- -
- 100%
- +
– В чём же заключается твоя доброта, Аркаша?
– В том, что я не желаю садиться за решётку по причине сексуального недоразумения. Поэтому вовремя сигнализирую… Потому и вопли… театральные с некоторых пор не теплю! А доброта лично к самому себе – это свято и незыблемо.
Скорей всего, отставной майор был прав. Пора бы уже прекращать пахать за того и на того… парня и прекратить доставлять ощутимое удовольствие тем дамам, которые остались по разным причинам в полном одиночестве. Но у Палахова практически это не получалось. Чаще всего, Аркадий Дмитриевич был безотказным, и его «кузнечик» при первой же возможности стремился вырваться из его штанов наружу и нырнуть в любую яму, даже в очень глубокую и тёмную. Отважный и неугомонный, что тут ещё скажешь.
За стеной послышался очередной душераздирающий женский крик… вперемешку со стонами и плачами. Аркадий не выдержал и стал судорожно колотить кулаком в стенку. Ирина, обнажая себя почти целиком и полностью, соскочила с места, схватил отставного майора за локоть.
– Не надо так! – она проникновенно посмотрела в его, пока ещё не совсем выцветшие, голубые глаза. – Успокойся, Аркаша! В конце концов, Аркадий Дмитриевич, не мешайте людям дружить…
– Дружить половыми органами? – он прекратил калечить свой кулак и ломать пальцы об стенку, но закричал. – Если вы не прекратите с такими воплями совокупляться, то я вызову сюда дружный и очень организованный наряд линейной полиции! Я ничего не боюсь! Я майор в отставке! Я – почти что подполковник!
На мгновение стоны за стеной прекратились. Аркадий радостно кивнул Ирине головой. Дескать, знай наших! Критика подействовала. Но тишина длилась недолго. Через несколько минут громкие звуки продолжились с новой силой.
Что же там происходило? В принципе, ничего особенного, требующего долго обсуждения и возмущения со стороны Палахова. В соседнем купе, за столиком, сидела совершенно обнажённая дама, двадцати пяти лет – Мила. Рыжеволосая, чуть полноватая, но очень привлекательная. В одиночестве. Перед ней лежала: слева – груда конфет «Твикс», справа – куча оберток от них.
Она мощно ударила кулаком в стенку. Это был её протестующий ответ наглому майору в отставке. Мила одновременно в гневе закричала:
– Сам ты совокупляешься, пошлый гоблин! Я тебя и без помощи полиции разорву, как фантик! На кусочки!
Потом, взяв себя в руки, Мила развернул очередной «Твикс». С любовью посмотрела на собственное отражение в зеркале, висящем в купе.
– Сделай, паузу, Милочка! – она подмигнула ему левым глазом. – Ну, скушай, пожалуйста, «Твикс»!
Мила с громким хрустом откусила очередной кусок конфеты и начала его медленно пережёвывать. Она ловила кайф, получала, поистине, райское удовольствие… Разве можно его сравнить с каким-то там сексом? Разумеется, нет.
Через мгновение она впала в полный транс от полученного наслаждения. От блаженства снова начала кричать на разные голоса. Подобные звуки на открытом пространстве, вполне, могли глухо, но отчётливо слышится на многие десятки километров. Почти каждый обескураженный и напуганный такими воплями путник имел полное право предположить, что не так далеко от него происходит активное спаривание многочисленной группы ночных сов Среднерусской возвышенности.
Отставной майор Палахов уже почти успокоился. Даже с полной безнадёжностью в голосе сказал:
– Хрен с ней! Пусть орёт. Я уже почти привык. Так, о чём же мы говорили с тобой, Ирочка? Напомни, пожалуйста! Стоп! Вспомнил! Мы говорили о сексе…
– Да тьфу на тебя, Аркадий! – почти возмутилась его попутчица. – Мы знакомы только несколько часов, и я уже обратила внимание, на то…
– На что же?
– Да, как раз, на то, что всё разговоры у тебя сводятся только к сексу. Как будто, в мире больше ничего не существует кроме него и твоего ныряющего «кузнечика». Только секс, секс и секс! С какого паровоза ты упал?
Палахов, собираясь отстаивать свою точку, зрения подмигнул ей левым, зрячим глазом. Потом крепко зажмурился.
Но тут же засмеялся, как юный жеребец, во время спаривания не догнавший слишком ретивую кобылицу.
