Шкала жизненных ценностей

Плоть желает противного духу,

а дух – противного плоти:

они друг другу противятся…

Послание апостола Павла к Галатам, гл. 5, ст. 17

Понятно, что цитата из А. Блока, вынесенная в заголовок, – это метафора, что на физическом уровне бытия нескончаемые бои невозможны. Рано или поздно, надолго или нет, на тех или иных условиях наступает долгожданный покой. И только борьба человека с собой, внутренний конфликт его духовного и биологического «Я» – извечны. То затихая, то обостряясь, вражда непримиримых планов триады постоянно держит человека в состоянии душевного дискомфорта. По определению немецкого философа и психолога Эриха Фромма, «человек – единственное существо, для которого собственное существование является проблемой». Снять эту проблему, по мнению автора, можно, выбрав один из двух путей: или регрессировать к животному миру, или признать, наконец, что только человек может придать смысл своей жизни. (Подробнее – в работе Э. Фромма «Человек для самого себя».)

Похоже, что на нынешней стадии божественного эксперимента большинство людей с выбором определились. Точнее, они вообще ничего не выбирали, а, безучастно следуя закону энтропии, нравственно сползли в зону равнодушия, из которой, в силу того же закона, часть их скатилась еще ниже – к уровню скотоподобия.

Казалось бы, победа животного плана, захватившего «ключевые посты» в человеческой триаде, должна, наконец, привести человека к ощущению покоя, и не только во сне. Ведь противник животного начала, этот не от мира сего духовный план, казалось бы, наглухо замурован в самом себе.

Тем не менее покой человеку даже не снится. Почему? Да потому что «вечный бой» теперь идет внутри самой победившей самости, между головами этой многоглавой гидры. А междоусобные войны, как известно, жестоки и нескончаемы.

* * *

Если читатель проведет беглый обзор предыдущих глав и придет к обобщающему выводу, что духовное начало в человеке неизмеримо слабее животного, что в большинстве альтернативных ситуаций первое подавляется вторым, то он, безусловно, будет прав. И хотя, по словам А. Меня, главную нашу сущность составляет образ и подобие Создателя, просматривается она, эта сущность, в человеке с большим трудом. Так едва-едва пробивается сквозь закопченное стекло тусклый огонек керосиновой лампы (образ, выплывший из моего далекого военного детства).

Вряд ли кто сомневается в том, что в сфере нравственного бытия люди в большинстве своем пока что бессильны преодолеть или хотя бы достичь уровня десяти ветхозаветных заповедей. А ведь это всего-навсего примитивный запретительный уровень – «отвращайтесь зла» (Рим. 12,9), поддерживаемый лишь страхом сурового возмездия. Что же тогда говорить о следовании новозаветным заповедям Любви, данным человечеству! Данным, но, к сожалению, не принятым им и откровенно отбрасываемым за ненадобностью. Да, это – горькая правда. Но гораздо хуже подслащенная полуправда – формальное признание и лицемерные нравоучения. Мне, например, человек, не просто цитирующий нормы христианской морали, а еще и следующий им, практически не встречался.

Создается впечатление, что нравственное совершенствование личности никогда не являлось и не является важнейшей миссией человеческого бытия, что человек в этом смысле обречен довольствоваться, точнее – самодовольствоваться, уровнем: «я такой, какой я есть». В этой связи возникает вопрос: а нужны ли нам вообще в качестве нравственных ориентиров заповеди Христа и, в частности, заповедь: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5,48)? Ведь в обиходе-то мы явно не видим людей, творящих над собой усилия в этом направлении? Нужны, и даже очень!

Совершенствование, в его универсальном, всепроникающем понимании, является требованием одного из величайших законов мироздания – Закона Перевоплощения. В соответствии с ним, «каждая отдельная жизнь (воплощение. – Г. М.) это определенный урок, определенное задание, которое каждому человеку надлежит выполнить. Сумма же опыта, получаемого на физическом плане планеты, синтезируется и «переплавляется» в более полные накопления между воплощениями, когда человек находится в развоплощенном состоянии, в области мира Надземного. Здесь закладывается основа будущего человека, его новый характер. Если человек был успешен в своей эволюции, он движется быстрее, если успешность менее выражена, он много раз возвращается в те же условия, в ту же обстановку, в которых он не имел успеха. Следует подчеркнуть, что физическое тело человека дается ему его родителями, включая лишь биологическую наследственность… Все остальное он в новую жизнь приносит сам» [19], с. 296-297.

