- -
- 100%
- +
Да, мать Марины была права. Надо забыть, оставить всё никчемное за спиной. Но как это сделать? Уметь разделять беду и радость с людьми – одно, но безутешно плакать над раздавленным муравьём – совсем другое. С раннего детства была чрезмерно сентиментальной, чувствительной. Этим и воспользовался Валера Бередончин. Даже несуществующими проблемами загружал её и, как ни странно, всё сильней и сильней привязывал её к себе. Просто так, на всякий случай.
А любить Марину, да и никого другого, он не мог потому, что обожал только себя, любыми способами создавал уют для своего хилого тела.
До самого последнего момента многие знакомые отговаривали Марину Тимчинову не искать счастья почти на самом краю России. Но при этом каждому было предельно понятно, что решения она своего не изменит. Дороги строить можно и нужно и на Северо-западе страны. Тут дел – непочатый край, впрочем, как и везде и всюду.
Отговаривала её от дальнего путешествия, от таких поездок и перелётов и родная тётя , крепкая старушка, которая так и не обзавелась семьёй и не нажила детей, пенсионерка Татьяна Трофимовна Порываева, старшая сестра матери Марины. На разных работах в своё время трудилась, никакой работы не боялась.
Может быть, хорошо это или плохо, но деньги копить умела. Жила в своём доме, держала кур, гусей и периодически свиней. Понятно, что занималась и выращиванием овощей. Поэтому её было чем торговать на рынке. Считала, что её семидесятилетний возраст – не повод для грусти.
Категорически против отъезда Марины в дальние, суровые и незнакомые края был её вечный воздыхатель, машинист укладчика асфальтобетонной смеси, стройный, крепкий и симпатичный двадцатипятилетний брюнет Виктор Кормаков. Да и, надо казать, мастер своего дела. Так же успешно управлял бульдозером, экскаватором и другими машинами на колёсном и гусеничном ходу. Разбирался в технике. После окончания срока действительной службы в рядах Российской Армии приехал он в Волхов. Решил с этим городом связать свою жизнь.
Марина считала его если не другом, то хорошим и надёжным товарищем. Но ему этого мало было. Конечно, он парень видный, но она Виктора не любила и никогда не представляла себя в его объятиях. А ведь молодые дамы и не очень предпринимали всё, чтобы Кормаков обратил на них внимание. Но Виктор всегда находил вескую причину, чтобы ни идти на тесный контакт ни с одной их них.
Разного рода назидания и советы Марина больше не слушала. Вернее, слушала, но уже особо не реагировала на них. Но бесспорно то, что иные из молодых, таких, как она, и чуть постарше, ей самым настоящим образом завидовали. Им с места сдвинуться то ли решимости не хватало, то ли семьи держали, то ли ещё какие-то соображения мешали сделать решительный шаг в неизвестность. Правда, в некоторых случаях такого рода инертность можно считать оправданной и рациональной.
Мать с отцом, брат, тётя, да всей остальные, подруги и друзья, провожали её на электропоезд сообщением «Волховстрой-Санкт-Петербург». Не имело никакого смысла ехать вместе с Мариной в аэропорт Пулково. Но Виктор Кормаков решил иначе, поэтому и взял на работе отгул. Пусть не до места посадки на самолёт он поможет ей поднести небольшой чемодан с вещами и рюкзак, но немного поможет… Да и немного пообщается с ней перед рейсом.
Примерно так утопающий в катастрофические для себя моменты хватается за соломинку. Он, всё же, надеялся на добрые перемены, на то, что сланная, совсем молодая женщина обратит на него внимание, через интернет даст о себе знать.
Она обещала ему, матери, отцу и тёте сразу же дать знать о себе, написать, как добралась до места, устроилась в незнакомой обстановке.
Перед отправкой электрички в Питер, как обычно, на Московский вокзал, родители её, точнее, мать и отчим пусть и вздыхали и находились в мрачном состоянии, но держались. Особо не показывали вида, что происходит какая-то трагедия. В принципе, ведь ничего страшного не происходило. Многие люди уезжают и приезжают, странствуют по свету. У каждого на то имеются причины.
Но вот тётя её, Татьяна Трофимовна Порываева, обычно сдержанная и рассудительная, расчувствовалась и даже слезу пустила:
– Куда же ты, Маришка? Зачем? Голубка ты моя… Прямо с разбегу и поехала. Полное сумасшествие с твоей стороны.
