- -
- 100%
- +
Но если допустить, что такое возможно, то бандиты, опять же, ни коим образом, не смогли бы бесшумно пройти через большую комнату из спальни. Дело в том, что Владимир Станиславович бодрствовал на кухне почти до утра, вёл очередной диалог с бутылкой водки. А что касается Антонины Павловны, то она проводила корректировку бухгалтерского отчёта за минувший год, сводила, как говорится, сальдо с бульдо.
При этом их сын ни разу за ночь не выходил из спальни, тем более, на улицу. Ведь его личные ключи от их небольшой двухкомнатной квартиры так и остались в укромном месте, спрятанные Антониной. Так и остались. Имелось, конечно, ещё и «в-пятых», и «в-шестых», и «в-седьмых»…
Валерий Терпилов заверил, что факт исчезновения своего племянника может объяснить однозначно… Лёша, возможно, в течение нескольких недель или дней сделал дубликат ключей в то время, когда они находились у него. В светлые часы суток. Невероятно! Потом разделся и совершенно голым умудрился пройти незамеченным мимо отца и матери на улицу… Но куда, как и зачем можно и нужно идти тринадцатилетнему подростку, тем боле, ранним утром? Терпилов этого объяснить не мог. Да и, вряд ли, смог бы объяснить и Шерлок Холмс.
– Стоило ли тебе, Валерий Павлович, пять лет протирать штаны в университете, на юридическом факультете, чтобы теперь нести такую околесицу? – Сказал раздосадовано Зуранов старший, закуривая папиросу.– Антонина и без полиции, сама, уже опросила, кого можно и нельзя. Если бы бродячие собаки умели разговаривать, то она поинтересовалась бы и у них.
– Во всяком случае, сложа руки, не сидим, – некоторым образом, обиделся Терпилов,– да и паниковать ещё рано.
Антонина встала с места и пошла к выходу.
– У многих спрашивала про Лёшу,– с надеждой сказала Антонина,– а вот соседку Марианеллу Исааковну никак не могу застать. Схожу. Может быть, она дома.
– Эта полудурочная старуха Вейцман, накаченная, как Швартцнегер, даже если что-то и знает, то всё перепутает, наврёт в три короба,– не без иронии заметил Владимир.– У неё от музыки кабацкой в башне переклинило ещё пять лет тому назад.
– Что, она ваша Вейцман, пианистка, что ли? – поинтересовался Терпилов. – Где-то слышал такую фамилию.
Не обращая внимания на реплики мужа, Антонина вышла на лестничную площадку, плотно, но бесшумно закрыв за собой дверь.
– Какая я там, к чёрту, пианистка! Ей бы на пенсии сидеть, а эта старая дура ещё работает, – Зуранов старший рассуждал относительно трезво, – представь себе, Валера, она активно трудится помощником администратора частного ресторана под названием «Без женщин». Типа, кабак только для мальчиков и для мужиков.
Он почти обстоятельно стал объяснять Терпилову, что в данном питейном заведении можно неплохо отдохнуть, снять «тёлок»… всяких. Возможность оторваться по полной программе у пацанов разных возрастом имеется явная.
У них там, свои постоянные девочки-припевочки. В этом же доме и комнаты сдаются… на часок-другой. А мужички в уютных уголках отдыхают от жён и подруг, более или менее, постоянных. В заведении под названием «Без женщин» и проститутки таковыми не считаются. Они просто – сексмясо. Но для крутых мужичков здесь многое можно, не только крепко выпить и задорно закусить. У кого имеется желание, тот играет на бильярде, а в фойё имеется шанс культурно… подраться.