Да, но связано ли это каким-либо образом с заповедями Учителя? Несомненно. Более того, связь эта настолько естественна, что не требует выделения в особое условие. (Следует ли, к примеру, излишне подчеркивать естественную, очевидную связь разнообразного подводного мира с единой для него водной средой?) Независимо от объема и содержания индивидуальных программ, уроков и заданий, назначаемых Богом человеку, все они жизнеспособны только в атмосфере евангельских заповедей Любви.

«В основном с фактами нравственной ненадежности мы сталкиваемся в этой сфере. Бесконечно многие культурные люди… не отказывают себе в удовлетворении своей алчности, своей агрессивности, своих сексуальных страстей, не упускают случая навредить другим ложью, обманом, клеветой, если могут при этом остаться безнаказанными, и это продолжается без изменения на протяжении многих культурных эпох» [33], с. 101. Еще во времена римской античности родилось прекрасное назидание: «Ничего не доказывает тот, кто доказывает грубо». Иными словами, самоутверждение как аргумент и безнравственность как метод его подачи – совмещаться не могут.

* * *

Встретить вживе «образец, достойный подражания», практически невозможно, ибо те немногие люди, которые полностью и успешно отработали в рамках божественного эксперимента индивидуальную программу земной жизни, уже перешли на следующий виток эволюции; их среди нас нет и быть не может. Остальные же, то есть те, кто испытательный полигон «Земля» превратил для себя в исправительную колонию под тем же названием, отбывают в ней пожизненные сроки. Причем отбывают их многократно, проходя длинный ряд воплощений. Это, так сказать, рецидивисты со стажем, с нарастающим уровнем зла. Их – подавляющее большинство, они постоянно с нами, впрочем, как и мы с ними. И хотя личный состав этих самых «мы» и «они» со временем обновляется физически, его нравственный уровень в целом остается низким. Это естественно, так как во все времена исправительные учреждения населялись, за редким, досадным исключением, теми, кто не в ладах с законом. В данном случае – с моральным.

Таким образом, утверждение, что в нравственном отношении род людской не становится лучше от века к веку, от поколения к поколению, верно лишь с оговоркой: «на проявленном уровне». Чтобы нравственно-психологический прогресс стал мало-мальски заметным вокруг нас, необходимо измениться к лучшему как минимум большинству из нас, причем в очень сжатые сроки, практически одновременно. Ну примерно так, как совсем недавно сумели мы измениться к худшему: основательно и в считанные годы. Однако в последнем случае чуда нет, прыгнуть в яму могут и все сразу. Здесь людских усилий не требуется, гравитация поможет. А вот вылезти из ямы способны далеко не все. Тем более – одновременно. Да и не каждый захочет преодолевать гравитацию, легче скатиться ниже.

Правильные же одиночки, удержавшиеся от падения, погоды не делают. Более того, их попытка что-то улучшить лишь раздражает «несознательных». К примеру, моя соседка пыталась как-то по-домашнему, как бабушка – внуков, урезонить подростков, издевающихся над деревом, растущим у подъезда. И каков результат? «Внучки», естественно, отослали ее к хорошо известной трехбуквенной «аббревиатуре». И все, но могло быть хуже. Теперь эта женщина не реагирует на выходки малолетних хулиганов (представляю, чего стоит это воздержание ее неравнодушной натуре), но каждый раз сетует в адрес взрослых: «Если бы все их одергивали, то глядишь…». Вот в этом-то самом все и собака зарыта! Ведь если следовать логике этой доброй наивной женщины, то все мы, такие в принципе разные, в определенных обстоятельствах должны становиться одинаковыми, причем в строгом соответствии с ее моральным императивом. Но ведь это, так же в принципе, и невозможно: в индивидуальных пределах свободы воли мы и реагируем индивидуально, то есть по-разному, на одни и те же события. Иначе эксперимент Творца, проводимый Им с каждым из нас индивидуально, просто теряет смысл. Эта несложная мысль, приди она в голову моей соседке, вероятно, успокоила бы ее. Равно как и поправка на то, что мы пребываем сегодня в зоне устойчивого равнодушия.

Поднять всех вдруг из пропасти хотя бы на прежний, исходный уровень способно только чудодействие. Иными словами – вмешательство Бога-Творца. Но изменение нравственной природы человека, как уже говорилось, в Его планы не входит даже при радикальном изменении Им условий эксперимента (в противном случае Господь Бог давно бы «улучшил» нас). Впрочем, так же, как и установление на Земле мира и благоденствия: это при желании и наличии свободы воли должны построить люди сами.

«Герой романа спрашивает Бога: почему в мире так много зла?

