Провинциалы. Книга 3. Гамлетовский вопрос

И победят те общественные отношения, которые будут привлекательнее не в будущем, а в настоящем…

– Спорить не стану… – неуверенно согласился Жовнер. – Хотя верится в это с трудом. К тому же для нашей страны главная проблема в том, что сегодня нами правит серость… Все умные люди обсуждают свои идеи на кухнях или уехали за границу…

– Ну, это ты уж слишком упрощаешь, – неожиданно не согласился Красавин. – Среди тех, кто там… – он опять ткнул рукой вверх, – есть умные и понимающие… И в крайкоме есть… А кто уехал? Слабаки или откровенные враги…

– А Солженицын, – не согласился Сашка, совсем недавно перечитывавший «Один день Ивана Денисовича».

Красавин задумался.

– Хорошо, не спорю… Но он один.

– Зиновьев, – вспомнил Жовнер. – А еще Бродского выслали… А до этого Вадимова, Кузнецова, Некрасова…

– Не слыхал, – недовольно произнес Красавин, – какие-нибудь злопыхатели…

– Бродский – поэт. За тунеядство судили, а потом выслали… Александр Зиновьев – философ… Его за то, что за границей книга вышла. «Зияющие высоты» называется. Про то, что коммунизм – утопия… Вадимов, Кузнецов и Некрасов – писатели…

– Я не согласен насчет коммунизма, – поводил вправо-влево пальцем Красавин, решив не уточнять, что те написали. – Коммунизм – это не утопия, это идеал общества. Просто, как любой идеал, его извратили… А Солженицын против культа Сталина, потому что пострадал… Но, согласись, Хрущев его в свое время хорошо поддержал?.. В «Новом мире» опубликовали… А ты знаешь, что Солженицын родом из-под Георгиевска? А в Черкесске в газете тоже диссидент работал, Максимов. Не слышал?

– О Максимове?.. Слышал. За границей живет, на «голосах» выступает… Но я не знал, что он раньше здесь жил, – искренне удивился Жовнер, не в силах до конца поверить, что известный диссидент мог когда-то жить в маленьком южном городке.

– К тому же в областной партийной газете работал… А что касается этого старца генсека, то он ненадолго, это очевидно, год-два, и будет новый генсек, а перемены все равно неизбежны. Это уже многие понимают…

…Обсудив общегосударственные проблемы и придя к единому мнению, что есть резон набраться терпения в ожидании лучших времен, перешли на редакционные дела, довольно быстро согласившись друг с другом, что требования ответственного секретаря не только не улучшают газету, но, наоборот, делают ее все более неинтересной, не молодежной, приближая к партийной. Отношение же к сотрудникам просто хамское, за что, по-хорошему, морду бы надо набить…

– В крайкоме комсомола о газете тоже сложилось мнение, что она перестает отражать жизнь молодежи, – сказал Красавин. – Но у Кантарова рука в крайкоме партии, там кое-кому нынешняя газета нравится. Да и Заворот его поддерживает.

– Мы-то ладно, выстоим, – оптимистично произнес Жовнер. – А вот пацанов он затюкал. Мой Смолин настроился увольняться…

– А я своих в обиду не даю.

– У тебя они повзрослее, сами огрызаются…

– Но тоже когда-то были как твой… – Красавин посерьезнел, окинул Сашку оценивающим взглядом. – Нам в редколлегии надо большинство иметь. Гаузов ни рыба ни мясо, но примкнет, когда увидит силу. Я с Березиным беседы веду, он пока колеблется. Еще бы штатного шахматиста перетянуть на нашу сторону…

Сашка не сразу понял, кого он имеет в виду. После мучительных размышлений (все-таки крепок коньяк) догадался.

– Кузьменко?

– Ну да, он… Тогда нас большинство будет. А их всего трое, семейка и редактор. Но Заворот, как только почует, куда ветер подул, примкнет к большинству. А если наверху порекомендуют, тем более… Так что убедим остальных, останутся Кантаров да Селиверстова…

– А рука в крайкоме партии? – выразил сомнение Жовнер.

– Я с Белоглазовым разговаривал, там тоже не всем нравится газета… А рука не всесильная…

– Не люблю я интриги, – поморщился Сашка.

– Привыкай. Это тебе не сибирские просторы, где на комсомольских стройках места всем карьеристам хватает… Без интриг в наших теплых густонаселенных краях никак нельзя. Тем более в творческом коллективе. Тут же каждый мнит себя если не гением, то бесспорным талантом. А если до власти дорвется, никого не слышит и не видит…

– Что с Сергеем произошло? – с сожалением спросил Жовнер. – Мы же хотели вместе…

– Даже маленькая власть – большое искушение, – перебил его Красавин. – Так ты готов драться?