– Да мы давно уже об этом притоне знаем, – сообщил родственнику Терпилов. – И облавы на них делались, и штрафовали, кого надо. А с них, как с гуся вода. Дело в том, что содержит богадельню родная сестра городского мэра. Тут сложности имеются, Володя. Знаю, там обитают, на самом деле, только одни мужики – и официанты, и музыканты, и повара, не считая, дорогих проституток. И ещё, ни пришей к звезде рукав, Марианелла Ибрагимовна…
– Не Ибрагимовна, а Исааковна, – сказал Зуранов старший, – Но её и двадцать лет тому назад женщиной можно было назвать, как бы, условно. Она – самый настоящий бык, только… в какой-то степени, с женскими принадлежностями.
Её бы кулачищем в Беловежской Пуще зубров убивать. Цены бы ей не было. И ведь это не будет считаться браконьерством… Просто, аттракцион. Да, чёрт с ней! Меня судьба сына беспокоит. Куда он мог испариться и что с ним?
Очень решительно Антонина нажала на кнопку дверного звонка соседней квартиры. Пока кто-то долго и упорно разглядывал её в глазок, потом звенел ключами и бренчал многочисленными засовами, Зуранова достала из кармана халатика платочек и вытерла слёзы. Надо было взять себя в руки и выглядеть перед этой старой громилой не столь озабоченной и растерянной.
Наконец-то дверь отворилась, и на пороге нарисовалась, почти атлетически сложенная, мощная пожилая и массивная женщина, до сих пор ещё брюнетка, и бодрая на вид. Она, якобы, радостно, и громко, почти на все двенадцать лестничных пролётов, сказала:
– Так оно и есть! Рада полной возможности видеть вас, Тоня! И что вы принесли мне доброго сказать?
– Я… принесла. В общем, Марианелла Исааковна ничего хорошего я не могу сказать. У нас – беда.
– Экономический кризис? Ну, я в курсе, и даже некоторые тоже про то знают. Причём, не только самый замечательный в мир американский президент. Но какая же здесь беда, Тонечка? Просто верхние пацаны… веселятся. Они только делают вид, что ссорятся. А так компания, тёплая и, прямо скажу, дружная. Каждый уже такое понимает.
– Меня их дела не интересуют.
– А-а! Теперь понимаю, что с утра шёл, извините за выражение, снег, и у вас на присутствующей основе – мигрень. Съешьте какую-нибудь таблетку, и она вам непременно поможет. Любую! Вы ведь, Тоня, наверняка знаете, что у нас в стране все лекарства от всех болезней. Но если не мигрень и не свинячий грипп, тогда что же, таки, в вас, Антонина Павловна? Ведь в городе пока не наблюдается бомбёжки и даже обычного артобстрела. Но так не везде. А мы, заметьте, до крайности не интересно мы живём.
– Есть вещи пострашнее, чем бомбёжка, Марианелла Исааковна, для меня, по крайней мере… Одним словом, пропал мой сын Лёша. Его уже вторые сутки нет дома, две ночи прошло. Я просто хотела узнать, может быть, вы видели его вчера поздней ночью или в четыре-пять часов утра.
– Тонечка, я вам так скажу. В ночное… самое время я видела в частично кошмарном сновидении свою, таки, бабушку. И я доложу вам, что мудрая старушка славно устроилась и там. Она имеет на том свете, представьте себе, неплохой гешефт. Ева Абрамовна пишет сказки о том, как замечательно жить в России, и успешно их издает. Она мне и поделилась, что имеет до меня дело и с нетерпением ждёт, когда я появлюсь перед ней, если не в среду, то, хотя бы, в следующую субботу. Она прекрасно знает, как я делаю фаршмаг. Заметьте, что с солёной селёдки сначала надо снять шкуру, а потом…
– Ах, Марианелла Исааковна, я уважаю вашу покойную бабушку и ценю ваши кулинарные способности, но у меня… пропал сын.
– Совсем пропал? Что же вы раньше мне про то не сказали, Тонечка? И почему вы упорно спрашиваете, что мне снилось вчера ночью?
