Шкала жизненных ценностей

И сказали Апостолы Господу:

умножь в нас веру.

Евангелие от Луки, гл. 17, ст. 5

Отошли в прошлое, правда, еще недавнее, те мрачные годы, когда членство в КПСС (ВЛКСМ) считалось абсолютно несовместимым с членством в церковной общине, когда книжечка партийного Устава могла соседствовать с книгой книг – Библией – лишь тайно, когда человек в погонах, кем я был тогда, с огромным риском для себя мог надеть крестик или переступить порог храма. Последствия «разоблачения» подобной акции были ужасающими как для «ударившегося в религию» (или «в Бога») офицера, так и для его семьи. Мне в тот период приходилось скрывать привезенную из Львова карманную Библию даже от сына, который мог без задней мысли поведать об этом в школе. И если бы это тайное стало явным, то неизбежным стало бы и наказание по «партийной линии», которая неминуемо пересекалась с «линией служебной».

Сейчас времена не те. Изгнана как политическая сила, непримиримый и лицемерный гонитель Церкви, КПСС с ее паучьей сетью политотделов и партийных организаций. Церковь пришла в войсковые части в образе храмов и часовен, построенных с участием самих военнослужащих; священники стали частыми гостями солдатских казарм и гарнизонных домов культуры. Даже в тюрьмах и лагерях есть церкви, опекаемые пастырями близлежащих приходов.

Это – в закрытых учреждениях силовых ведомств. А что в открытых и свободных городах? Не знаю, как в других, хотя и понимаю, что церкви сейчас открываются повсеместно, но в моей Вологде, например, действующих православных храмов более чем достаточно. Мне есть с чем сравнивать: если накануне тысячелетнего юбилея Крещения Руси в городе функционировали лишь два храма, то уже в 2004 году в разных районах Вологды, с ее менее чем трехсоттысячным населением, действовало 12 церквей, не считая монастырских и тюремной [13]. Конечно, «действующие» не означает «восстановленные». Деятельность многих храмов, к чести их настоятелей, совмещалась с производством в них строительно-восстановительных работ. Естественно, средств не хватало, работы велись медленно, но как бы то ни было, Церковь открылась людям, стала доступной любому человеку, приблизилась к каждому из нас.

* * *

И как же мы, искусственно отчуждаемые от Церкви в течение десятков лет, восприняли ее возрождение на родной земле? Как долгожданное событие. Да, встреча Церкви с человеком после долгих лет разлуки состоялась! Люди, столь разные по возрасту, образованию, социальному положению, не очень знакомые и вовсе не знакомые с религией, поспешили в открывшиеся храмы. Чем это объяснить? В средствах массовой информации этот вопрос прямо или косвенно обсуждался неоднократно, и каждый раз я отдавал должное искусству наших социологов и политологов все предельно упростить. Не думаю, что они сами верили в свои же версии, но, по-видимому, таков заказ.

Итак, некоторые объяснения сводились к простейшей формуле: «запретный плод сладок». Дескать, когда храм, столь желанный, но недоступный ранее, распахнул наконец свои двери, то люди устремились в него, движимые естественным любопытством к новизне: его интерьеру, богослужению, духовенству, к таинственной атмосфере храма. Бесспорно, это имело и имеет место. «В восьмидесятые… годы можно констатировать рост интереса молодого поколения к религии, ее духовным и нравственным идеалам» [14], c. 88. Комфортное, просветленное состояние души, испытанное при первичном посещении храма, порождало в человеке потребность последующего участия в церковном действе, которое в своей полноте обращено ко всем сторонам человеческой личности и воспринимается всеми органами чувств.

Другие видят причину религиозной активности в открывшейся возможности «утолить тоску по близости к Богу». Но позвольте! Ведь тосковать человек может только по тому, чем он обладал ранее, по ушедшему из его жизни. Однако те, которые действительно тосковали по отнятой у них Церкви Христовой, физически дожили до ее возрождения в подавляющем меньшинстве. Да и они (разве кроме тех, совсем немногих, кто и под дамокловым мечом репрессий сохранял многолетнюю связь с Церковью) теперь должны были заново открывать ее для себя: к сожалению, время изменяет людей не только внешне, но и нравственно. Следовательно, в обновленном потоке прихожан эта категория не самая многочисленная. А кто же составлял большинство?

Как это, на первый взгляд, ни парадоксально, но храмы заполнялись в основном теми людьми, которым еще совсем недавно внушали, что религия – это историческая иллюзия и опиум для народа, что церковь – пережиток, несовместимый с коммунистическими идеалами (во времена хрущевской «оттепели», например, в стране было закрыто более десяти тысяч церквей, почти вдвое сокращено число приходов). Казалось бы, эти люди, с их воинственно-атеистическим мировоззрением и партийно-комсомольским воспитанием, должны были испытывать к церкви если уж не антипатию, то по крайней мере глубокое равнодушие, но только уж не симпатию. И тем не менее, если в 1991 году атеистами называли себя 40 % граждан России, то в 2005 – 15 % (Вологодская епархиальная газета «Благовестник» № 1-3, 2007 г.).

На самом деле никакого парадокса здесь нет, все закономерно и объяснимо. Божественный эксперимент с людьми (в данном случае – с Россией и россиянами) на каждом из его этапов проводится в строгом соответствии с условиями, задаваемыми Творцом. Изменяются условия, и в соответствии с этим изменяется поведение людей, характер их отношения к себе подобным и к общественным институтам (в том числе – и к Церкви).

Поскольку любой резкий переход к новым чуждым условиям жизни болезненно отражается на психическом и физическом состоянии людей, Творец с целью частичной адаптации участников эксперимента к этим условиям смягчает его введением сравнительно небольшого предварительного этапа, на котором еще существуют старые привычные условия бытия, но уже проявляются тенденции к их отмиранию и вытеснению условиями новыми. Образно говоря, это начало конца.

Таким этапом, соединяющим и одновременно отделяющим «эпоху застоя» от «эпохи становления капитализма», является «период перестройки и гласности» (1985-1991 гг.). Именно в это смутное время и происходят существенные позитивные перемены во взаимоотношениях государства и Церкви, стимулируемые подготовкой к празднованию тысячелетия введения христианства на Руси. Открывается новая страница в истории православной Церкви, но прежде всего открываются сами церкви (храмы) для возросшего потока прихожан. Случаен ли тот факт, что возрождение Церкви состоялось именно в период горбачевской перестройки? Не подлежит сомнению: это – промысел Творца.

Воистину, «чудные дела Твои, Господи!» (Пс. 88,6).

* * *

В конце застойного периода «застоявшимися», естественно, оказались и условия существования советского человека со всеми присущими им плюсами и минусами. Гарантом стабильности этих условий была КПСС, защищавшая права личности (и небезуспешно!) и одновременно наставлявшая ее в исполнении обязанностей. Большинство людей пребывало в состоянии стабильного усредненного комфорта во всех сферах жизни и чувствовало себя достаточно защищенным. Поэтому молитвенно испрашивать в храме у Господа, Сущего на небесах, избавления от лукавого, то есть защиты от господ земных, явной необходимости у людей «с лжехристианством внутри каждого из нас» [3], с. 55 не было, а значит, не было и нужды в самой Церкви, храмах.

По этой причине Творец и допускает на «советском» этапе Своего эксперимента ликвидацию христианских храмов руками человека, не достойного этих храмов. (Касаясь данной темы, А. Мень говорит, в частности: «Конечно, плохо, что закрывают церкви. Кто скажет, что это хорошо? Это плохо и с точки зрения закона, и с точки зрения верующих. Но я уверен, что ни один храм не был закрыт без воли Божией. Всегда отнималось только у недостойных» [3], с. 53-54).

Однако Бог не допускает при этом полной ликвидации христианской нравственности, принципы которой легли в основу «Морального кодекса строителя коммунизма» (1961 г.). Политотделы, партийные и комсомольские органы всех рангов, сами не ведая того, проповедовали людям, далеким от Библии, моральные ценности, библейские по содержанию и происхождению, как нравственные достижения коммунистической идеологии. Эти органы и являлись храмами того времени, причем не только для людей с партийным или комсомольским билетом в кармане, но и беспартийных «строителей коммунизма». На такой «невинной» идеологической подтасовке и держался стереотип мышления людей до 1985 года.

