- -
- 100%
- +
Ну почему, в пионерлагере тоже можно отдохнуть, хотя, конечно, режим, дисциплина – занудно, другое дело вот так, как она: новые города, встречи…
– Не торопишься?..
И тут же подцепила его под руку (раньше она так никогда не делала и он никого так не держал), повела к берегу, продолжая рассказывать, как это сложно – восстановить старую картину, на которой ничего разглядеть невозможно, какое должно быть внимание, терпение…
– А я зато с пионервожатой целовался, – вдруг выпалил Сашка.
Беликова придержала шаг, убрала руку, отстранилась, вызывающе глядя на него, то ли оценивая, то ли показывая себя, уверенная, что неплохо выглядит в белоснежной кофте, короткой черной юбке (из-под которой под порывами ветра выглядывали белые трусики), выставив вперед правую ногу, словно демонстрируя аккуратные белые, почти взрослые туфельки…
– С пионервожатой?.. Подумаешь… В меня один художник взрослый влюбился…
– А я целовался…
– А он меня на руках носил…
– Потому что ты легкая, – неожиданно заявил Сашка, чувствуя волнение и противоречивое желание.
Сумерки становились все гуще, хорошо видимый отсюда паром уже начинал терять очертания, а звуки разносились над водой все отчетливее. На той стороне возле лодок купалась парочка. Мужчина в воде обнимал женщину, и сюда отчетливо доносился ее воркующий голос…
Сашка вдруг понял, что изменилось в Беликовой. Многообещающий блеск ее глаз неудержимо манил, вызывал сердцебиение, и он, не в силах сопротивляться этому зову, протянул руку, намереваясь дернуть Беликову за короткую косу (в которую превратились две привычные косички), но неожиданно для себя нежно провел по волосам ладонью, вдохнул тонкий запах прогретых душистых трав и, теряя ощущение реальности, быстро впился губами в полураскрытые алые губы Беликовой (оказавшиеся неожиданно сладкими) и тут же, отстранившись, выпалил:
– Целоваться интереснее…
Беликова отвернулась, ничего не говоря, прошла к скамейке (с которой когда-то они с Катькой наблюдали за тонущими одноклассниками) и негромко сказала:
– Ты мне нравишься, Саша… Но тебе же нравится Катя?.. Хотя она тебя совсем не любит…
– А я, может быть, ее тоже не люблю, – с вызовом произнес он, подойдя к скамейке, и, стоя напротив, стал разглядывать округлившиеся плечи, длинную, тонкую (вызывающую неведомое прежде чувство нежности) шею и вытянутую вперед красивую ногу в очень даже красивой туфельке. И признался: – Ты мне сейчас тоже нравишься…
– Больше, чем пионервожатая?
– Пионервожатая?.. – хмыкнул он. – Она – старуха. Это я так…
Мне нравилась в Смоленске одна девчонка, за ней все парни там ходят, – вдруг вспомнил он Ольгу. – Дерутся даже из-за нее.
– И ты тоже дрался? – вскинула глаза Беликова.
– Я?.. – Сашка помедлил. Вспомнил Толю-боксера и сказал: – Дрался… С хахалем одним, взрослым… Привязывался к ней…
– Правда? – Беликова вскинула глаза, вытянула шею, раскрыла рот, и Сашка, наклонившись, чмокнул ее в теплые сладкие губы, потянул ее за руку.
– Пойдем, погуляем. – И деловито добавил: – Он от нас сбежал…
– Так ты был не один?
В голосе ее прозвучало разочарование.
– Я тебе говорю, он взрослый. Боксер, – обиженно произнес Сашка, отпуская ее руку, но она не позволила, перехватила своей, горячей, сильно сжала и шепотом, прижавшись к нему, спросила:
– Ты страдаешь?
– Почему? – удивился он.
– Ну как же, разлука, – протянула она. – Ты – здесь, она – в Смоленске…
– А у нее там есть парень, – смутился Сашка.
– Значит, она тебя не любила, – сделала вывод Беликова. – А я о тебе вспоминала. Даже когда меня на руках носили… А ты обо мне?
Она остановилась, приблизила лицо, и он не отвел взгляда, кивнул, потому что сейчас ему казалось, что он действительно вспоминал о ней, хотя на самом деле ни разу даже не подумал.