– Может быть, я задам вам глупый вопрос. Но скажите, прошу вас, к вам, случайно, или к вашей внучке Розе вчера, где-то, часа в четыре-пять утра не заходил Лёша. По всей вероятности, он был совершенно голый… Я понимаю, мой вопрос, возможно, не совсем красиво звучит, но…
– Да, что вы, милочка моя, ваш вопрос звучит прекрасно, почти что, как очаровательная, скажем так, музыка Вивальди… при свечах. Я имею в виду, конечно, не те свечи, какими добрые люди лечат геморрой. Однако же, согласитесь, Тонечка, что наша Роза, как и я со стариком Мордыхаем, не состоит в клубе совсем юных нудистов. И как-то мы не планировали, чтобы наша девочка ходила голой по подъезду в тринадцать лет от роду. Ну, повзрослеет, тогда ладно.
– Ну, почему, Марианелла Исааковна, вы не желаете ответить на мой вопрос?
– Так ведь, Тоня, даже очень хочу, собираюсь так и поступить, потому и рисую в подробностях. Про её маму и папу моей Розы я не знаю, потому, как они сослали себя дальше, чем в Сибирь. Ведь Израиль – почти что одно и то же, разве что только чеснок там чуть-чуть подешевле. Живут они там, скажу я вам, Тонечка, сносно, но фрагментами.
– Хорошо, что там всё прекрасно, Марианелла Исааковна. Я… рада за них. Но ведь я у вас спросила, вполне, серьёзно, заходил ли к вам Лёшенька.
– И я серьёзно, таки, и ответила, что он к нам не заходил. Даже при одежде мы не видели Лёшу в то самое время, предусмотрительно указанное вами. Ведь Мордыхай, обычно, начинает бодрствовать уже в дико ранние часы, он что-то и где-то в уме считает, прикидывает. А представьте, если бы он обитал в деревне, то непременно будил бы петухов.
Марионелла Исааковна тут предположила, что такая забота Мордыхая о петухах домашним птицам не очень бы понравилась. А здесь даже без напряжения головного и прочего мозга каждому понятно, что если бы старику Мордыхаю померещилось что-то, то он бы нам с Розой рассказывал об таком месяца полтора, как минимум, с интервалом в десять-пятнадцать минут, и каждый раз объявлял бы это свежей новостью.
Когда уже Антонина Павловна собралась возвращаться в свою квартиру, где муж и брат думали и гадали, что дальше предпринять и где искать мальчика, гражданка Вейцман, широко раскрыв глаза, сокровенно полюбопытствовала:
– А как вы думаете, Антонина Павловна, наследный принц Испании наш человек.
– Конечно, ваш, Марианелла Исааковна. А чей же ещё? – сказала с раздражением Антонина и, войдя в квартиру, закрыла за собой дверь.
Удалилась и Марианелла Исааковна. Она, уже за дверью, своему старому мужу очень громко сказала:
– Представь себе, Мордыхай, наша Тоня, умнейший бухгалтер, каких в Европе всего полтора человека, но вот стала потреблять горькую в таком же объёме, как и её прекрасный супруг. Я не хотела тебя удивить, но вот приходиться такое делать в срочном порядке. Ведь сперва я пожелала громогласно впасть в озабоченность, но, таки, передумала… в силу своей неукротимой интеллигентности.
– Ну, так, Мура, если у тебя имеется возможность выражаться короче, то сделай это, как можно стремительней!
– Так куда ещё короче, Мордыхай! Ты не успеешь моргнуть своим единственным зрячим глазом, как всё и будешь услышать! Ты только представь, теперь Тоня пьёт с супругом спиртосодержащие жидкости на пару и, мне назойливо думается, что оба приобрели очень белую… горячку! А ведь ты часто не закусываешь, Мордыхай, и такой факт может плохо кончится для моей покойной бабушки! Ведь если ты нарисуешься перед ней на том свете, то у неё и там не останется никакого покоя.
– Я, предполагаю, Мура, что ты гораздо раньше передашь своей бабушке важное сообщение от меня про то, что я не держу даже в мечтах возможности лично поприветствовать её.