– Да не с разбегу, тётя Таня, – возразила Марина. – Ты же знаешь… Развеяться мне надо, кое-что переосмыслить.
– Не обращай на меня внимания, – тётя обняла племянницу. – Это я так. Уже старая стала. Вот иногда и проявляю слабость. Но надеюсь, что мы ещё увидимся.
– Конечно, – я ведь буду в отпуск в Волхов прилетать, – заверила её и всех остальных Марина. – Обязательно.
Обняла Марина родных и близких, брату Анатолию пожелала успехов в учёбе и в спорте. Конечно, она с ним будет общаться тоже в интернете. Социальные сети сближают всех В общем, так вот и состоялись её проводы. Подошёл электропоезд и Марина в сопровождении, Виктора Кормакова вошли в вагон.
До аэропорта Пулково они добрались быстро, на такси. До авиарейса сообщением Санкт-Петербург-Хабаровск оставалось ещё несколько часов. Можно было поговорить о текущих событиях, о личной жизни, не спеша, не торопливо.
– Непросто тебе, Марина, будет добираться до места, – предположил Виктор. – Я по карте смотрел. Так и не обнаружил твою Азимутовку на побережье Охоткого моря. Магадан, Охотск и несколько посёлков обозначены…
– Ты не можешь знать, где это находится. Да и всё гораздо проще, Виктор, – пояснила она. – В Хабаровске мне обещали предоставить место в вертолёте, который меня и доставит до рабочего посёлка, который пока неофициально называется Азимутовкой. Дело даже и не в названии.
– Хорошо если так.
– Иначе не будет. Я обо всё договорилась через интернет с самым главным хабаровским дорожным начальством. А ты…
– Что я?
– А ты, Витя, настоящий друг. С тобой мне, как-то, спокойно.
– Я всегда буду с тобой.
– Не стоит пока говорить о том, чего, скорей всего, не предвидится.
– Но, может быть, ты поймёшь, что большое видится на расстоянье. Это не я сказал, а Сергей Есенин, и я ему верю.
– Не надо об этом. Лучше расскажи что-нибудь о себе, Витя.
– Что рассказать?
– Что-нибудь светлое и доброе о своих родителях.
– А если это не светлое и не доброе?
– Да всё, что угодно. О тебе ведь никто и ничего толком не знает. Ты ведь не Волхове родился? Вроде, в Великом Новгороде.
– Так и есть. Ну, хорошо, я расскажу нечто такое, что может испортить тебе настроение. Но, возможно, и нет.
– Я готова тебя слушать. Времени у нас, как говорится, целый вагон.
И он решил рассказать историю из своей жизни, которой редко с кем делился. Случай из раннего детства. Память человеческая утроена так, что из самых первых этапов его существования она сохраняет, в основном, только моменты великой радости или горя.
А это Виктор забыть был не в силах. Но вот совершенно не понятно, почему решил он рассказать о давнем, незабываемом своей любимой девушке Марине, которой считала его другом или товарищем. Не больше и не меньше. Наверное, в минуты уныние, перед началом долгой разлуки с Мариной, на него вдруг и накатило откровение, желание поделиться тем, с чем никак не желала расстаться его память.
…Жил Виктор на окраине Новгорода, в частном доме, со своими родными и близкими. Там, в огороде, прямо у забора росла высокая и густая полынь, выше человеческого роста. Никто её и никогда здесь не вырубал. Не мешала. Наоборот, как бы, закрывала от ветра и солнца небольшой участок, засаженный картофелем. Самые настоящие джунгли, в которых в полном одиночестве Колька любил играть. Там интересно. Легко представить себя охотником или путешественником. Да ведь из стебля полыни и можно сделать длинное копьё и метать его в цель.
У Витьки есть брат Шурка, понятно, он тоже Кормаков. но намного его старше. Так, видимо, получилось. У тёти Полины, Шуркиной жены – маленькая дочь Лолита. Красивая. Ходит на маленьких ножках по полу и пыхтит, как паровоз. Каждый шаг ей пока с трудом даётся. Учится ходить. Ясно, что скоро будет резво бегать.. Но разве Витька не счастливый человек? Правда, нет у него мамки с папкой. Бабушка утверждает, что их никогда и не было, что его Дед Мороз под Новый Год в мешке принёс.