– Оставим в покое разного рода транспорт на паровой тяге! Я никогда в жизни не падал с паровоза. С боевой машины пехоты случалось… в спешке. Говорю, вполне, серьёзно. А улыбнулся я по причине нервного напряжения. Ты не так давно передо мной опять оголились, когда пытались меня удержать от того, чтобы я не повредил кулаком стену купе. И поэтому я… Ну, ладно. Это наше, и оно от нас не уйдёт.
– Ты самоуверен, однако, Аркадий. Но вдруг я навсегда передумаю заниматься с тобой этим вот… самым. Что же тогда произойдёт?
– Ничего страшного. Но ничего подобного не случится. Без всяких преувеличений, я глубоко понимаю суть психологии женщин. Пока дама основательно не распробует того, кого… приласкала, она ему не откажет. Никогда! Даже во время артобстрела или в прыжке… с шестом и без него. Потом уже – да. Вполне, может. По разным причинам. Но в начале пути, как говорится, она настроена только на творческую волну.
– Наглец! Но мне приятно. Ведь верно замечено. Ты проницательный и мудрый, как Омар Хайям или Эйнштейн.
– Такое сравнение для меня не комплемент. Эйнштейн ни разу в жизни не командовал мотострелковым батальоном, и поэтому у нас с ним разные представления о мире вещей. Его Теория Относительности… Впрочем, к черту!
– Да, Аркаша, я погорячилась. На Эйнштейна ты никак не тянешь. Да тебе это и не нужно. У тебя совершенно иные представления о жизни.
– Не надо устраивать клоунаду! Ты. Ирина, пытаешься меня активно обидеть! Любая критика в мой адрес мне кажется неконструктивной и даже непродуктивной.
– Мне Аркадий, частично приятно, что ты иногда выражаешься такими вот мудрёными словами. Видимо, обожаешь телевизионные рекламы.
– Не надо шутить. Сейчас я говорю серьёзно… Мне кажется, что нам стоит повторить наши процедуры.
Рука госпожи Лемакиной инстинктивно поползла к нему в штаны и быстро определила, что, где и в каком положении находится. «Кузнечик» затвердел и увеличился в размерах, и это порадовала учительницу рисования.
Они начали стремительно раздеваться, расшвыривая оставшуюся на них одежду в разные стороны. Сразу же, без никчемных прелюдий, молниеносно преступили к делу. Без криков, но страстно. Ирина пыталась слиться с ним воедино, сблизиться до такой степени, что…
Одним словом, искры, которые образовывались за счёт активного трения их волосяных покровов, находящиеся не на голове, были видны даже при ярком свете. Они в этом плане не первые и не последние. Такое не так уж и часто, но происходит. Непременно, из подобных искр и возгорается пламя неуёмной страсти.
От их старания и частого трения в воздушном пространстве купе образовалась довольно крупная шаровая молния и в панике вылетела в приоткрытое вагонное окно.
Обоим казалось, что в замкнутом пространстве их полового соития стоит запах палёной шерсти. Но, возможно, и не казалось. О чём они думали в это время? Ну, конечно же, только о том, какие они замечательные и славные люди, как бодро и красиво, пусть быстро, но грациозно сливаются друг с другом. Даже признаков разврата в их действиях нет, ибо они, всего лишь, занимаются эротикой. В такие ответственные моменты и страсти, и нежности кажутся чем-то основным и даже обязательным. А неутомимый «кузнечик» всё нырял и нырял.
Наверное, для того и существуют пассажирские поезда, чтобы люди имели возможность тесно… знакомиться друг с другом. Но если кто-то пока ещё не созрел для полного сексуального раскрепощения в дороге, то не стоит вешать носа, пусть он верит и надеется в то, что однажды придёт и его час.
Не так уж и тяжело дыша, Ирина и Аркадий, завершили своё дело, и начали торопливо собирать разбросанную по купе одежду и даже одеваться.
Поспешно прикрыв оголённые места, они, как малые дети, они громко начали хлопать в ладоши и смеяться. Скорей всего, они находились под впечатлением удачно и умело организованного и произведённого ими полового акта.
Да, фантазии, ясно и понятно, Ирине не занимать. На лицах обоих устойчиво сияли улыбки, как будто они в один момент стали американцами… Прямо, светились от радости недавнего совокупления и, возможно, больше от того, что возможность всё это повторить у них ещё будет.
Сидя за столиком и нежно, проникновенно глядя друг на друга, Ирина и Аркадий теперь уже просто вели беседы на самые различные темы. Что ни говори, а добрые, случайные половые связи в дороге и внезапно возникшие эротические отношения между представителями противоположных полов, окрыляют и мужчин, и женщин.
Других вариантов нет. Желанию и умению получать эротическое удовольствие нас одарила щедрая, добрая и заботливая природа.
С нескрываемой нежностью и дружелюбием Палахов положил свою «лопатистую» руку на её, можно сказать, почти хрупкое плечо. Правда, им было обоим понятно, что Ирочка никогда не сидела на диете.
– Всё то, о чём ты мне рассказывала, Иринка, мне очень понравилось, – чистосердечно признался отставной майор. – С такими славными девушками, как ты, мы обязательно всенародно придём… к светлому будущему.
– Я же тебе, Аркаша, ничего практически не рассказывала, – возразила Лемакина. – Я просто не успела ничего сказать… Перед моими глазами даже сейчас мелькает твой ныряющий «кузнечик».
– Представь себе, и я подробно рассмотрел твои сочные гениталии, правда, только одним глазом.
– Будем же надеяться на то, Аркадий, что твоё зрение восстановится.
– Я почти только об этом и думаю. Непременно, вернусь в ряды Российской Армии и получу звание генерала.
– Мощная у тебя мечта. Так о чём же я тебе говорила?
– Ты правильно и справедливо утверждала, что нам прийти к всеобщему счастью и процветанию поможет добрый и здоровый секс. Это очень даже… прекрасно.
– Неужели я об этом говорила? Что-то я такого не помню.
– Вроде, говорила. А если нет, значит, я об этом где-то читал.
– Ты начитан. Я уже почувствовала это. Основательно. Убедилась на практике.
– Я думаю, Ира, мы постараемся оба, как можно чаще, убеждаться в этом.
В нашей с тобой… начитанности.
– Я бы тебе возразила. Но вот никак не хочу. Мне кажется, я вынуждена принять твоё предложение. Оно пока мне нравится.
– Вот и отлично! А взаимное притяжение двух противоположных полов всегда считалось нормой и, замечу, приветствовалось во все времена, в цивилизованных народах и даже в самых диких племенах.
– У тебя других тем нет. Ты, Аркаша, порой становишься скучным, рассуждая о сексе. Существует ведь многое другое, что можно обсудить в непринуждённом дорожном разговоре. Ведь жизнь очень удивительна.
– Конечно, удивительна. Но о чём говорить-то?
– Боже мой! О политике, об экономике, литературе, музыке, в конце концов.
– Хорошо, к чёрту политику! Сейчас о ней все говорят. Интернет так замусорен, что… Одним словом, давай, Ирина, поведём речь о музыке!
Она прижалась к нему плечом, пытливо глядя ему в глаза. С благодарностью. Ведь эротика, обрамлённая культурными разговорами, нечто возвышенное… Получается, что это уже и не секс, а милое общение двух интеллектуальных, блаженных существ.
Лемакина ласково прикоснулась указательным пальцем к его носу:
– Как ты, Аркадий, относишься к музыке Вивальди? Ведь она неповторима. Её очень приятно слушать в любой обстановке. Но ощущаешь гораздо большее удовольствие, если имеешь большой запас свечей. Непременно!
– Очень уважаю его музыку! Безумно даже люблю и нередко… вспоминаю. Но у меня никогда не наблюдалось геморроя, причём от музыки. Я её спокойно слушаю и в это время не ощущаю никаких болевых ощущений в том месте, куда втыкаются свечи. Ведь согласись, ничего плохого в этом нет. Неужели такая мощная музыка, что необходимо большое количество свечей? Интересно! А вот я и не знал.
– Ты узко мыслишь. Я имею в виду зажжённые восковые свечи или, в крайнем случае, стеариновые, даже парафиновые. У них горят фитили. Понимаешь? При этом их не следует пихать ни в какие отверстия на человеческом теле.
– Ирина, я не так уж и глуп. Я знаю, что существуют в природе и такие свечи. Я просто забыл об их существовании. Наверное, так произошло от перевозбуждения на почве нашего совместного вагонного счастья.
– Продолжим разговор, и не уходи от него в сторону. Я думаю, что такие твои и подобные воспоминания, обычно связаны с каким-то, скорей всего, чем-то романтическим… Ведь эротика и романтика неразлучны. А под музыкальное сопровождение тем более.