– Нет, Мордыхай, я брошу все свои дела и начну передавать от тебя приветы налево и направо!
Пожав плечами, он отправился в спальню и включал телевизор на самую полную громкость. Всё то, что продолжала говорить Марианелла Исааковна, Мордыхай уже не слышал или усиленно изображал из себя глухого.
Мог только догадываться Алёша о том, что происходило во время его отсутствия дома и в школе, где он учился. Но мальчик ещё серьёзно не думал об этом. Без того тягостных и тревожных мыслей хватало и без того. Он не понимал, почему оказался в далёком мире и каким образов вернулся обратно. Алексей находился под тревожным впечатлением увиденного и пережитого им. Посмотрел на стрелки будильника. Времени около двенадцати дня. Значит, его не было здесь, в его времени, более двух суток.
Он вспомнил, как оказался голый ночью в диковинном лесу, под сильным ливнем. Алексей понимал, что всё происходящее – не сон. Ему было очень холодно, страшно и тоскливо. Вокруг слышался рёв хищных зверей, вопли обезьян, крики птиц… Но чувство ужаса охватило его, когда Алексей увидел не многочисленную группу людей, – семь – восемь человек, – которые двигались по направлению к нему. Но какие это были люди!
Их внешность, включая и троих подростков, мальчика и двух девочек, удивили и привели Алексея, если не в ужас, то в замешательство. Массивные грудные клетки, коротки ноги, но очень длинные руки, узкие, приплюснутые черепа с узкими лбами… Они были сплошь покрыты рыже-чёрной густой шерстью. Взрослые дикари в набедренных повязках из шкур животных. У мужчин в руках короткие толстые копья, у женщин на плечах грубо сплетённые из лиан корзины, в которых они несли желтые плоды, разные по величине. Но в основном, размером с кулак.
Алексея удивило то, что он понимает речь дикарей, которые вели непринуждённую беседу о том, как много они собрали сладких плодов ползучих дерева Коча. Они заодно благодарили жителей неба за то, что те, наконец-то, прекратил поливать их холодной водой. Алексей тут же обратил внимание на то, что ливень закончился.
Но, находясь во всемогущей власти, всё-таки, неодолимого страха, он почти не обращал внимания на холод. Может быть, и на самом деле, стало немного теплей. Алексею казалось, что вот она, пришла его смерть, и подросток из далёкого двадцать первого века, прикрыл лицо ладонями. Прятаться и бежать бесполезно, да и он понимал, что не в силах спасти себя.
Небольшой отряд остановился рядом с ним, и самый крепкий и, вероятно, сильный мужчина сказал, ударив себя кулаком в грудь:
– Перед маленьким человеком, как понятно всем, сыном Большого Дождя стоит великий воин Кринк! Мальчик, у которого нет даже шерсти на груди, видит это. Кринк спрашивает пришельца, собирается ли он уходить на небо или останется жить в Племени Уходящих. Пусть сначала он назовёт своё имя.
– Зур…Зур…Зуранов, – у заикающегося Алексея появилась маленькая надежда на то, что именно сейчас дикари его не сожрут. – Он понял, что они приняли его за человека, пришедшего с неба вместе с большим дождём.
Алексей немного осмелел. Он вдруг почувствовал себя таким же, как они. И, в какой-то степени, эти люди стали ему симпатичными. Осознал, что представители одного из родов Племени Уходящих тоже боятся его. По многим причинам. Алёша понимал речь дикарей и внутренне не сомневался в том, что умеет говорить точно так же, как и они.
Всё это хранилось в памяти Зуранова. Алексей отчётливо представил, как он, мальчик, в своей спальне, уютной, тёплой, с ужасом вспомнил пещеру, в которой прожил минувших двое суток; огромный костёр у входа, потом – охоту с коротким копьём на диких сурков и кроликов. Вспомнились ему там приёмные родители молчаливый рыбак Льси, который учил его сплетёнными из жёсткой травы ловить диковинную рыбу, почему-то с четырьмя лапами, как у ящерицы.