Конечно, Виктор понимал, что всё это выдумки, что дети рождаются, и никто их и никуда не приносит. Да и не в какой капусте новорождённых не находят. Им в прошлом году, ещё в третьем классе, учительница об этом говорила.
Они с братом бабушку мамой называют. Слово-то какое мягкое, хорошее – «мама». И страшно порой произнести его вслух потому, что он знал – мамы у него нет. Раньше он считал, что его бабушка совсем и не бабушка, а мать его. Но Шурка объяснил мальчику, что родителей он не имеет. Всякое ведь в жизни бывает, и Витя это понимал. Но, всё-таки, у Шурки он спрашивал:
– А почему их нет? Если ты мне брат, то и у тебя тоже нет родителей.
– Понимаешь, – смутился Шурка и, не задумываясь, сказал. – У меня тоже не имеется ни мамки, ни папки.
Ему-то, Витьке, что? Он маленький. Не видел никогда ни матери, ни отца. А вот его старший брат, наверное, видел, и ему грустно без них.
– Шур, а Шур, – не однажды задавал ему Витька вопрос, – а какие они были? Хорошие?
– Хорошие, хорошие, – нервничал брат. – Отстань!
– Они умерли, да?
– С чего ты взял?! – орал Шурка, выдавая ему крепкий подзатыльник. – Мелешь всякую несусветную чушь!
Младший на старшего не обижался. Только отходил в сторонку и вздыхал. Потом играл с Лолитой. Чаще всего помогал ей раскладывать кубики, строить «дома». Она почти всегда ничего не понимала, совсем не смышленый ребёнок ещё. Злилась, разбрасывая кубики по всей комнате.
Деда Витька папой не называл. Хотя тот был добрым стариком, но при слове «папа» чертыхался, орал так, что перепонки трещали в ушах. Задевало его это, что ли? Но зато, когда они с Колькой ходили рыбу удить, дед забывал про всё и про всех. Не до рыбы было. Он мальчика и целовал, и конфетами кормил и, когда выпивал, прямо тут, на берегу небольшого озерца стакан вина, плакал, как ребёнок.
– Дед Борис, ты чего плачешь? – спрашивал его внук. – Рыба не ловится, да?
– Не ловится, маленький, не ловится, – всхлипывал старик, – ой, не ловится!
«Странные все какие-то, – удивлялся Витя, – и Шурка, и маленькая дочь его Лолита, бабушка Варвара и дедушка Борис. Хмурые какие-то, чем-то всегда не довольные». Только Полина постоянно была весела, и любил её больше собственной жизни Шурка. Только вот бабке и деду она не очень нравилась. Бывает же такое.
К Полине часто, по-очереди, приходили её бывшие школьные товарищи. Один – офицер с красными погонами, другой – шофёр из частного автохозяйства. Когда кто-нибудь из них появлялся, Шурка уходил из дома, психовал, нервничал. Наверное, потому, что у Шурки никогда не было друзей. Никто, почему-то, с ним особо не желал общаться. Была ему верным другом собака лайка Найда, и ту ведь он, то ли от злости, то ли ошибочно, застрелил на охоте.
Витька чаще всего любил играть один. Заберётся в густую полынь у забора, сложит руки биноклем и смотрит вдаль. Ему казалось, что он отважный путешественник и перед ним – просторы всей Земли.
«Вырасту большой, – мечтал он, – надену сапоги-болотники, точно такие, как у деда, и пойду счастье искать». А счастье его было простым, непритязательным, человеческим. Обязательно найдёт он мамку с папкой и скажет: «Как мне плохо без вас».
«Старший брат Шурка обижает? – сурово спросит его отец».
«Нет, не обижает, – солжёт Витька, – ничуть не обижает, даже по голове не бьёт. Он тоже вас по всему свету белому ищет».
Вот и сейчас Витя стоял на самом краю полынного островка, сжимая в руке пику, сделанную из стебля этой горькой травы. Он сосредоточенно и увлечённо разил незримого недруга. Ему даже казалось, что этот невидимка виновен в том, что у его одноклассников есть родители, а вот у Витьки их нет. Правда, есть бабушка и дедушка, да старший брат Шурка. Ещё и Лолита. Полина на Витю не обращала никакого внимания, словно он, вообще, не существует в природе.