– Понятное дело. Только так. Была у нас в воинской части, совсем молодая преподавательница музыки. Она обучала в военном городке детей военнослужащих и гражданских лиц разным нотам. По-моему, их семь или восемь.
– Слава богу, что это ты почти знаешь и помнишь.
– Конечно, помню. У неё волосы каштановые и вверху, и внизу. Жена подполковника Ригсина. Очень культурная и обаятельная женщина.
– Только не говорите ничего пошлого, Аркадий Дмитриевич! Твой однобокий юмор начинает раздражать.
– Само собой, ничего пошлого. После того, когда она, значит, мне проигрывала этого самого… товарища Вивальди, то…
– То ты с ней погружался в мыслях в мир прекрасного!
– Раза четыре-пять в день, и столько же раз я с ней по вечерам… погружался…
– Как понять «раза четыре или пять»?
– Чего тут не ясного? Я её, Розу Васильевну, воспринимал и встречал телесно… прямо на рояле. Как это прекрасно! Но, правда, погружался не я.
– А кто?
– Мой ныряющий «кузнечик».
– Ты не исправим, господин Палахов. Я спрашиваю тебя о твоих впечатлениях, о прекрасной музыке Вивальди, а ты уходишь в сторону от основной темы нашего непринуждённого разговора.
– Ну, почему же, Ирина Трофимовна? Этот Вивальди мне до сих пор помнится. Правда, были и Моцарт, и Шопен. Но уже с другими дамами и в разных местах. Я очень музыкальный гражданин.
– Чувствую, что тебя уже не перевоспитаешь, Аркадий!
– Ну, тебе не угодишь… Не хочешь беседовать о музыке, то давай, я расскажу, что-нибудь, допустим, о бухгалтерском учёте или разведении карпов в заброшенных карьерах… ещё со времён Советского Союза.
– Ладно, не обижайся, господин майор железного запаса или пожизненной отставки, господин Палахов! Чёрт с тобой! Расскажи ещё что-нибудь доброе и нежное о сексе. А то ведь я ни черта не знаю. Только что с дерева слезла – и в жизнь!
– Не надо недооценивать своих возможностей и активно скромничать, Ирочка! – он почесал практически лысый затылок своей бедовой головы. – Тебе это не идёт. Ты очень многое в сексе умеешь. У тебя не такая уж и плохая школа. Стоит, конечно, ещё работать, работать и работать. Но кое в чём даже я тебе уступаю и даже взял бы тебя и в учителя.
Палахов торжественно и даже гордо посмотрел на Ирину левым глазом. А как же? Ведь он высказался открыто и прямо. Самому стало приятно, что он такой мудрый и наблюдательный. Аркадий Дмитриевич сел на любимого конька и стал рассказывать о своей теории полового совокупления. У него имелись кое-какие соображения на этот счёт.
А проводники Маша и Гриша всё ещё находились на нижней полке служебного купе. Они относительно активно занимались сексом. Правда, он уже помаленьку начинал выдыхаться. Изрядно вспотевший, но счастливый, Гриша стоял на коленях и держал её ноги в своих руках. Производил резкие, но уже редкие телодвижения.
Маша глядела на него с надёждой и говорила, почти с мольбой:
– Только не останавливайся, Гриша! Это будет не совсем хорошо с твоей стороны. Даже подло. А я верю в тебя.
– Всё нормально, Маша. Буду… почти без… остановок. Как наш… курьерский и пассажирский поезд. Я такой.
Самой собой, Григорий собрал бы все силы в кулак (и не только в кулак) и достойно завершил начатое дело, но… Но в дверь их служебного купе раздался настойчивый и нетерпеливый стук. К сожалению, она была и не заперта. Разве в такой сексуальной суматохе всё упомнишь?
К ним не вошёл, не ввалился, а даже ворвался примерно двадцатидвухлетний, черноволосый пассажир. Он был инструктором по пешему туризму. И пусть даже пассажирский поезд не так далеко отъехал от Москвы, но почти все обитатели поезда уже знали о специальности молодого человека.
– Господа, проводники! – принципиально и неукротимо заявил он.– Поезд вот уже более четырёх часов тому назад отбыл от столицы нашей родины, а мне в купе до сих пор… Одним словом. Можно мне чаю?
– Мы тебе, наглый странник, не врачи, – ответил Гриша.– Мы не знаем, можно ли тебе чаю или нет.