– Пусть знает Зур, – торжественно сообщил ему ранним утром на рыбной ловле его тамошний отчим Льси, – пусть запомнит Зур, что раньше он был сыном Большого Дождя и Неба, но сейчас его отец великий рыболов и даже охотник Льси! Очень желает Льси, чтобы Зур научился жить, как все хорошие люди Племени Уходящих и старался обрасти шерстью. Но если такое у Зура не получится, то пусть он и не обрастает.
Мачеха Зура, по имени Длё, у которой было ещё четверо детей, особой любовью к нему не воспылала. Но она понимала и осознавала, что, если ей приказали Стоящие Над Людьми воспитывать и любить юного пришельца из Мира Большого Дождя, то Длё будет стараться так и поступать. Не станет же она гневить богов, духов леса, старейшин племени… Если Зур стал её сыном, значит, так надо.
Она видела, что отрок, упавший на Землю с Неба, уже почти сдружился с её сыновьями Ожо и Дире. Да и дочери Изи и Дикри уже не так опасливо смотрели на Зура, как в первый день встречи с ним. Алёша даже научил детей какой-то замысловатой игре под названием «салки».
Алёша исчез из семьи Льси внезапно и неожиданно. За дневной трапезой, у входа пещеру, все сидели на больших каменных «стульях» за круглым плоским валуном, отдалённо напоминающим стол. Зур, в этот момент набрался смелости, чтобы рассказать членом своей, скорее, не новой, а ещё одной семьи о том, откуда он сюда явился. Он уже чувствовал себя здесь почти своим, ему казалось, что он с самого рождения знал их всех.
Его сводная сестра, помладше его на два года, подала на пальмовой ветке Зуру кусок печёной змеи Рянгу. Зур взял этот своеобразный вертел в руки и… «растворился в воздухе».
И вот теперь Леша Зуранов находился здесь, в привычной ему, городской квартире. Мальчику стало немного грустно, что он так быстро расстался с дикими людьми, которых понимал, которым… был и сам. Он прекрасно понимал, что сейчас за его длительную отлучку, никто ему не скажет «спасибо». Но Лёша в виноват в том, что с ним произошло?
Он услышал, как несколько человек с шумом вошли в квартиру. Ясно, это родители. Прятаться от них было смешно. Алексей вышел из спальни, увидев заплаканную мать, выпившего отца и следователя прокуратуры, дядю Валеру. Антонина Павловна, ни слова не говоря, бросилась обнимать сына, давая волю слезам, со словами:
– Слава богу, Лёшенька, живой! Что же ты со мной делаешь, паршивец! Где ты был! Ты весь в своего отца. У тебя не сердце, а камень.
– По данному и радостному поводу стоит выпить, – с нескрываемой радостью сказал Владимир Станиславович. – За возвращение моего непутёвого и блудного сына! Ремня он получит потом! Я человек интеллигентный, но ты, Лёшка, от возмездия не уйдёшь! А может, я на радостях и передумаю!
– Пожалуй, и я стакан водки приму, по такому случаю,– Валерий Павлович обтёр лоб прямо рукавом своей пиджака. Свою форму старшего следователя прокуратуры, служащего юстиции, он одевал очень редко. – Пусть работы по горло и середина дня, но я сегодня тоже… напьюсь! Не ожидал, признаться, извините,
Разумеется, Терпилов был рад увидеть «юного балбеса» живым… Поэтому решил лично сходить в супермаркет и принести оттуда пару «пузырей» со спиртным и кое-какую закуску. Заодно он попутно позвонит с сотового телефона своему начальству, чтобы его не теряли. За срочный семейный банкет решил заплатить сам потому, что Алёшка, в конце концов, его родной племянник, а не хрен с горы.