– Врешь, – вдруг сказала она, увернувшись от поцелуя, но руку не отпустила, решительно повела за собой на улицу, мимо Катькиного дома, к каменному мостику, за которым жила. И здесь, уже в полной темноте, остановившись у калитки, сама обхватила его за шею и поцеловала долгим до головокружения поцелуем и ускользнула, прошелестев: «До свидания», оставив Сашку в растерянном и радостном возбуждении…
Он чувствовал себя окрыленным, сильным, уверенным, ему даже захотелось заглянуть к угрюмым братьям Григорьевым, в маленьком оконце которых тускло светилась керосиновая лампа, – теперь он их совсем не боялся.
Он не мог не зайти к Вовке Короткому.
Тот согласился прогуляться, сообщив, что наработался за день, но все-таки они прошлись по берегу. Он без особого интереса выслушал Сашку и веско резюмировал все услышанное:
– Они сейчас зреть начинают, бабами становиться… А мы – мужиками…Ты что, еще не мучаешься по утрам?
Ощущая, что краснеет, Сашка промямлил:
– Когда писать хочется…
– А у меня с одной девахой чуть не получилось, – оживился Вовка. – Я по Волге на барже ходил, с дядькой. А его помощник дочку с собой брал, она в шестой перешла. Мы с ней так нацеловались, что не хочу… И раздевались до трусов. Нам батька ее помешал…
– А она что, сама раздевалась? – удивился Сашка.
– А то… Я ей понравился.
– Я Беликовой тоже нравлюсь, – прошептал Сашка. – Только ты никому не болтай.
– Могила, – отозвался Вовка. – Гуляйте, мне что, жалко? Мне больше Катька нравится…
…С Беликовой они теперь гуляли каждый вечер, но не допоздна.
Надина мать была строгой (да и Сашкина тоже не стеснялась по вечерам кричать его на всю округу). Они просиживали на скамеечках или, спрятавшись в зарослях сирени, целовались подолгу и до боли.
Вовка догадливо вздыхал, провожая взглядом принаряженного друга, и неохотно шел помогать отцу. Малышня уже приметила их и не давала проходу, обзывая женихом и невестой, и Надя каждый раз выбирала новый маршрут, но и на самых тихих улочках всегда находились любопытные глаза, и скоро вся правая сторона знала о том, что малой Жовнер и дочка художника из Смоленска дружат всерьез.
Приехала Катька. Надя зашла за ней, и они вместе пришли к реке, где ждал Сашка. Катя тоже изменилась. Она стала еще выше и теперь почти догнала Вовку Короткого, грудь у нее была больше, чем у Нади, бедра – шире, и когда они стояли рядом, Катя выглядела старшей сестрой. Коричневые глаза словно смеялись, разглядывая все вокруг, их нельзя было не заметить, как и роскошную русую косу до пояса, и Петька Дадон, пробегающий мимо них к парому, не удержался:
– Ну, Катюха, ты совсем заневестилась… Погодь меня, в армию вот схожу… По-соседски и сойдемся…
– А я в жданки не играю, – весело ответила та. – И здесь оставаться не хочу…
– Ну да, принца ждешь, – прокричал тот, сбегая по тропинке. – А принцы только в сказках, глупенькая…
– Это для тебя…
С Сашкой Катька поздоровалась кивком головы, продолжая слушать восторженный рассказ подруги, и когда та замолчала, ожидая такого же монолога о происшедшем за время, пока не виделись, сказала, что отдыхала на дачах под Москвой, была великолепная компания москвичей, все перезнакомились, подружились, обменялись адресами.
– Понравился кто-нибудь? – не сдержала любопытства Надя, совсем забыв о стоящем возле них Сашке.
– Понравился, – вскинула черные густые брови Катя.– Будущий офицер…
– Такой взрослый? – удивилась та. – Целовались?
– А ты все хочешь знать?
Катя фыркнула, побежала по тропинке вниз к воде.
Надя заторопилась следом, а Сашка остался, присел на скамейку, мысленно сравнивая тонкую и угловатую Надю и притягательновысокомерную Катю…
Теперь по вечерам они стали ходить втроем. Подруги без умолку щебетали, а Сашка дулся и злился. Надя уже не казалась ему такой необычной, а Катю все больше хотелось поцеловать, но одновременно он стеснялся идти с ней рядом из-за роста. Как правило, он держался на некотором отдалении от них, в разговор вступал неохотно. Порой перехватывал заинтересованные взгляды Кати и по ним догадывался, что об их отношениях с Надей она все знает. И, скорее всего, знает и о пионервожатой Лике, и об Ольге… От этих взглядов ему становилось необъяснимо радостно, и он думал, что обязательно подрастет, нагонит Катю, и тогда ни неведомый курсант, ни Колька Жбанов (никуда летом не ездивший, подрабатывавший в сплавной конторе матросом, загоревший до черноты и накачавший мускулы так, что теперь на него заглядывались даже старшеклассницы) не смогут ее никуда увезти. А он будет носить ее на руках…
Потом прогулки кончились, наступил сентябрь, состоялась первая школьная линейка, на которой все с трудом узнавали друг друга и удивлялись, какими они стали, а Колька Жбан предложил отметить это событие у него, и они в первую учебную субботу почти всем седьмым «б» пошли к Жбану в гости, пили вишневую настойку, приготовленную его матерью-медсестрой такую крепкую, что пацаны разбрелись потом по пляжу, оставив девчонок одних, и только поздним вечером, когда по городу забегали родители, стали приходить в себя.
