключался в следующем.

В отсек, где уже ждали два инструктора – водолаза, заводились экипированные в легководолазное снаряжение четверо курсантов, после чего открывалась крышка одного из нижних аппаратов, и мы, включившись в аппараты, поочередно, встав на карачки, заползали в трубу.