– Но ведь вы – проводники, – не унимался инструктор по пешему туризму. – А горячий чай полезен для здоровья даже основательно больных дам и господ, если, конечно, он имеется у вас в наличии.
– Закройте дверь с той стороны! – томно, но настойчиво ответила Маша. – Какой вы не любознательный и назойливый! Вы что не видите, что у нас тут организовалось стихийное лежбище морских котиков?
Инструктор, наконец-то, обратил внимание на происходящее. И его весьма это вдохновило, появился и даже взыгрался определённого рода… аппетит. Маша и Гриша несколько стыдливо, но продолжали заниматься начатым делом. Останавливаться нельзя.
Ведущие медицинские академики уверенно утверждают, что такие внезапные обрывы интимной связи нежелательны и крайне вредны для здоровья обоих партнёров.
Но неугомонный инструктор осмелился подойти поближе к двум железнодорожникам, ставших на определённое время единым целым, как два сцепившихся пассажирских вагона. Сравнение с товарными тоже, вполне, подходит.
– Разрешите с вами познакомиться! – он протянул руку Григорию, как бы, невзначай зацепив указательным пальцем сосок правой груди Машеньки. – Я Пётр Матвеев, инструктор по пешему туризму. Но я специалист не только по туризму, но и по сексу тоже, в природных условиях. Люди с большим удовольствием общаются со мной.
Григорий не имел намерения останавливаться. Человек, отвечающий пусть за сиюминутное, но нежное и отзывчивое счастье своей напарницы и сменщицы. Да и не имел возможности «притормозить» потому, что та крепко держала его пальцами правой руки за мошонку.
Но даже в такой экстремальной ситуации проводник оставался человеком находчивым и серьёзным. Поэтому ответил незваному гостю или, точнее, пассажиру, умирающему без своевременного употребления определённой дозы чая:
– Пошёл вон отсюда, инструктор! Я, в недавнем прошлом, чемпион Московской области по боксу! И могу тебе нанести не только моральный ущерб в области твоей лошадиной челюсти.
Но пассажир Матвеев, пусть и робко переминался с ноги на ногу, пока ещё не
собирался покидать территории служебного помещения.
– Ты ещё здесь, ходячий… инструктор? – очень томно и несколько визгливо поинтересовалась Маша. – А-ах! Ты здесь?
После прозвучавшего вопроса проводницы в адрес очень реального лица, Гриша и Маша приняли сидячее положение. Усталые, но счастливые.
Она выглядела пободрее.
– Я ещё здесь, – ответил инструктор. – Куда же мне деваться?
– И чего же ты хочешь от нас? – уже гораздо миролюбивей поинтересовался у инструктора Григорий. – Чаю?
Матвеев ответил, но дрожащим, даже, каким-то, дребезжащим голосом:
– И чаю тоже хочу, но уже гораздо меньше.
Маша взяла со стола зеркальце, посмотрелась в него. Поправила пальцами причёску и просто сказала:
– Сейчас, инструктор, приведу себя в порядок и принесу тебе чаю… Не стакан, а целых полведра, но без заварки. Задарма! Будешь пить кипячёную воду и вспоминать нашу доброту и беззаботную, ничем не мотивированную щедрость.
Пешеходный инструктор настойчиво стоял перед ними. Можно было, вполне принять его за статую, если бы он ни переминался с ноги на ногу.
– Я вот посмотрел, как вы это, – нагло, но всё ещё застенчиво пробормотал он, – здесь… тут занимаетесь.
– Ну, и что? – пожал обнажёнными плечами Григорий. – У кузнечиков и у разных козявок примерно так же происходит.
– Ведь ты же, Петя, видел кузнечиков или паучков каких-нибудь? – поинтересовалась у инструктора по пешему туризму и сексу Маша. – Ответь честно и без утайки! Видел?
– Кузнечиков видел, и не только в кино, – подтвердил предположения проводницы Матвеев. – Но ведь вы-то люди. Это звучит гордо! Ещё в начале двадцатого века об этом какой-то писатель сказал. А вы вот не хотите… звучать.
– А что у нас не так, инструктор? – Гриша был настроен почти дружелюбно. – Улыбаемся, что ли, криво?
– Я инструктор не по улыбкам, а по пешему туризму. Ну, ещё, кроме того, и по сексу. Я же говорил. А звать меня Петя, – ещё раз наполнил пришедший за чашкой чая в служебное купе проводников. – И мне обидно… Вы даже не запомнили моего имени, и вот стою перед вами в смущении. При этом я лишён малейшей возможности попить свежего чая.