– А что? Вам, людям, это не нравится? – спросил Бог.

– Конечно, нет.

– Тогда измените все это, – был ответ» [6], с. 49-50.

Интересно, каким же образом Создатель, пожелай Он того, мог бы «подправить» нравственные устои человека? Не иначе, как только уничтожив или ослабив в нем дух зла «от юности его», то есть подавив активность источника этого зла – самости, гнездящейся в глубинах нижнего плана человеческой триады. Однако изменить «качество» нижнего плана, очеловечить его сугубо животные функции Творец не может, ибо это нарушит всю структуру триады, изменит характер взаимоотношения ее планов. Ослабление инстинктов, корневой системы человеческой самости, неминуемо приведет к ответному ослаблению или полной ликвидации механизмов управления ими. Возникнет проблема сокращения пределов свободы воли до значений, необходимых «модернизированному» человеку. Ограничение же самостоятельности, ущемление свободы выбора, перемещение части человеческих полномочий к Творцу – все это негативно отразится на творческой способности человека, главном признаке его богоподобия. В итоге сам эксперимент Бога с человеком станет бессмысленным и нецелесообразным. Последний, по словам Александра Меня, в данном случае уже бы «не был образом и подобием Творца, он был бы игрушкой Творца» [17], с. 10.

Конечно, это всего лишь моя аргументированная фантазия, фрагмент представляемых мною последствий «улучшения» человека свыше, случись такое. Но, к счастью, у Творца «нет изменения и не тени перемены» (Иак. 1,17). Поэтому следует признать актуальным и справедливым во все времена укоризненное восклицание Цицерона: «О времена, о нравы!». «Само стремление к злу – это иррациональный порыв, рожденный в свободе», – утверждает А. Мень [17], с. 9. Далее, ссылаясь на мысли Николая Бердяева, он пишет, что «свобода лежит по ту сторону божественности, что она вечна. Это непостижимая для нас вещь, но безусловно только одно: что если человек имел от Бога свободу, то он должен был получить и возможность восставать против Бога, идти по другому пути».

Сетования же отцов и дедов относительно того, что общество сегодняшнего дня в целом безнравственнее, злее общества дня вчерашнего, а уж тем более позавчерашнего, есть проявление тревоги старших и старых людей по поводу обвальной, но, к сожалению, неизбежной биологизации ценностной шкалы людей молодых.

* * *

Шкалу жизненных ценностей, как уже говорилось, можно уподобить чистому листу, габариты которого определены Творцом в зависимости от содержания индивидуального задания человеку на период, именуемый земной жизнью. Это константа. Но заполнять данный лист, фиксировать и переставлять в нем ценности, изменять соотношение ценностных слоев человек должен сам в пределах свободы воли, полученной им опять же от Творца. В общем случае свобода воли проявляет себя в свободе выбора между запросами духовного и физиологического планов.

Соблазнов, воздействующих на нижний, физиологический план триады, в силу неустанного научно-технического прогресса, становится все больше. Следовательно, вероятность того, что душа, наш третейский судья, соблазнится ценностями биологического свойства, а не духовного постоянно возрастает. Действительно, приземленные, низменные души – сплошь и рядом, а одухотворенные – уже раритет.

Здесь вполне уместно еще раз опереться на Эриха Фромма, который противопоставляет в работе «Иметь или быть» две жизненные философии: обладания и бытия. В основе первой, считает он, идеология потребительства, накопление; в основе второй – проживание жизни, благоговение перед ней. В потребительском обществе сегодняшнего дня люди, ориентированные на «быть», встречаются редко, ибо «быть» – значит проявлять интерес к другим, заботиться о них, то есть давать, а не брать. Чтобы «быть», необходимо отказаться от эгоцентризма и нарциссизма, освободить душу от суетности. Возможно ли это в зоне равнодушия, обитатели которой все более осваивают именно эти «ценности»? Ответ очевиден: выбрав путь потребительства и накопления, они уже не умеют понимать жизнь другим способом и вряд ли сумеют когда-нибудь. Но даже избрать путь «быть» – еще не означает следовать им. Однако речь сейчас о тех, кто выбрал – «иметь». Те, кто свои желания легко перекрывает возможностями, живут с чувством самодостаточности в комфорте и роскоши. Те же, которые не могут позволить себе подобного, даже напрягая свой бюджет, живут в состоянии между деморализующей обидой на свою судьбу (читай: на Бога) и озлоблением на всех и вся. Какая уж здесь любовь к ближнему, а тем более стремление «положить душу свою за друзей своих» (Ин. 15,13)!