– За правое дело? – усмехнулся Сашка. И уже серьезно добавил: – Готов.

– Поговори с Костей Гаузовым, они с Кантаровым все время скандалят, а я пока Березина обработаю…

– Ладно, – кивнул Сашка. – Хотя не умею я это делать…

– Вот так же и наверху, – повысил голос Красавин. – Все понимают, менять надо, а смелости не хватает, каждый за свое кресло держится…

– Ты не так меня понял, – обиделся Сашка. – Я за кресло не держусь. Поговорю как смогу…

– Вот и ладненько, – бодро завершил Красавин. – Коньяк допиваем – и по домам. – И, выпив, напомнил: – Поговори, не тяни…

…Но поговорить с вечно озабоченным и переделывающим возвращаемые из секретариата материалы Гаузовым все не получалось.

Опять закрутили дела. К тому же Кантаров теперь решил создать запас уже на неделю, чтобы лучше видеть каждый номер. Смолин, невзирая на уговоры, заявил, что неврастеником быть не хочет, и уволился. Сашка опять остался один.

Через пару дней ему в помощь дали Березину.

Появление в кабинете Марины явно не способствовало работоспособности. Теперь день начинался с ее довольно длительного прихорашивания перед зеркалом, висящим на стене возле двери, во время которого Сашке предоставлялась возможность детально изучить все изгибы ее фигуры. Затем она шла «на минуточку» к Селиверстовой пить кофе. Вернувшись, со вздохом усаживалась за стол напротив, пододвигая к себе письма, уже просмотренные Жовнером и требующие ответа или пересылки в соответствующие инстанции, и, всем своим видом выражая нежелание заниматься этой рутинной работой, начинала их перебирать. При этом непонятно когда расстегнутая верхняя пуговица (в коридоре и прочих местах она исправно исполняла свою функцию) освобождала края кофточки, демонстрируя еще не утратившие морского загара упругие груди (она не носила лифчика), притягивая взгляд, отвлекая и возбуждая.

Иногда Марина перехватывала его явно заинтересованный взгляд, и ее фигурные губы раскрывались в мягкой обещающей улыбке. Тогда Сашка вскакивал и делал вид, что ему срочно нужно бежать на деловую встречу. Торопливо выходил на улицу, обходил квартал, остывая и избавляясь от острого животного желания… Он заставлял себя думать о жене, вспоминал желанное, вызывающее безмерную нежность тело Елены, ее ласковые руки, лицо с такими понимающими глазами, отгоняя этим образом постыдное звериное желание сорвать кофточку, обнажить незнакомое женское тело, смять его и, не слушая слов мольбы, не обращая внимания на сопротивление, вонзиться в чужую плоть, думая исключительно о собственном наслаждении…

Возвращаясь, он деловым тоном давал указания или спрашивал, что та сделала, и нерастраченное желание выплескивал в материалы…

Говорили они с Мариной, как правило, только о делах. Жизнью друг друга, проходящей за стенами редакции, не интересовались, хотя каждый знал о другом все, что известно было в редакции. Для Сашки не было секретом, что у той уже сын – первоклассник, который с первого сентября не хотел учиться. Что отношения между Березиными непростые (поговаривали даже, что они давно уже не спят в одной постели), а у нее есть некий тайный и влиятельный любовник (все были уверены, что у этого сводящего с ума формами женского тела не могло не быть обладателя). Сашка отчего-то решил, что любовник есть у нее и в редакции, и даже попытался его вычислить среди коллег, наблюдая за Мариной на собраниях и летучках, но явного подтверждения этому предположению не нашел: она одинаково постреливала глазами на Кузьменко, на Красавина и даже на Кантарова, хотя Селиверстова этого делать никому не позволяла и в свое время (до Сашкиного появления в редакции) оттаскала за волосы тогда еще совсем юную и самоуверенную Олечку… Разве что на Красавина поглядывала чаще. Да и тот дольше, чем требовалось, задерживал свой взгляд на ней. Но это было вполне объяснимо, Сашке тоже порой трудно было вовремя отвести свой взгляд…

Выпал первый снег, который тут же растаял (говорили, что в Ставрополе зима приходит с первым снегом, а заканчивается после тринадцатого), в командировки теперь ездили меньше, в редакции каждый день было многолюдно и шумно, недовольный голос Кантарова доносился то из одного кабинета, то из другого. Пару раз он попытался покричать в присутствии Марины и на Сашку.