Терпилов вышел в коридор. Торопливо надел свою козырную коричневую дублёнку, ботинки и шапку. К нему с авоськой поспешил Зуранов старший, сунул её в руки Терпилову и деловито сказал:
– Бери, Валерка, три штуки, чтобы потом не бегать. Закусь найдётся! Я сейчас яйца пожарю, да и консервы рыбные имеются. Не голодуем ещё. Но сыру и колбасы возьми! А Тоня пусть пока с Лёшкой пообщается. Успокоится, наконец!
Валерий Павлович кивнул головой и вышел за дверь, которую за ним затворил отец Алексея. Он вошёл в комнату, ласково потрепав сына по голове, прошёл на кухню и крикнул оттуда:
– Ты, Лёха, пока нам ничего не говори. А вот дядя Валера вернётся, ты нам и расскажешь, где гулял. При ответственном работнике городской прокуратуры ты врать не станешь. Он, хоть и твой добрый дядя, но человек – зверь. Вся мафия его боится! С «пушкой» ходит в кармане. Вот так то! Смог ты накуролесить – сумей и ответ держать!
Лицо у Антонины Павловны порозовело. Она была наполнена счастьем, ощущением того, что самое страшное позади. Но она глубоко ошибалась. Мать Лёши никак не могла предполагать, что исчезновения сына, порой очень долгие, станут обычной нормой…
А пока ей, счастливой, радостной и возбуждённой, хотелось только знать, не случилось ли с сыном чего-то страшного, из рук вон выходящего.
– Ты, Лёша, честно ответь на некоторые мои вопросы только одним словом «да» или «нет», чтобы я окончательно успокоилась или сделала определённые выводы и думала, что предпринимать дальше, – сказала настороженно Антонина Павловна. – Ты связался с плохой компанией мальчиков или взрослых людей? Вы кого-то убили, ограбили, изнасиловали? Или ты попал в общество наркоманов или юных алкоголиков?
– Что ты говоришь, мама? Нет! Конечно же, ничего такого со мной не происходило,– ответил, с некоторой обидой, Алексей. – Просто я…
– Подожди! Не перебивай! Ты можешь обо всём честно рассказать своей матери. Только я способна тебя понять, сынок, как никто другой. Мы вместе справимся с любой бедой. Ты у меня – всё, что осталось в моей жизни. Отец твой уже фактически потерянный человек.
– Я же слышу, Тоня, какую ты сыну на меня напраслину наговариваешь, – громыхая чашками и предвкушая неплохую халявную выпивку, незлобиво сказал Зуранов старший. – А ведь ты не права, Тоня. Если я выпиваю, то, как все.
– Если бы, Вовка, все так квасили, как ты, то Россия за рубежом закупала бы не только продукты, подержанные автомобили и китайские презервативы, но даже берёзовые чурки, – справедливо заметила Антонина и снова сосредоточила своё внимание на сыне. – Лёша, может быть, на тебя напал маньяк или ты стал членом какой-нибудь секты?
– Да не было ничего такого, мама! Что ты говоришь? – горячо возразил мальчик. – Никто на меня не нападал.
– Я верю тебе, Лёша, и уже немного успокоилась, – вздохнула с облегчением Антонина. – Если ты стал нудистом, то, я думаю, такое не очень и страшно. Сейчас молодёжь ещё похлеще чудачит… Я позвоню в школу, твоей классной руководительнице Вере Геннадьевне. Они там, все за тебя волнуются. Да и Венька, дружок твой, тоже. В школу до конца недели ходить не будешь. Отдохни! К невропатологу обязательно… заявимся.
Пока Антонина Павловна долго и обстоятельно беседовала по телефону с классной руководительницей сына, а Владимир Станиславович носил на стол рюмки и тарелки, вернулся из магазина с битком набитой водкой, напитками и продуктами авоськой Терпилов. Ни слова не говоря, разделся, прошёл в комнату и выложил, и выставил всё им принесённое на стол.