Мать Жбана удивлялась, что дети такие слабенькие (ее Колька ходил как огурчик, хотя выпил не меньше остальных), передавала их взволнованным родителям, и Надя вместе с Полиной провожала домой Сашку. По дороге они все время о чем-то говорили между собой, но Сашка ничего не понимал, потому что думал о Жбане и Катьке, которые, раздевшись, обнимались на пляже возле деревянного ледореза и целовались так, что далеко было слышно…
А на следующее утро приехал дядя Семен.
Дядька из Сибири
Он был высокий и крепкий, и мать почти спряталась в его объятиях, а Сашка полетел под потолок, не успев ничего ни понять, ни испугаться, потому что дядю Семена он помнил смутно и совсем другим, тот гонял его, маленького, от берега, когда рыбачил. А еще он помнил, как дядю провожали в армию и взрослые женщины плакали за столом в дедушкином дворе, потому что армия была где-то так далеко, что дядя Семен не смог приехать ни на похороны деда Ивана, ни на похороны бабки Марфы. И вот теперь он опустил его на пол, стоял, обдавая густым запахом одеколона, белея накрахмаленной рубахой, а мать уже суетилась, собирая на стол, и отец чинно присел на лавку, готовясь выслушать женину родню.
– Ну, ты уже совсем большой. – Дядя Семен оглядел Сашку еще раз. – Хорошо, что не стал ничего покупать… Полина! – повернулся к сестре. – Я тебе денег дам, ты моему племяннику, чего надо, купи…
– Сем, да ничего не надо....
– Ладно, я знаю…
Он вскинул на стол большой фанерный чемодан, распахнул его, стал доставать красивые блестящие плитки шоколада (такие Сашка видел в Смоленске в большом магазине), потом бутылки с невиданными наклейками, и тут уже Иван зачмокал губами, стал разглядывать.
– Армянский коньячок, наилучший, в Москве брал, – пояснил дядя Семен. – А это тебе, Поль… – вытащил яркий, в красных цветах, отрез. – Платье сшей… Пока я тут буду…
Полина всплеснула руками.
– Дорогой ведь…
– Не дороже денег, сестренка!
Достал коробку с нарисованной на ней спиннинговой катушкой, протянул Ивану.
– Это тебе… Щук-то ловишь?
– Бывает, – отозвался тот и неторопливо раскрыл коробку, вытащил блестящую большую катушку. – В самый раз угадал, а то все из строя вышли… Ленинградская…
– Я тебе еще чего вышлю в посылке, – махнул рукой дядя Семен. – Я всем вышлю… Не переть же через всю страну…
И засмеялся недосказанному.
– А я коньяк один раз всего и пробовал, – сказал Иван, вертя в руках бутылку. – В сорок пятом, в Риге. Там склады штабные растаскивали, и нам маленько перепало… Но другой был… Французский…
– Понятное дело, у них откуда армянский, не дошли…
– Клопами пахнет…
– Это смотря как пить. Если кружками, то точно… А я привык. Но у меня есть и беленькая… – Из бездонного чемодана он вытащил две прозрачные бутылки с длинными горлышками. – «Столичная», самого высокого качества.
– Не пил, – признался отец. – Мы тут все самогон потребляем…
– Ну-ка, подставляй ладони. – Дядя Семен сложил четыре плитки шоколада, протянул Сашке. – Держи, с друзьями поделишься…
– Зачем так много? – Полина поставила на стол шкворчащую яичницу. – Сынок, ты их спрячь, помаленьку бери.
Сашка помялся, поглядывая на мать, потом ушел в свою комнату.