В первый раз от неожиданности Сашка лишь молча все выслушал, а во второй, с трудом сдерживая себя, негромко и жестко сказал, что просит того выйти из кабинета и не мешать работать. Кантаров даже опешил, но то ли тон, то ли взгляд Жовнера заставили его ретироваться, правда, бросив реплику, что о плохой работе отдела он доложит на редколлегии.

После его ухода паузу заполнили по-разному. Сашка нервным вычеркиванием строк из редактируемого материала, а Марина долгим взглядом в его сторону, который он ощущал, даже не глядя на нее.

Она первой прервала молчание. Произнесла с сожалением и интересом одновременно:

– Отчего ты так не любишь Сережу?

– Я не люблю хамов. Особенно тех, кто считает хамство составляющей должности.

– Ты несправедлив. У него просто такая манера разговаривать. Он и с Галиной постоянно так разговаривает.

– Меня совершенно не интересует, как они выясняют свои отношения. Между прочим, так же, как и твои отношения с мужем, – все еще не в силах справиться с раздражением, неожиданно для себя закончил он.

И Марина вдруг заулыбалась, в ее глазах появились искорки, предшествующие словесной игре, к которой прибегает порой каждая женщина и в которой истинное желание либо прячется под покровом двусмысленных фраз, либо бесцеремонно обнажается.

– Действительно, давай поговорим о моих отношениях с мужем. Или о моих любовниках… Хочешь?

– Прекрати!

– Отчего же?.. Разве я тебе не нравлюсь?.. В редакции все хотят переспать со мной, это не секрет. И ты, Сашенька, тоже…

Она, не отводя взгляда, расстегнула еще одну пуговицу на кофточке, наклонилась вперед, отчего в разрезе заманчиво обнажился крупный сосок темно-коричневой бусиной в белом круге (она все же загорала не на нудистском пляже).

Он переводил взгляд с этой бусинки на ее лицо и обратно, не находя, что ответить, наконец хрипло произнес банальное:

– Застегнись.

– Боишься, что бросишься на меня?..

Она очевидно издевалась.

– Действительно, вдруг не выдержишь… – неторопливо убрала рукой грудь за вырез и застегнула пуговицу. – Между прочим, с Кантаровым я не спала. – Она не отпускала его взгляд. – Он мне не интересен как мужчина.

«А я?» – чуть не вырвалось у Сашки, и он торопливо произнес:

– А я думал – из-за Селиверстовой.

– Сашенька, какой ты наивный… Если я захочу, никакая женщина мне преградой не будет… – и он первым опустил глаза. – Но все-таки ты так и не ответил, почему не любишь Кантарова?

– Я ответил.

– Ладно, пусть так… Но вы ведь собирались вместе сделать хорошую газету. Ради общего дела мужчины ведь многое прощают друг другу…

– К чему этот разговор? – перебил он. – Он что, просил тебя быть посредником?

– А если так?

Она выжидательно посмотрела на него.

– Глупо, – только и нашелся что ответить. – Мы взрослые мужики…

– Да нет, не просил, – не дала договорить Марина, – а то еще вообразишь… Мне просто жалко тебя.

– Даже так?

Он постарался произнести это с сарказмом.

– Да, представь… В отличие от Сергея ты мне, как мужчина, нравишься, – она вновь прищурила глаза, словно что-то обещая, выдержала паузу. – Но у вас с ним разные весовые категории. И не только физические… Напрасно вы с Красавиным устраиваете заговоры, ничего у вас не получится. Кантаров вас раздавит… – лицо ее приобрело выражение гиганта, брезгливо разглядывающего пигмея. – Что вы сделаете вдвоем?

Он не стал реагировать на «заговор» и уточнять, откуда она знает об их разговоре с Красавиным, неуверенно возразил:

– Откуда ты взяла, что нас двое?

– Если вы рассчитываете на Гаузова, он на стороне Кантарова.

Мой законный супруг, хотя и не одобряет стиль Сергея, если и совершит нечто непредсказуемое, так самым большим подвигом станет его нейтралитет, не больше. С остальными членами редколлегии все предельно ясно, они поступят, как начальство скажет… Так что, милый мой Сашенька, я передам Сергею, что ты Красавина не поддерживаешь… Лучше присоединяйся к нам…

Вышла из-за стола, огладила себя перед зеркалом, произнесла, продолжая смотреться, словно разговаривая с собой: