Тамо-рус Маклай

«МАКЛАЙ ВЕРНУЛСЯ!»

В 1876 году изгнанный из Франции ученый, коммунар, друг Кропоткина Элизе Реклю начал собирать материал для своей знаменитой «Всеобщей географии».

В числе помощников Реклю был не только Кропоткин, но и Лев Мечников. Поклонник Бэра и Дарвина, ученый французский географ прославил себя в борьбе за свободу. Лев Мечников был в рядах знаменитой «тысячи» Гарибальди, которая взяла в 1860 году Сицилию, разбила врагов в нескольких сражениях и торжественным маршем прошла до Неаполя, опрокинув войска короля Франциска. Израненный в боях русский гарибальдиец по просьбе Элизе Реклю стал переводить ему статьи Миклухо-Маклая. И Реклю, и Мечникову Маклай был близок по духу. Если они оба были борцами за свободу, то Маклай сделал не меньший вклад в дело переустройства и познания человечества. В 1876 году Мечников принес Реклю первые переводы работ Маклая, и с тех пор ученый следил за трудами русского путешественника.

В том же году умер великий Карл Бэр. Он тоже следил за подвигами Маклая, выполнившего его заветы и обогатившего науку новыми замечательными открытиями.

Полуслепой, дряхлый Бэр угасал в Дерпте с мужеством воина науки. Он диктовал статьи о Дарвине, читал доклады, ухаживал в саду за цветами, говорил о заслугах Петра Великого перед русской наукой. Ему шел восемьдесят пятый год. Но вдруг подкралась простуда, и чудесный старик слег в постель и во вторник 16 ноября 1876 года навсегда заснул.

...Маклай в ноябре 1876 года не знал о смерти своего учителя и друга. «Тамо-рус» лежал в лихорадке в своей новой хижине на Берегу Маклая. Он не мог спать по ночам – настолько сильна была боль в израненных ногах. Уже пять месяцев он жил на Новой Гвинее.

27 июня Маклай сошел с «Морской птицы» на знакомый берег у Гореду. О, какую радостную тревогу забили папуасские барумы! Все старые знакомые, особенно близкие, были живы – Туй, его сын Бонем, Саул, Каин, сват Кады-Боро. Гремят барумы и в Горенду, и в Бонгу, и на острове Витязь, и на Кар-Каре, и в деревнях сумрачных горцев.

«Маклай вернулся!» – это стало живым чудом, сказкой папуасского народа!

«Людоеды» плакали от радости при встрече с Маклаем. Юноши, которые недавно были детьми, узнавали Маклая. Маленькие девочки выросли и теперь повыходили замуж. Маклай расспрашивал друзей, что делает Мария, как живет Дягусли в Теньгум-Мана, жив ли Далу из Венгу. Он всех помнил, обо всех расспрашивал этот новгородский волшебник, новогвинейский гость! Каждый просил «тамо-руса» поселиться в его деревне.

Плотник с корабля с помощью папуасов устанавливал новую хижину Маклая на мысе около Бонгу. Теперь это был уже настоящий дом, срубленный из захваченного в Сингапуре крепкого леса. Маклай праздновал новоселье в кругу своих друзей и трех спутников. На этот раз спутниками его были малаец-повар и двое слуг – микронезийцы с островов Палау.

Папуасы рассказывали новости. «Тамо-рус» не знал о том, что здесь без него было несколько землетрясений. Вершины Мана-Боро-Боро стали от этого голыми. А когда земля тряслась, многих папуасов изувечило падавшими кокосовыми орехами. В Гарагасси пальмы, посаженные Маклаем, уцелели, но не все. Хижину съели белые муравьи. Они же изгрызли дерево с медной доской.

В долгих беседах проходили первые вечера у костров, хорошо горел унан – сухая трава побережья. На радостях папуасы принесли Маклаю подарок – кенгуру, и «тамо-рус» устроил для животного клетку, чтобы держать его живым.

Он сразу же принялся за исследования. В шлюпке Маклай спустился к устью речки Морель, потом побрел пешком через холмы, поросшие унаном. С холмов он увидел четыре горные вершины Берега Маклая. Перепрыгивая через трещины и расщелины, образовавшиеся при землетрясении, он вышел на реку Каиран, спустился в овраги и достиг деревни Марагум-Мана. Следы землетрясения он нашел и возле села Рай. Неутомимо шагая по Берегу Маклая, он достиг реки Гебенеу.

В августе он прошел к подножью пика Константина и взял его, рискуя жизнью. Когда Маклай возвращался домой, люди окрестных сел сбежались его провожать, и двести факелов освещали победный путь Маклая.

Он поплыл на остров Витязь – в гости к Каину, где папуасы выстроили для русского друга «дачу» на урочище Айра. Потом он ходил в горные села, приносил оттуда черепа, коллекции утвари и опять... лихорадку.

С волнением он осматривал место, где когда-то впервые поселился. От хижины остались только сваи, изъеденные жадными муравьями. Сваи рухнули от одного толчка ногой. Площадка около дома заросла унаном. А сколько здесь было прожито и пережито! Тело Боя давно съели акулы, долговязый трус Ульсен, наверное, в Швеции теперь хвастается мнимыми подвигами в Новой Гвинее.

Маклай посадил пальмы вокруг нового дома, а весь огород засеял новыми растениями. Начинаются будни – наблюдения за папуасами, зарисовки. Праздники для Маклая устраивают сами папуасы; они зовут его на «ай» в Бонгу, где он впервые видит, как в торжествах участвуют женщины. От Маклая уже ничего не скрывают: он свой, близкий человек.

Маклай в своем новом доме пишет заметку, мысленно адресуя ее Русскому географическому обществу. «...Те же райские птицы и бабочки будут летать в Новой Гвинее даже в далеком будущем, и собирание их будет восхищать зоолога; те же насекомые постепенно наполнят его коллекции, между тем как, почти наверное, при повторенных сношениях с белыми не только нравы и обычаи теперешних папуасов исказятся, изменятся и забудутся, но может случиться, что будущему антропологу придется разыскивать чистокровного папуаса в его примитивном состоянии в горах Новой Гвинеи, подобно тому, как я искал Оран-Сакая и Оран-Семанг в лесах Малайского полуострова. Время, я уверен, докажет, что при выборе моей главной задачи – я был прав...»

Главная задача Маклая была изучение человека, изучение, свободное от всяких предвзятых мнений, от всяких мыслей о превосходстве одной расы над другой. Он жадно искал человеческое в каждом себе подобном существе – в затравленном негритосе Филиппин, в малайском оране, в микронезийце и папуасе Берега Маклая. Берег его имени останется навсегда в истории человеческой культуры.

Огромно и глубоко, как океан, светящийся у коралловых берегов, понятие бытия. Здесь, в неведомой стране, Маклай думал, что он близок к вечным тайнам природы. Мечта его сбылась, он может наблюдать законы зарождения человеческого общества, может видеть человека в его первобытном состоянии, со всеми человеческими радостями и горем. И Маклай пришел к этому человеку не с пушками, водкой и крестом, а с добрым и участливым словом. Когда на глубоком синем небе светился Южный Крест, шелестели пальмы и слышался шорох муравьев, Маклай читал Гете...

Великая дружба «тамо-руса» с папуасами облегчала Маклаю его научные работы. Он теперь свободно делал прогулки по всему Берегу Маклая, гостил подолгу в деревнях. Ему удалось собрать замечательные сведения о папуасских танцах, бытовых пантомимах, и Маклай видел, насколько эти зачатки искусства связаны с жизнью. Он убеждался в высокой нравственности папуасов, в отсутствии у них разврата, в любви к семье.

Он неустанно проводил свои антропологические наблюдения и исследовал сто пятьдесят папуасов. И все более Маклай убеждался, что форма черепа не может быть решающим признаком расы. Вся жизнь Маклая проходила в борьбе за то, чтобы человечество не знало деления на высшую и низшие расы.

Вот пришел Каин, человек с горбатым носом, с умным и проницательным взором. Из мочки левого уха на плечо у него свешивается огромная серьга, а взбитые волосы украшены деревянным гребнем. Это старый друг Маклая. Сейчас они пойдут по зарослям банановых деревьев в дальнюю деревню, где до сих пор никто еще не видел белого чудесного человека. Они идут вдвоем, великий русский друг и безвестный папуас, по лиановым трущобам, слышат громкие крики казуаров, полет райских птиц.

Вот Сале мастерит для Маклая «булу-рибут» – пять огромных эоловых арф из стволов тростника – и развешивает их на деревьях возле дома Маклая. И «тамо-рус» отныне засыпает под звуки поющего в бамбуке ветра.

Мукау, молодой парень из Горенду, шлет гонцов к Маклаю и зовет его на свадьбу: Мукау женится на Ло, девушке из Гумбу. «Тамо-рус» идет на свадьбу как лучший гость и потом в свою записную книжку заносит все подробности наивных свадебных обрядов.

Вместе с Каином они вновь идут к берегу, садятся в лодку и плывут к острову, который Каин называет Домом голубей. На голубином острове путники садят кокосовые пальмы и идут дальше – к людям побережья, к мастерам пирог, учат мастеров, как лучше строить суда.

С Гассаном можно смело отправляться для исследования Архипелага Довольных Людей, побывать на островах Тамо Митебог, где хижины, как русские избы, украшены коньками, только вместо резного конька-горбунка над входом красуется огромная деревянная рыба. Обо всем этом нужно записать в дневник, зарисовать рыбу, сравнить ее с другими украшениями.

У Моте из Бонгу умирает жена. Ей надо помочь. Маклай идет в Бонгу к умирающей, и его встречают как всемогущего чародея. Но скоро звуки барума возвещают о смерти под кровлей Моте, и Маклай становится свидетелем и исследователем печальных погребальных обрядов.

Сват Кады-Боро из Богати как-то узнал, что два человека из Горимы, Малу и Абуи, задумали убить Маклая. Старик умолял русского друга не ходить в Гориму, но Маклай сделал по-другому. Безоружный, он отправился в Гориму, перешел по пояс реку Киер и разыскал своих будущих убийц. Возле костра Маклай произнес речь. Он говорил жителям Горимы, что не сделал никому в этой деревне зла, что он пришел к ним ночью через леса и реку, очень устал и хочет спать. Если Абуи и Малу хотят убить Маклая, пусть они поторопятся, иначе он ляжет спать. «Тамо-рус» действительно завернулся в одеяло и проспал до утра. Наутро пристыженный Абуи притащил и положил к ногам Маклая свинью, привел Малу, и они оба пошли провожать Маклая до дома. Оба «убийцы» шли рядом с удивительным белым человеком, готовые теперь защищать его до последней капли крови.

Кисем с острова Витязь, как и Каин, оказался хорошим мореходом и гидрографом. Он прекрасно знал очертания берегов, течения и направления ветров. Маклай решил привлечь Кисема к работе, и они вместе с Каином, Гассаном и Сале на двух судах совершили поход в деревню Телята. Маклай посетил несколько сел и всюду находил материал для своих наблюдений. Каин на правах первого помощника Маклая важничал и кричал на жителей села Сингор, обличая их в жадности: сам «тамо-рус» приехал к ним в гости, а они даже не догадались угостить его свининой и курицей!

В Теляте Маклай разыскал самого древнего на всем побережье старца, и папуасский патриарх после расспросов подтвердил, что до появления «тамо-руса» на Берегу Маклая никогда не видели белого человека. Маклай поднялся на гору Сируй-Мана, оглядел побережье, сделал зарисовки Теляты. И сколько раз безвестные папуасы помогали русскому путешественнику в его упорной повседневной работе!

В июле 1877 года Маклай употребил все старания, чтобы предотвратить угрозу надвигавшейся войны поселян Бонгу и Горенду с горными папуасами. Саул и тот рвался в бой, а старый Туй упрашивал Маклая напустить чародейство на горных жителей, чтобы они все погибли от землетрясения. Но Маклай твердо сказал, что войны не должно быть и не будет никогда, пока он живет здесь. Ретивые вояки поставили копья обратно к стенам хижин.

Как-то на Саула нашли сомнения, и он стал мучительно раздумывать над вопросом: может ли Маклай вообще умереть? Маклай когда-то спас Саулу жизнь, вылечив его от ран после охоты на вепря. Саул пользовался у «тамо-руса» огромным доверием и даже правом сидеть на террасе Маклая, где вступал с хозяином в разговоры на разные, как пишет Маклай, «трансцендентальные сюжеты». Раз в Бонгу Саул прямо задал вопрос «тамо-русу» о его бессмертии.

Мы знаем, что Маклай дал себе слово – никогда и ни в чем не лгать перед папуасами. Что сделал Маклай? Он в раздумье подошел к стене хижины, выбрал самое крепкое и острое копье и передал его Саулу. Тот затрясся от ужаса и не нашел в себе сил, чтобы взять древко. А Маклай спокойно стоял и ждал. Саул не поднял копья, чтобы убедиться в смертности белого человека. Маклай постоял еще и, делая вид, что не случилось ровным счетом ничего, подсел к Саулу.

Так жил Маклай. Все это время он болел, недомогал, – его мучили лихорадка и невралгия, – но никогда не оставлял начатых работ. Время шло, а шкипер «Морской птицы», обещавший прийти за Маклаем, не появлялся.

6 ноября 1877 года в залив Астралейб случайно зашла британская шхуна. Маклай решил отправиться на ней, и скоро вдоль Берега Маклая вновь разнесся грохот барумов. На проводы «тамо-руса» сошли толпы папуасов.

И Маклай произнес перед ними изумительную речь.

Он говорил, что вскоре, не сегодня, не завтра, но обязательно сюда должны будут прийти на кораблях люди, похожие на Маклая лицом, волосами и одеждой. Но они будут не такими, как он. Эти люди, выйдя на берег, начнут стрелять из ружей, грабить папуасов и похищать их в рабство. (Движение в толпе, крики: «Не покидай нас, тамо-рус!») Маклай еще вернется сюда. Но он должен предупредить своих друзей, что страшные белые люди бессердечны и злы. Они схватят Саула, Бонема, выберут самых крепких и здоровых людей и увезут их в плен. Что делать папуасам, когда придут злые люди? Надо посылать женщин и детей в горы, прятаться самим и всячески стараться избегать кровопролития, ибо белые сильнее папуасов и начнут стрелять в них из пушек и ружей. Если хотя бы один из белых будет поражен стрелой папуаса, пришельцы не пощадят никого. Поэтому Маклай сейчас расскажет, как надо отличать белого врага от друга, как предупредить бедствие и рабство. Если Маклай пришлет сюда своих друзей, они подадут знаки и скажут слово «Маклай». Такие белые друзья «тамо-руса» тоже могут когда-нибудь приплыть сюда... Может даже случиться так, что сюда приплывет много-много русских – друзей Маклая. Они не тронут папуасов, а будут им помогать, дружить с ними, как с братьями. И с этими людьми надо жить в мире. Сам «тамо-рус» Маклай еще вернется сюда...

Так говорил Маклай. Он уехал, провожаемый плачем, громом барумов, прощальными криками.

СОЛНЦЕ АВСТРАЛИИ

Сингапурские врачи, осмотрев Маклая, поразились душевной силе этого человека. Знаменитый русский был едва жив. От него остались одни ребра и торчащие ключицы – настолько он исхудал. Мог ли человек быть здоровым после всего пережитого в дальних и опасных походах? Как объяснить врачам все – и переходы по затопленным лесам Малакки, и шум в ушах от новогвинейской лихорадки, и голодовки, и постоянные опасности, и врожденную склонность к нервным заболеваниям?

Маклай в Сингапуре слег в постель, но его не покидала бодрость и веселость. Он отшучивался, когда врачи пророчили ему смерть, если он не начнет всерьез лечиться и отдыхать. Но легко врачам говорить о перемене климата, об отдыхе, спокойном образе жизни! Маклай нищий и бездомный человек. Вот уже которое письмо в Петербург остается без ответа. Географическое общество печатает его статьи, письма в своих «Известиях», но палец о палец не ударит для того, чтобы добыть Маклаю денег на продолжение работ. Он живет долгами, на долговые средства снаряжает свои походы. Но так долго не проживешь. Гонорар за статьи смехотворно мал. А доктора велят ехать для отдыха в Европу, Японию или Австралию. Что он будет там делать? Ведь нельзя всю жизнь пользоваться гостеприимством чужих людей, как это было в Бейтензорге у Джеймса Лаудона. Хорошо, Маклай поедет в Австралию и отдохнет там. Кстати, оттуда и до Новой Гвинеи недалеко, стоит только переплыть Торресов пролив. Лучше всего ехать в Сидней, под благоприятные лучи австралийского солнца. Там здоровый морской воздух, зелень, покой. И с жесткой госпитальной койки в Сингапуре «тамо-рус» отправляется на корабль.

Вряд ли Маклай знал о том, что произошло вскоре после его отъезда из Сингапура на маленьком острове Пенанг между Малаккой и Суматрой. В Пенанг пришел русский клипер «Всадник». Командир клипера Андрей Новосильский был немало изумлен неожиданным визитом послов султана Ачинского. Могущественный султан Суматры просил Новосильского принять в русское подданство сначала Ачинский султанат, а потом и всю Суматру. Новосильский растерянно осматривал послов и, не зная, что предпринять, решил прежде всего выиграть время.

После переговоров в капитанской каюте было решено, что султан Ачинский напишет новую бумагу о русском протекторате, соберет подписи князей Суматры и эту петицию перешлет в порт, где к тому времени будет находиться клипер «Всадник».

Слухом земля полнится. О пребывании Маклая на Яве и Малакке знали на Суматре. Титул «русского князя», данный Маклаю, мог сбить с толку султана Ачинского. Прибавьте сюда еще и шум вокруг имени Маклая, поднятый газетами Явы, и тогда совсем не трудно будет предположить, что причиной симпатий обитателей Суматры к далекой России мог быть не кто иной, как Миклухо-Маклай.

Любопытна судьба затеи султана Ачинского. Через год после необычайного свидания с послами Суматры клипер «Всадник» бросил якорь в Неаполитанском заливе. Каким-то путем вдогонку кораблю был доставлен в Неаполь объемистый пакет с Суматры. В нем лежала петиция островных владетелей во главе с Ачинским султаном, украшенная княжескими печатями. Новосильский составил подробный рапорт своему начальству, приложил донесение к петиции, и письмо владетелей Суматры пошло гулять по канцеляриям морского министерства и министерства иностранных дел.

В просьбе князьям и султану было отказано. Новосильскому ничего больше не оставалось, как отправить в Пенанг, к агенту султана Ачинского, телеграмму о состоявшемся в Петербурге решении.

В июле 1878 года Маклай любуется новым городом в новой для очарованного странника части света. Сидней раскинулся перед ним по большому полуострову между двумя заливами. Синие бухты, утесы, яркие кроны деревьев, ярчайший желтый песок на садовых дорожках, цветы и светлые здания оправдывают название, данное Сиднею, – «королева юга».

Чем-то встретит столица Нового Южного Уэльса русского путника? Имя Маклая уже известно всему миру, но он по-прежнему без крова, денег и имущества. Все его вещи оставлены на Берегу Маклая, под присмотром папуасов. С собою Маклай везет лишь самое необходимое для жизни и свои драгоценные записи.

О, какой чистый, хрустальный ливень падает на кровли Сиднея! И как легко дышится в этой прозрачной прохладе... Надо устраивать здесь жизнь, набираться сил, ездить на морские купанья в Манли, чаще бывать на воздухе. И хорошо бы подняться на высокие луга Австралийских Альп.

Маклай почти на целый год поселился в Сиднее. Его приютил сначала русский вице-консул Паули, а потом директор замечательного музея в Сиднее Вильям Маклей. В доме вице-консула Маклай лежал на чистой, мягкой постели и глядел в окно на небо Сиднея, пересеченное ясными отвесными молниями летних ливней. Жена вице-консула заботливо ухаживала за знаменитым человеком.

Когда Маклай окреп и встал на ноги, он, конечно, не оставил без внимания ни одного уголка солнечного города. Весть о его приезде разнеслась по Сиднею, и прохожие разглядывали шагавшего по Джордж-стрит маленького бородатого человека в белой шляпе. Он осматривал и новый город Норт-Шор, и южные аллеи Вуломоу, и ботанический сад, и берега синих заливов.

Он присматривался к лицам темнокожих людей, стараясь найти и здесь одну из жемчужин Тихого океана. Здесь Маклай увидел торжество колониального разгула. Многие крепкие, ловкие и сильные туземцы были загнаны в бесплодные пустыни. Тасманийцы уничтожены целиком. Меланезийцев заставили пасти бесчисленные стада овец на австралийских плоскогорьях и истреблять местные племена, которые вымирают наравне с кенгуру... Но, в противовес колонизаторам, проповедовавшим расовое неравенство, раздавались и другие голоса. Епископ порта Виктории бенедиктинец Рюдезиндо Сальвадо в своих «Мемуарах» об Австралии становился на сторону австралийцев. Так, случаи людоедства он объяснял только крайним голодом. Сальвадо указывал на отличное природное здоровье «дикарей», опровергал версию об их вырождении в силу одних лишь якобы расовых причин.

Епископ Сальвадо был поражен способностями австралийских детей, которых он обучал грамоте и счету.

«Один из них, – писал епископ, – с первого же дня выучил в десять минут сорок букв, разделявшихся на большие и малые и притом разного шрифта: по восьми букв в каждом из пяти алфавитов. Пусть в самом большом европейском институте сделают такой же опыт с пятью различными шрифтами, и вы увидите, может ли ребенок девяти лет, как этот, в десять минут удержать в памяти сорок знаков, различать их и повторять их названия вразбивку. Другой через несколько уроков повторял наизусть слева направо и наоборот все разряды сложных чисел, от двух до девяти цифр, увеличиваемых последовательно, но вовсе не в прогрессивном порядке; однако он делал это с такою быстротой, что его можно было принять за опытного счетчика... Другой, видя, как один капитан корабля определял меридиан секстантом, повторил этот опыт успешно. Тот же самый капитан уверял меня, что четверо молодых людей, его учеников, в три месяца научились производить эту операцию; что один австралиец моложе десяти лет понял дело с точностью с первого раза. Его заставляли потом повторить это несколько раз в присутствии разных лиц, чтобы убедиться, что это не было делом случая...»

«Дикарь, – говорил епископ Порт-Виктории, – никогда не прощает оскорбления, нанесенного стыдливости принадлежащих ему женщин. За это преступление платятся дорого, всего чаще смертью...»

Другой знаток Австралии и ее народа писал, что среди австралийцев встречаются люди с гладкими и даже совершенно русыми волосами. В книге исследования Митчела можно было прочесть такие строки о племени австралийцев:

«Их изображают как последнюю ступень человечества; однако тех, которые сопровождали меня, я нашел превосходившими в проницательности и суждениях белых, составлявших мою экспедицию. Мне вовсе не пристало бы унижать характер туземцев, когда один из субъектов именно этой несчастной расы был моим путеводителем, товарищем, советником и другом в самых критических случаях этого последнего путешествия с целью исследования страны. Иурани был мал и слаб на вид, но его мужество и решительность были самые положительные. Его ум и суждения сделали его столь необходимым для меня, что он всегда был со мною, и пешком, и верхом. Моя доверчивость к нему ни разу не была обманута...»