Мальчик играл в полыни и одновременно слышал, как соседка тётя Дуся, что-то нараспев, но, почему-то, гневно говорила его бабушке, упоминала его имя. Может быть, тётя Дуся думает, что вчера в обед он окно в соседнем доме разбил. Нет, не он. Это Ромка с друзьями, забрались в чужой сад… Витька об этом никому не скажет, никому-никому. А сам он стекло не мог высадить, ведь его ребята не приглашают в свою компанию. Он не только один во дворе, но и в школе. Его однажды Желток, как звали заводилу среди детей и подростков всего села Гошку Желткова, назвал подкидышем.
Старший брат Шурка случайно всё видел и слышал, но не заступился даже. А только немного расстроился. Отправился сразу от школьного двора домой, наверное, кабанов кормить. Ох, как Шурка любил свиней своих! У одного за ухом почешет, другого – погладит. Свиньи ему в ответ только «хрю» да «хрю». Почему бы Шурке, хотя бы, один разочек ни почесать бы за ухом у Витьки, ни приласкать?
– Ироды! – уже кричала, не говорила тётя Дуся. – Креста на вас нет! Как же вам не стыдно? Мальца совсем дикарём сделали…
Витька прислушался, его бабушка молчала. Он хотел выскочить из зарослей полыни и вцепиться пальцами в подол соседки и закричать во весь голос: «Нет!!! Бабушка не ирод, а сами вы – иродиха!».
Но что-то его удержало. Мальчик прислушался.
– Ты-то, Варя, не причём. Я понимаю, – почти успокоилась тётя Дуся. – Ты – мать, всё тут ясно. Сына тебе жаль.
«Какого сына? – билось в голове у Витьки. – Чья мать?».
– Неужели Витя не догадывается, что Александр не брат ему, а родной отец? – продолжала соседка. – И вы все молчите, как хрен проглотили.
Колька зашёл дальше, в полынную «рощу». Все хорошо было слышно и отсюда. Он облокотился на широкую спину ограды, сдирая прохладные стебельки с одной из веток полыни, высокой травы. Оказывается, и мамка у него есть, и отец. Она бросила Шурку и заодно совсем ещё маленького Кольку, уехала с каким-то мужиком в Молдавию, в город Фалешты. Теперь за границей живёт. Иностранка. Не понравился, видать, его мамке характер Шуркин.
Вот она и уехала с рабочим винодельческого завода в другую страну. А потом, как сказала бабушка Вити, его мать, которую звали Раиса, опять в Молдавии замуж вышла, за какого-то бульдозериста. Получается, что всё это не так давно и случилось.
Оставила она на веки вечные своего сына на попечение бывшей свекрови, не пожелала возвращаться к Шурке. Но Витя-то причём? А ведь она, как и Шурку, его тоже… бросила. Забыла о нём? Неужели, правда, забыла? Не могла забыть. Она же мать…
А Шуркина новая жена Полина, оказывается, что муж-то её нынешний сына имеет или делает вид, что не знает. Ей, наверное, так проще жить. Шурка от Полины факт этот скрыл, чтобы и она от него не ушла, как та первая, родная мать Витьки Раиса.
Одеревенели скулы мальчика, и слёз на глазах не было. Вернее, они появились, но не на лице, а там, внутри. Они даже душили его, сжимали горло. Не час прошёл, не два с момента случайно им подслушанного разговора, а, как будто, вечность. Почудилось ему, что вся его невеликая детская жизнь прошла и даже та, которая ждёт его впереди.
Услышал он из полыни за оградой среди кудахтанья кур весёлый смех Полины и басистый голос своего старшего… брата Шурки.
«Папка! – захотелось закричать мальчику, родной, милый! Я здесь, в полыни!!!». Но вместо этого он сжался в комок, схватился своими маленьким руками за высокий стебель. Витька вцепился зубами в горькую мякоть на всю округу сильно и пряно пахнущей травы. В потоке теперь уже нахлынувших и на глаза предательских слёз трава-полынь, единственный, по сути, его дом и убежище, не показалась ему горькой.
Так вот незамысловато и завершил свой рассказ Кормаков. Посмотрел в глаза Марины, влажные от слёз.
– Боже мой, Витя! – она обняла его за плечи. – Как тяжело жить на свете с таким грузом. Я тебе очень сочувствую.
– Я совершил непростительную глупость, – он с грустью посмотрел в её глаза, – что рассказал тебе об этом. Просто, захотелось поделиться с тобой… Ведь, кроме тебя, у меня никого на свете нет. Да и ты далеко от меня.