– Брось ты, сестренка, пусть пацан наедается. Надо будет, еще купим… Что вы, в самом деле, жлобствуете. На, держи… – Широкой мозолистой ладонью он подхватил остальные плитки, выложил на стол, ловко развернул одну. – Коньяк им закусывают…
– А мы не жлобствуем, – скрывая обиду, возразила Полина. – Только на мои шестьдесят и Ванькины восемьдесят широко не разбежишься… Да и не бывает у нас такого, не завозим… Кто покупать-то станет?… Коньяки у нас только начальство пьет, а шоколад их дети едят.
– Ладно тебе, – насупился Иван. – Посуду давай.
Полина выставила стопки.
– А рюмок нет? – поинтересовался Семен.
– Не разжились за ненадобностью, – отозвался Иван, открывая бутылку «Столичной».
Вышел Сашка.
– Мам, я пошел.
– Куда?.. – спросила Полина. – А завтракать?
– На рыбалку… Я шоколадку взял…
– Давай, племяш, продолжай традицию, у нас в родове все рыбаки…
– Семен проводил Сашку взглядом. – Я уезжал, он ведь во был, – показал рукой ниже колена. – Бежит время… Это сколько ж я не приезжал?..
– Лет десять, – вздохнула Полина, присаживаясь рядом с мужем и любовно глядя на брата. – Уж мамку пять лет как похоронили.
– Не мог, сестренка, приехать, не мог…
Семен налил в рюмку коньяку, посмотрел на Полину.
– Тебе чего?
– А давай этого твоего, попробую… Чего его так начальство любит?..
– Полезно… А насчет клопов – привыкаешь и не чуешь…
– Только немного. – Она придержала бутылку за горлышко.
– Давайте помянем мамку с папкой, – поднял стопку Семен.
Выпили не чокаясь, молча закусили.
– А я дом-то ваш не видел толком. – Семен покрутил головой. – Справный дом… Порося держите, вижу…
– Курей еще… – подсказала Полина.
– Картоху садите…
– А без нее не проживешь.
– Давай за встречу, – разлил Иван.
– Давай.
На этот раз звонко чокнулись, и Полина недопила, отполовинила.
– А чего так? – поинтересовался Семен. – Сегодня выходной вроде. Всесоюзный.
– Да хозяйство ж… И к портнихе схожу. – Полина кинула взгляд на отрез, лежащий на подоконнике.
– Это надо… Это понятно, женский нетерпеж…
– А ты женился или все один, как бобыль?
– Один остался. – Семен посерьезнел, потянулся за бутылкой. – Давайте по третьей, как положено, за нас, а потом беги к своей портнихе…
Выпил, не ожидая остальных, зажевал долькой шоколада.
– Когда батя помер, я телеграмму-то через неделю только увидел.
Мы тогда на трассе были, в тайге, ЛЭП ставили, торопились до весны закончить, пока земля мерзлая, вкалывали без выходных… И связь с миром – от вертолета до вертолета. Домой вернулся, а уже и девять дней скоро. И помянуть нечем, сухой закон у нас был…
Он помолчал, вертя в руках рюмку.
– А когда мамка померла, телеграмма вовремя пришла, я отпуск мигом оформил, на аэродром начальник на своей машине отправил, а тут запуржило на четыре дня. Все четыре просидел в вагончике дежурного – ни одного борта, даже грузового… Вот так получилось…
Поднял голову, взглянул на Полину.
– Завтра сводишь… Нет, сегодня давай к ним сходим.
– Сходим, – согласилась Полина. – Как жил-то?.. Я Сашку попросила, чтоб показал на карте в учебнике, – далеко-о… Там же холодно, и зима все…
– Привыкаешь… Служить-то меня в Комсомольск-на-Амуре привезли. Дальше только Колыма да Сахалин. Там и демобилизовался.
Домой собрался вертаться, да Зинку зацепил. Она в столовой работала. Пацан у нее маленький был… Два года мы с ней пожили.
– Пацан твой, что ли?
– Да нет, от первого ее… Она потом с ним опять и зашурымурила.
Я по снабжению в партии геологической работал, разъезды частые, а они опять и спелись… Я рассчитался, в поезд сел, решил: все, домой еду. А в вагоне-ресторане с одним вербовщиком разговорился, тот и уболтал. Чуть за Байкал переехали, я и сошел с ним. Есть там такая речка, Мамакан. Вот на ней гидростанцию мы строили. Там я трассу под ЛЭП и бил… Там и на аэродроме сидел. И с Иркой жить начали.
Сейчас покажу…
Он снял с гвоздя на стене пиджак, вытащил из внутреннего кармана объемистый бумажник, достал оттуда фотографию, протянул Полине.