«1985-1991 годы есть завершенный исторический период. При этом он качественно отличается как от предшествующих этапов советской эпохи, так и от того отрезка отечественной истории, который начался после распада СССР» [15], с. 7. Болезненная ломка стереотипов мышления и устоявшихся нравственных норм на фоне общего снижения уровня жизни (в сравнении даже с застойным временем) – вот первые результаты перестройки. Население, ожидавшее от нее позитивных перемен, почувствовало себя обманутым, социально беззащитным. «Под угрозой оказалась элементарная личная безопасность; размываются нравственные устои общества» [15], с. 217. Развал страны еще только начался (то ли еще будет!), но выходцы из недавнего «застоя» уже почувствовали на себе всю «прелесть» перестроечных новаций. КПСС формально еще существует, но защитить человека от беззаконий власть имущих она уже не в состоянии, так как последние лишили ее саму практически всякой власти. Беззащитному человеку грозило выживание в одиночку. «Но Бога ли учить мудрости?» (Иов. 21,22), «дивно глубоки помышления Твои!» (Пс. 91,6).

В процессе божественного эксперимента помышления Творца реализуются умственными и физическими стараниями человека. В данном случае – человека, восстанавливающего и открывающего храмы. Последние же взаимно открывают ему, не адаптированному к ситуации, надежду на божественную защиту от потенциальных и реальных невзгод. А поскольку людей отчаявшихся, ощущающих себя на краю пропасти, было предостаточно, постольку храмы стали быстро заполняться.

Люди, стихийно объединенные паническим страхом, растерянностью перед новыми условиями Божьего эксперимента, и составляли большинство прихожан церквей того времени. При этом их возраст, профессия, партийная принадлежность уже ничего не значили: плохо было всем. «Над бездной смерти люди лихорадочно искали возможности за что-то зацепиться, чем-то защитить себя – и в духе своего времени хватались за ритуалы… за что-то конкретное и обозримое» [30], с. 215. (Правда, здесь речь идет о поведении людей в неразберихе событий начала семнадцатого века, но человек, в принципе, не меняется.) Конечно, далеко не все устремились в Дом Господень: были и те, которые не только не верили в покровительство свыше, но даже роптали, напрямую обвиняя Бога во всем случившемся. (Кстати, довод-вопрос: «Если Бог есть, то как же Он допустил все это?» – является ровесником даже не Нового, а Ветхого Завета – вспомним монологи библейского Иова.)

Но в данном случае речь идет все-таки о тех людях, которые обратились к Богу. Что же привело их к Нему? Всего лишь страх перед наступающими временами, такими ужасными по сравнению с временами прошлыми! События перестроечного времени, как и события других смутных периодов на Руси, «невозможно понять, не учитывая этот феномен общественного сознания: сочетание непосредственного, часто грубого прагматизма с мышлением и чувствованием в религиозных рамках» [30], с. 215. Хотя вряд ли можно считать феноменальным вполне очевидное потребительское отношение к Богу.

* * *

Поскольку тема впрямую связана с Церковью, постольку уместным будет обращение к евангельскому примеру, притче Христа о блудном сыне (Лк. 15,11-32), которая кратко сводится к следующему. Сын «некоторого человека» вытребовал у отца свою долю наследства, однако вскоре расточил ее, «живя распутно в дальней стороне». Обреченный на голодное и унизительное существование, скатившийся до свинского образа жизни, он вынужден был возвратиться в отчий дом. Счастливый отец, поверив в раскаяние вернувшегося сына, устраивает ему пышный прием, прощает грехи и восстанавливает в правах.

В этой притче обращают на себя внимание два момента: раскаяние сына – «я согрешил против неба и перед тобою» и резюме отца – «сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся».

Из притчи следует, что блудный сын раскаивается и возвращается в лоно родительского дома только под давлением животного страха перед голодной смертью. Мы не знаем, осознал бы он глубину своего нравственного падения, отказался бы добровольно от распутной жизни, раскаялся бы в содеянном, если бы имел еще достаточно средств для дальнейшего разгульного существования. Мы не знаем также, что было потом, после получения отцовского прощения: тяготился ли он, юноша, вкусивший вольности, трудом и смиренным пребыванием под родительским кровом или нет. Но мы знаем достоверно, что его расчет на родительское всепрощение был абсолютно верным. При этом остается неизвестным главное: действительно ли возлюбил он отца своего и сохранил это чувство в дальнейшем или же только прикинулся любящим, явив потребительское отношение к отеческой любви.

К чему эта притча? Да к тому, что модель взаимоотношений блудного сына и его земного отца из евангельской притчи сродни той, по которой формировались взаимоотношения человека и Отца Небесного на перестроечном этапе нашей истории. Только в последнем случае под своды храма, Дома Божьего, пришли тысячи блудных сыновей и дочерей, которых, как и в евангельской истории, привели туда беспомощность перед действительностью, страх перед будущим и надежда на защиту от невзгод. Но правомочно ли относить понятие «блудный» к этим несчастным людям? И да и нет одновременно. «Блуд обозначает в Писании не только грешную плотскую жизнь, но также и неверие» [16], с. 45. Исходя из этого определения, блуд – налицо, ибо люди все-таки «блуждали» во тьме неведения Бога и неверия в Него много десятков лет. Но с другой стороны, полностью винить в этом наших современников, особенно молодых, было бы несправедливо, ибо этот «блуд» достался им по наследству от предков, создавших институт отторжения людей от Бога.

Как бы то ни было, но приходит «время собирать камни» (Екк. 3,5). («Христиане называются живыми камнями, как строения части живого Храма, в котором Христос является «краеугольным камнем» [16], с. 196.) В соответствии с промыслом Всевышнего происходит как открытие храмов, так и сотворение необходимых внешних обстоятельств, обращающих и направляющих людей к этим храмам. Конечно, с позиции обывателя и то и другое является результатом деятельности государственной (человеческой) власти, плодами проводимых ею реформ. Да, внешне это так, но «нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены», – утверждает апостол Павел с присущей ему категоричностью (Рим. 13, 1-2).

Итак, через Свою Церковь Христос призывает к Себе заблудших, находящихся в рассеянии детей: «Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим» (Мф. 11, 28‑29).

«Человек всегда стремится к Богу. Нормальное состояние человека – в той или иной степени быть связанным с Высшим, с Идеалом. Даже когда этот идеал в сознании человека искажен, обеднен. Даже когда он превращен вообще во что-то светское» [17], с. 3. Как бы далеко и надолго люди ни уходили от Бога, какими бы дорогами ни блуждали, они, сотворенные по Его образу и подобию, бессильны разорвать внутренние связи с Творцом, убить Его в себе. В противном случае божественный эксперимент потерял бы всякий смысл. Бог был и есть с человеком всегда: «Я с вами во все дни до скончания века», – говорит Христос (Мф. 28,20). Но в ординарных жизненных ситуациях человек не осознает этого. Присутствие Бога сокрыто от него плотной завесой суетности, бесконечным потоком пестрых мыслей и эмоций. Однако в случае смертельной или другой крайне серьезной опасности, нависшей над ним, эта сиюминутная завеса обрывается – и вдруг «тайное становится явным», ярким, как вспышка в сознании человека (даже «убежденного» атеиста). «Боже! Не дай мне погибнуть! Прими меня в Свои руки!» – так или примерно так, мысленно или вслух, молитвенно или отчаянно кричит человек внезапно признанному им Богу, и в этой отчаянной мольбе о спасении – его последняя надежда. «Подобно отцу в этой притче (о блудном сыне. – Г. М.), Бог любит, терпит и ждет. Он-то примет всегда… Покаемся ли мы?» [17], с. 32.

* * *

Вряд ли, ведь не раскаяние в безбожном образе жизни, не стремление к духовно-нравственному очищению, а в первую очередь резкое ухудшение материальных условий, удары по биологическому плану человеческой триады послужили первопричиной религиозной активности. Слабые, отчаявшиеся люди искали защиты от невзгод у Бога, которого они представляли по наивности своей (точнее – в силу библейской неграмотности) не иначе как добрым волшебником –защитником от зла и подателем материальных благ. (Такое примитивное потребительское представление о Боге вполне простительно людям раннего перестроечного времени, изолированным от Библии в силу известных обстоятельств. Но, забегая вперед, замечу, что и через четверть века свободного доступа к Библии и Церкви, людям так и не открылся смысл призыва апостола Петра: «Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов, – и получите дар Святого Духа» (Деян. 2,38). Дар Святого Духа! А не материальные дары из рога изобилия, как думают некоторые!)

Не берусь судить о том, в какой степени поредели бы ряды новоиспеченных прихожан, если бы горбачевские реформы, особенно в социальной сфере, дали ожидаемые народом результаты. Но думаю, что массовое паломничество в храмы людей сытых, обеспеченных, социально защищенных – вряд ли имело бы место в то время. Мое предположение косвенно подтверждается мотивами, доминирующими в обращениях к Богу большинства прихожан нашего рыночного времени: «помоги…», «дай…», «сделай так, чтобы…», «защити от…». И только от животной самости, самого страшного личного врага, защитить себя не просит никто.

Честное слово, создается впечатление, что из всего Нового Завета, давно уже доступного любому, люди запомнили, восприняв их буквально, лишь два чуда, совершенные Христом. Первое – обращение примерно шестисот литров воды (см. [16], с. 246) в вино во время пира в Кане Галилейской (Ин. 2, 6-8); второе – насыщение пятитысячной голодной толпы пятью бесконечными хлебами. (Мк. 6, 41-44). Кстати сказать, меркантильное в своей основе отношение к Богу проявило себя не только в переходный от атеизма к христианству период, но и наоборот – от христианства к атеизму.

В соединении с обрядоверием и пустой религиозностью, суррогатом веры и любви, именно потребительское отношение к Богу и привело к тому, о чем с горечью писал В.В. Розанов в работе «Апокалипсис нашего времени» (1918-1919 гг.): «Всю жизнь крестились, богомолились: вдруг смерть – и мы сбросили крест… Переход в социализм и, значит, в полный атеизм совершился у мужиков, у солдат до того легко, точно "в баню сходили и окатились новой водой". Это – совершенно точно, это действительность, а не дикий кошмар» [24], с. 7. И далее: «Христианство вдруг все позабыли, в один момент, потому что оно не вспомоществует; что оно не предупредило ни войны, ни бесхлебицы» [24], с. 12.

Как потрясается «крепость» веры, замешанной на утробном отношении к Богу, мы читаем в той же работе: «Ну, кто же не видит из моих тусклых слов, что "богочеловеческий процесс воплощения Христа" потрясается. Он потрясается в бурях… Он потрясается в "голодовках человечества", которые настали… В вопияниях народных:

– "Мы вопияли Христу и Он не помог".

– "Он немощен".

– "Помолимся солнцу: оно больше поможет…"

– "Христос – мяса!"

– "На ребра, в брюхо, детям нашим и нам!"

Христос молчит… Так не Тень ли он? Таинственная Тень, наведшая отощание на всю землю» [24], с. 15.

От сомнения в Боге до отречения от Него – всего один шаг; следующим будет – разрушение Божьих храмов, так ненужных сегодня человеку, «верующему» еще вчера. Парадоксально, право, но закрывали и рушили христианские храмы те, что из «христиан», а восстанавливали и открывали их недавние атеисты! Если же допустить, что и те и другие фактически были не теми, за кого выдавали себя до того, то следует признать лицемерами как тех, так и других: первых – с незапамятных времен, вторых – со времен недавних. Я столь широко цитирую выдающегося русского мыслителя, руководствуясь намерениями не столько осудить тех, сколько оправдать этих, перестроечных, верующих.

Если уж люди, рождающиеся, крестящиеся, живущие и умирающие в лоне православной Церкви, не сумели обуздать свои плотские инстинкты в течение тысячи лет (!), то что уж говорить о «новичках», пришедших в Церковь в смутное для них время?

Если уж человек, методично воспитывавшийся с детства на заповедях Христовых, не усвоил их духовно-нравственной сути и посему слепо веровал, то какие же претензии могут быть к тем, кто и Библии-то в руках не держал и, естественно, верует вслепую.

Если уж те не обрели истинной веры «даже с горчичное зерно» за десять веков, а усвоили лишь ее суррогат, обрядоверие, маловерие и суеверие, то этим, уже не атеистам, но еще и не христианам, разве не пришлось начинать религиозную жизнь с «чистого листа»?

* * *

Но вот миновали два десятилетия по завершении кратковременного этапа, названного в народе «перестройкой», и начался этап новый. Настало время пересмотреть этакий всепрощенческий подход к нынешним «христианам».

Двадцать лет – это немало для нашего далеко не патриархального времени. Стала широко доступной не только Библия (имеется ввиду книга, а не ее содержание), но и другая литература библейского круга. В программы телевидения и радио включены регулярные передачи (правда, их очень мало) по религиозной тематике, а сейчас – и проповеди патриарха; развитие компьютерной сети расширяет доступ к сайтам религиозной направленности; издаются журналы (например, «Журнал Московской епархии») и газеты (у нас – вологодская епархиальная газета «Благовестник»), растет число воскресных православных школ и т. д. Так что информационное поле представляется достаточно широким и насыщенным.