– Не обижайся, Витя, но так бывает. Но я с тобой, как друг. Я буду всегда тебя ждать в гости там, где устроюсь. Я сообщу, как и где меня найти.
– Я постараюсь приехать. Но не жалости мне от тебя надо. Ты – всё, что у меня есть и, можно сказать, то, чего, по сути, и нет.
– Я ничего не могу тебе сказать, Виктор.
– Понимаю, что насильно мил не будешь. Надеюсь, что время многое изменит.
– Но потом-то, Виктор, – она резко вернулась к рассказу своего друга, – ты наладил контакт со своим отцом? Наверное, так?
– Нет, Марина. У меня хватило силы воли никогда не возвращаться к тому, что со мной происходило в детстве. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, и я получил свидетельство об окончании девяти классов, то в Санкт-Петербурге закончил учёбу в одном из колледжей. Вышел оттуда слесарем по ремонту автомобильной техники. Немного в Питере поработал, а потом – служба в армии. Там я научился водить ещё, кроме всего прочего, и танк. После неё приехал в Волхов. Несколько раз учился и на специальных курсах в Павловске.
– Я знаю, что ты умеешь многое, Витя.
– Это правда. Я стараюсь. Гайки и болты у меня всегда под рукой. А со своими родственниками я не поддерживаю никакой связи. Затерялся. Да они меня и не ищут. Такие вот дела.
– Я всегда буду рядом с тобой, как друг, как товарищ. Даже на расстояние.
– Тебе пора, мой прекрасный товарищи. Уже объявили посадку на твой рейс. Провожу тебя до входа. Ты мне пиши, Марина, не затеряйся в пространстве.
– Обязательно.
Они встали на ноги. Кормаков взял в руки её нехитрую поклажу.
Не сразу, но, в конце концов, дорожный мастер Тимчинова добралась до дальнего полустанка и рабочего посёлка с временным и условным названием Азимутовка. В Хабаровске ей посодействовали. Доставили до места с группой геологов до самого места. Сопровождающего с ней не было. Сама во всём разбёрётся. Да и не сомневалась она в том, что благополучно прибудет на место, обустроится и через пару дней приступит к работе в тамошней дорожно-строительной компании.
Этот рабочий посёлок был не очень велик, но уже и не мал. Люди находились в движении, авто транспорт передвигался пока по гравийному участку дороги. Издали она увидела трубу асфальтобетонного завода (АБЗ) и улыбнулась. Значит, прибыла, как раз, туда, куда надо. А нужную контору она быстро найдёт. Не так уж и много здесь деревянных административных зданий.
Конечно, Тимчинова волновалась, оглядывалась по сторонам, поставив чемодан на край дощатого тротуара. Она совершила не просто решительный, но, может быть, и опрометчивый шаг. Её предстояло строить здесь не только новую дорогу в глухих местах, но и свою судьбу, практически, с нуля. Ведь всё, что было не так давно в её личной жизни, осталось за спиной.
Другого варианта не имелось, да и Марина даже при самом относительно благополучном развития событий и близко не мечтала о том, чтобы вернуться в объятия подлого и коварного Валеры Бередончина.
Она основательно и окончательно простила это несуразное двуногое существо, о существовании которого пока ещё не могла забыть. Простить – не значит упасть перед обидчиком или врагом твоим на колени и подставить для битья свои щёки. Нелепо и безнравственно смиренно следовать по пути раба, подло не только по отношению к самому себе, но и к тем, кто тебя окружает. Несуразные действия зомбированного субъекта и есть дурной пример для подражания для тех людей, кто никак не может научиться отличать «белое» от «чёрного».
По большому счёту, простить негодяя – это забыть о его существовании и при встрече пройти мимо, не обратить на него внимания. Но как это сделать? Гораздо проще отпускать грехи врага на реальном поле боя. Там всё просто и предельно ясно. Пустил прицельным выстрелом разящую пули в того, кто явился убить тебя, твоих родных и близких, ближних и дальних и сказал: «Иди с миром! Я простил тебя. Но я сделал это только потому, что тебя уже нет на этом свете».
Правда, явный враг не заслуживает и такого снисхождения. Он бесследно исчезает из поля зрения защитника Отечества и её интересов, как правило, не прощённым. Может быть, когда-нибудь потом… Но ведь и задним числом этого не следует делать. Себе дороже.