– Красивая, – сказала та, передала Ивану.
Тот посмотрел, вернул Семену.
– Гарная дивчина. Хохлушка, похоже…
– Хохлушка. – Семен вздохнул. – Из Одессы.
– Ну и чего же ты с ней не приехал? – поинтересовалась Полина и догадливо добавила: – Не слюбились?..
– Слюбились. Только детей вот нет… Болеет она.
– Так лечиться надо…
– Лечилась… И на моря мы с ней ездили, и в санатории… Эскулапы говорят, надежды никакой… – Он повесил пиджак. – Уехала она прошлой зимой к себе в Одессу.
– Как уехала?
– Сказала, что не хочет мне жизнь ломать, я ж все о сыне ей талдычил, пока не разобрался, что к чему… Она – на юг, а я – на север подался от тоски, новую гидростанцию строить, заполярную. Оттуда вот сейчас и прибыл. У нас лето уже кончилось, дай, думаю, еще зацеплю кусочек, два года уже из снегов не выбирался. У меня ж путевка через неделю, на Кавказ, ванны-грязи принимать…
– А я думала, ты совсем вернулся.
– Не-е, сестренка, засосали меня снега, а может, деньги большие…
Я ведь копейку не считаю… Живу, как хочу… В батькином доме, ты писала, Мишка с семьей теперь?
Полина кивнула.
– Я на него особо уже не в обиде и, как писал, от своей доли отказываюсь. Только в твою пользу.
– Да пусть, Сем, живут. У него две девчонки… Да и вам пора помириться, братья все ж таки… Кровь родная.
– Помиримся, я зла не держу. Но и не забыл ничего…
– Ты тоже виноват…
– Ладно, встретитесь – разберетесь, – вмешался Иван. – Дело житейское… У нас тут и сейчас каждый выходной брат на брата по пьяни кидается… – И уточнил: – Так, говоришь, большие деньги зарабатываешь?
– Нормальные… На все хватает. Там у меня жить есть где, у нас же рыбалка, охота – не сравнить с вашей… Вот думаю лодку купить, мотоцикл «Урал» с коляской, а то машину взять, записался на очередь.
– А чем же ты занимаешься?
– Бригадир я. На Мамаканской бетонщиком был, разряд у меня самый высокий, а сейчас плотниками командую, поселок пока строим. Поставили на главное направление… Я в десанте был в числе первых. Высадили нас с вертолета: скала над рекой, тайга жиденькая, с Мамаканской не сравнить, и ближайшее жилье за сто верст с гаком.
Игарка да Дудинка. И Норильск чуть дальше. До первых двух по воде можно, а в Норильск только вертолетом… Слыхал про такие города?
Иван покачал головой.
– Игарка – на Енисее порт такой речной, лес там грузят на корабли морские, а те везут на материк… Дудинка тоже недалеко. А Норильск – большой город, дома кирпичные, высотные, красивые… И магазины большие, и в них все есть…
– Как это все? – перебила Полина. – Прямо все-все?..
– Из продуктов все. Колбас сортов двадцать, а то и больше, мясо всякое, даже оленина бывает… Ну, зверь там такой живет, навроде лося. Рыбы валом всякой. Шоколада, конфет – глаза разбегаются.
Вина разные, иностранные, консервы…
– Масло?
– И масло, конечно, фрукты даже зимой…
– А фрукты-то откуда?
– Привозят. Самолетами…
– А механизаторы тоже хорошо зарабатывают? – вмешался Иван.
– Не меньше моего. У нас же полярные, коэффициент… Сотни три, а то и больше получается…
– Ну да… – Иван налил Семену коньяка, себе водки. Полина прикрыла свою стопку ладошкой. – Давай за Сталина выпьем.
– С чего это ты? – вскинулся Семен. – Давно уж нет отца народов, а ты вспомнил…
Иван поднял стопку:
– Ладно, помянем и его, человек все-таки был… Благодаря ему, можно сказать, Норильск построили… Для которого мы теперь ГЭС строим. Вот тебе связь… Ты можешь за это выпить, а я – за свое.
Иван выпил, закусил.
– Он нам после войны жизнь как в раю обещал. Всем фронтовикам, говорил, работать не надо будет, пенсион ежемесячный за кровь пролитую выдавать станут, как сыр в масле кататься живые будут… Выжили мы, вернулись домой, оказалось, потерпеть надо, разрушенное восстановить, одни бабы, само собой, не справятся. Понятное дело, рукава засучили. И правда, скоро талоны отменили… Ты их не помнишь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.