Наблюдая с волнением за этой картиной, Алексей понимал, что серьёзного и долгого разговора ему не избежать. Взрослые очень любят «обстоятельно» поговорить, когда находятся под властью Бахуса, то есть после принятия определённой и существенной дозы спиртного. Они тогда становятся, в основном, добрыми и мудрыми. Правда, хватает и зверей…
За общим столом не просто нашлось место для Алексея, а, пожалуй, определилось самое почётное. Он стал, без особого своего желания, виновником, как бы, вынужденного торжества… по случаю, как выразился Терпилов, возвращения путешественника в отчий дом. И он, его дядька, иногда уважающий и понимающий юмор, оказался совсем не далёк от истины, назвав племянника, с некоторой иронией, путешественником.
Когда же, уже после второй выпитой рюмки взрослых (Антонина Павловна с трудом одолела только одну), к нему возникли определённые и довольно чёткие вопросы, Алексей решился рассказать им правду. Этим самым он привёл сначала в недоумение, потом в состояние непонимания и некоторой обиды и озлоблённости своих родителей и родного дядю.
– Какие, к чёрту, волосатые люди, Лёха?! То, что ты раздолбай, я предполагал, – Терпилов старательно пережёвывал кусок солёного огурца. – Но вот о том, что ты – неисправимый врун, я никак не мог, поверь, и представить. Ведь ты, Лёша, всегда был честным пареньком.
– Но всё правда! – на глаза Алексея навернулись слёзы. – Меня унесло туда, где живут люди, которые даже не знают, что такое телевизор. Когда я им рассказывал им об этом и кое о чём другом, то они стали смотреть на меня со страхом. Но они верили мне… А вы… Почему вы мне не верите?
– Ты прости, сын, – пьяно улыбаясь, сказал Владимир Станиславович, – но я, скорей, поверю, что американцы летали на Луну, чем в несусветную… дурь. В общем-то, я понимаю, тебя, Лёша, как отец. Ты у меня большой фантазёр. Ты вырастешь – и станешь шинником, как я. Там тоже нужна… фантазия. А ты у меня – фантазёр. Страна задыхается от недостаточного количества шин… отечественного производства!
– Ни хрена она не задыхается от твоих долбанных шин! Она задыхается от человеческого вранья, которое является, зачастую, началом тяжких уголовных преступлений! Сегодня соврал, а завтра… убил! – Валерий Павлович ударил кулаком по столу. – Я, всё-таки, ни какой-нибудь там бобик, а старший следователь городской
прокуратуры! Я должен… я обязан знать, где находился мой племянник более двух суток и почему он там находился, с какой целью, по какой причине…
– Здравствуйте, пожалуйста! Поздравляю! Вот ты, Валера, и нашёл преступника. – Возмутилась Антонина. – Если ты закомплексовался на своей работе, это не значит, что Лёша террорист или ещё… что-то. Пусть я не врач, а бухгалтер, но вижу, что у ребёнка нервный срыв.
– А с другой стороны, могут же у парня иметься свои тайны, – серьёзно и уже очень пьяно заметил Владимир Станиславович. – Может быть, ему не хочется говорить о том, о чём… не хочется. Вот Лёха и решил молчать. Может быть, пацаны, с которыми он… исчез на двое суток, делали в это время какое-нибудь доброе дело. Вот они ему и сказали: «Лёха, молчи!». Правильно сын! Молчи! Ты вот, наверное, сын, не помнишь, а я-то знаю, что наш разведчик… под названием Штирлиц даже Борману не говорил, где партизаны.
– Твою мать, Вовка! – старший следователь налил себе в рюмку водки. – Чтобы мне начинать понимать тебя, я должен выпить, минимум, в одну харю бутылку водки. Что ты несёшь? Какой Штирлиц? Причём здесь Борман и его… партизаны? Тут речь куда глобальней! Тут разговор пошёл о людях из каменного века…