Но, по большому счёту, Бередончин для Марины не враг, а просто рядовой негодяй, коих, к счастью, не так уж и много в городах и весях Великой России. Но они есть. Так что же с ними делать? Как поступить? Да, конечно же, «простить», всех поголовно, дать им возможность широко шагать той дорогой или тропой, на которую они вступили. Пусть идут и не возвращаются в светлый человеческий мир с его истинными и незыблемыми ценностями.
Конечно же, об их условно загубленных душах будут молиться за хорошие «бабки» те, кто спутали, как говориться, кислое с пресным.
Строительная неразбериха показалась Тимчиновой, в какой-то степени, ужасной, схоластичной и суетливой. Но, наверное, так и должно быть, там, где делается одновременно даже не десятки, а сотни полезных и важных дел.
Не сразу, но она нашла хозяйство местного дорожно-строительного управления. На огороженном высоким деревянным забором просторной оборудованной площадке на открытом пространстве и в боксах располагалась специальная техника: самосвалы, автокраны, экскаваторы, бульдозеры, грейдеры, катки и укладчики асфальтобетонной смеси, вагончики-бытовки на колёсах… Рядом с автономной котельной находилось и двухэтажное административное здание ДРСУ.
Прямо с чемоданом и рюкзаком Марина вошла в кабинет начальника, который был довольно рад тому, что не так скоро, как хотелось бы, но вопрос с кадрами на его предприятии, всё же, решается.
Марине директор ДРСУ Ишимов показался добрым и симпатичным человеком, не смотря на свой возраст. По его узкому лицу в морщинах, выцветшим глазам, редким седым волосам на голове не трудно было определить, что Борису Ниловичу давно уже под шестьдесят лет, если не больше. Во всяком случае, уже далеко не молодой человек.
– Да, Марина Егоровна, через год на пенсию выйду, – он, словно прочитал её мысли. – Пора и отдохнуть. Свою жизнь начинал с дорожного рабочего. Когда в армии служил, тоже дороги строил. А потом… институт.
– Если появится возможность, Борис Нилович, то заочно поступлю в технический университет.
– Было бы желание, а возможность у вас такая будет. За счёт отпусков и отгулов. Работать ведь придётся много.
– Я понимаю.
– Тогда переходим к нашим… баранам.
Ишимов коротко ввёл Марину в курс дела. Ей предстояло быть старшим мастером, держать под контролем и организовывать работу сразу на трёх участках. Дорога в десятки километров, которая начинается с нуля, требует к себе внимания, уважения и, по большому счёту, любви. Сначала производится планировка. Машинисты бульдозеров и грейдеров под началом мастеров занимаются выравниванием участков будущей автомагистрали. За ними сразу же следуют самосвалы, в основном. КамАЗы, загруженные гравием и щебнем средней формации.
Таким образом, бульдозерами и грейдерами создаётся дорожная «рубашка»,
тяжёлыми катками (в 16 тонн) этот грунт уплотняется. Потом за ними следуют самосвалы с асфальтобетонной смесью, подключаются сразу два её укладчика, потом – катки, сначала тяжёлые, потом те, что полегче, весом в пять-шесть тонн.
Без ручного труда здесь не обойтись. Рабочие с лопатами и специальными деревянными граблями следуют за укладчиком асфальта. Им приходится заниматься выравниваем дороги везде и всюду. Труд не из лёгких, но и хорошо оплачиваемый. Шкурка стоит выделки.
Немного, разумеется, поговорили и на житейские, как бы, посторонние и необязательные темы.
Старшего мастера Тимчинову определили в одну из маленьких комнат двухэтажного общежития, выстроенного здесь в короткие сроки из бетонных плит короткие сроки. Пока в посёлке не имелось домостроительного комбината (ДСК), но завод железобетонных изделий (ЖБИ) имелся. Ведь строилась здесь же, по одному курсу, с будущей автомагистралью и железная дорога. По ней из будущего порта и будут до места назначения доставляться основные, тяжёлые грузы. В общем, строительство намечалось нешуточное.
Комната, в которой устроилась Марина, была мизерной, рассчитанная на одного человека. Но имелась здесь и кухонная комната, в которой развернуться было не так просто. Был и совмещённый санитарный узел. В общем, жить можно. Многие другие люди, которые пока ещё не имели возможности перевезти в посёлок с условным названием Азимутовка свои семьи, обитали в общежитиях, в комнатах, где проживало по четыре-шесть человек, а то и больше.