– Чай мы тебе доставим на место твоего дорожного обитания, – заверила его Маша, – в самое ближайшее время.
– Поэтому ныряй из нашего служебного купе и резво скачи отсюда, кузнечик! – порекомендовал ему Гриша. – А то ведь моё хорошее настроение может внезапно смениться на плохое и даже скверное.
– Я запросто ушёл бы, – в раздумье ответил инструктор по пешему туризму и сексу. – Но меня удивляет и даже раздражает ваши действия во время эротического соития.
– Чем ты не доволен? – подала голос Маша. – Что тебя лично не устраивает, Петя?
– Буквально всё! – инструктор не мог держать в себе полезную информацию. – Вы, прекрасная девушка, во время телесного сближения с партнёром в таком положении должны, просто обязаны расставлять ноги шире. Вы ведь красивая дама! Не спорьте! По технологии так и положено. А вот ваш партнёр и коллега по работе, если держит ваши ноги в своих руках, то ведь их следует поднимать выше.
Маша почесала мизинцем правой руки сосок левой груди. С нескрываемым интересом она оглядела инструктора с ног до головы. Он начал для неё представлять определённый интерес. Но пока ещё в качестве трахальщика-теоретика. Ведь и это не так уж и мало.
Правда, утверждение не бесспорно и не безупречно. В противовес ему не в своё давнее время сказал поэт: «Мертва теория, мой друг, а древо жизни зеленеет». Не мы, получается, а именно классик немецкой литературы Гёте пусть иносказательно, но выразился примерно так: «Красиво и долго болтать можно о чём угодно, но вот сделать… Тут уж, извините! Не каждый может да и желает».
Впрочем, возможно, великий Гёте во время написания этих бессмертных строк и не думал о сексе. Такое предположение, вполне, допустимо. Поэтому имеется смысл оставить классика немецкой литературы в покое.
– Допускаю, господин Матвеев, что Гриша в процессе нашего совокупления не правильно, не по технологии, держал мои ноги, – согласилась с Матвеевым Маша. – Так что предлагаешь именно ты, Петя?
– Так, ничего, – просто, но со знанием дела ответил Петя. – Но я вот показал бы на практике, как надо… Теория без практики, сами понимаете… Это всё равно, что заниматься любовью по Интернету.
– Любопытно! – интерес к новому знакомому у Маши возрастал с каждой секундой. – Век живи – век учись!
Глаза у Маши настойчиво заблестели. Она ведь ещё в годы юности считалась очень любознательной девочкой, и с этим никто и ничего не мог поделать.
Она тут же вспомнила о работе и сделала очень серьёзное и озабоченное выражение лица и сказала своему напарнику:
– Товарищ Ермолов, сейчас мы проезжаем, точнее, скоро будем проезжать, ответственный полустанок… с переездом. Это почти что Байконур. А как раз, начинается ваша… твоя смена, Гришенька. Надо с красным флажком постоять в тамбуре с открытыми дверьми… чтобы тебя отчётливо видели, наблюдали снаружи.
– Знаю! – без особого восторга пробурчал Гриша. – Там тоже будет маячить баба… э-э, стоять женщина с флажком. Я уже давно во всём разобрался. Ещё на трёхмесячных курсах проводников.
– А перед этим, – дала указание Мария своему товарищу по работе, – собери, Гриша, в коридоре стаканы, которые на меня упали вместе с чаем… Время ещё имеется. Успеешь!
Конечно же, Григорий собрал в кучку, в одно место личной черепной коробки, весь свой имеющийся головной мозг. Он пытался сообразить, что же происходит.
С величайшим трудом придя с помощью сложных умственных аналитических сравнений и сопоставлений к возможной истине, он выразил вслух некоторое предположение. Ему показалось, что это даже, в какой-то степени, и открытие и провидческое предсказание:
– Я, получается, уйду, а инструктор Петя останется с тобой. А вдруг он…
– Ну, прямо не знаю, – обиделся Матвеев.– Какие-то неуместные подозрения
с вашей стороны в мой адрес. Я такие недоверия не понимаю и даже, где-то, обескуражен и расстроен.
– Тогда пусть он отвернёт свою загадочную физиономию в сторону и не пялится на тебя! – на всякий случай, дал указание Григорий. – А ты, Маша, оденься! Так у меня на душе будет спокойней.