Тем не менее эти далеко не родственные души молодых членов общества (а речь идет, прежде всего, о них) схожи в одном: обе категории исповедуют один и тот же жизненно-философский принцип: «красиво жить не запретишь». И в данном случае вовсе нет принципиальной разницы между тем, что одни откровенно живут, а вторые столь же откровенно и страстно хотят жить по этому принципу, ибо идеалы тех и других в конечном счете совпадают. «Бедные, жаждущие денег и потому живущие завистью, так же принадлежат Маммоне, как и богатые» 44, с. 160. Поэтому социально опасны обе категории. Но выходцы из тех, кто не в состоянии желаемое воплотить в действительное, а их подавляющее большинство, в этом аспекте опаснее неправедно разбогатевших. Движимые жгучим соблазном обретения новомодных благ, они в достижении цели могут ступить, и ступают, на безнравственный и даже преступный путь – воровства, убийства, обмана, проституции. Кстати, именно на эти деяния божественный Закон (десять заповедей) налагал табу; именно за эти (и не только!) преступления предписывалась смертная казнь.

С тех пор прошло три с половиной тысячи лет. И что же? Все так же воруют, убивают, лгут, торгуют собственным телом, находясь теперь уже под защитой юридического закона (моратория на смертную казнь), охраняющего преступника от высшей меры наказания за содеянное; в связи с чем размах преступности достиг уровня не потенциальной угрозы, а реального общественного бедствия. Сегодня мы уже не представляем себе и дня без информации о громких масштабных злодеяниях или единичных гнуснейших преступлениях, только ещё обретающих статус «типичных». Например, зверские убийства ветеранов войны с целью завладеть их воинскими наградами. И каждый раз, узнавая подробности новых, леденящих душу преступлений, думаем: «Неужто может быть что-либо еще страшнее, безнравственнее этого?». Оказывается, может! И даже не заставляет себя долго ждать.

Но гораздо страшнее самих преступлений наше отношение к ним, точнее – его полное отсутствие. Если даже люди, воспитанные моральным кодексом доперестроечной эпохи, начинают обретать, и это заметно, устойчивую привычку к несправедливости и жестокости, если их уже ничем таким надолго не удивить, то как же тогда должны воспринимать все это ровесники перестройки и их более молодые сограждане?! Естественно, как органическую составляющую нашего бытия, как нечто нормальное, внутренне присущее демократии с ее «свободами». Для них факты бесчеловечности, еще как-то потрясающие стариков, не есть что-то из ряда вон выходящее. Их равнодушие к злодеяниям есть вполне адекватная реакция на явления, становящиеся общественной нормой.

Адаптация к жестокости – это страшно в полной мере, но столь вполне и закономерно. (Кстати, нечто подобное присуще не только человеку. Так, в книге М. Карпенко «Вселенная разумная» [27], с. 149 приводится пример, заключающийся в следующем. Измерялась электропроводность листа растения сперва в нормальных условиях, а затем – «лицом к лицу» с актом жестокости: в непосредственной близости с исследуемым листом в произвольные моменты времени в кипяток сбрасывалась живая креветка. В этот момент электропроводность листа изменялась на несколько порядков и очень медленно достигала первоначального значения. Лист «по-человечески» сжимался от чужой боли. Но когда растение становилось свидетелем мучительной смерти возрастающего числа креветок, его реакция на гибель очередной жертвы становилась все более слабой. Растение как бы адаптировалось к учащающимся фактам несправедливости и жестокости, подобно человеку, бессильному что-либо изменить.)

* * *

Сетуя по поводу душевной черствости наших внуков, следует все же делать поправку на то, что это еще далеко не предел, что внуки наших внуков будут еще бездушнее своих дедов и отцов. Прогноз этот утешительным, к сожалению, не назовешь, но зачем обманывать себя? Душа человека, зажатая между крайними планами: катастрофически худеющим духовным и постоянно жиреющим животным, будет все в большей степени порабощаться последним, вырождаться в его служанку. И до какого предела это будет развиваться? Этого не знает никто, «ибо кто познал ум Господень?» (Рим. 11,34). Правда, можно опереться на библейские и исторические аналогии.

Мы знаем из Библии, что Христос-Спаситель явился избранному народу в момент, когда тот одной ногой уже стоял в духовной могиле, когда омертвевшая душа человека уже трансформировалась в некий рудиментарный орган. Христос разблокирует духовный план триады и через него реанимирует душу человека, теряющего человеческий облик. Видимо, и второе пришествие Христа промыслено с аналогичной целью: спасти еще раз деградирующее людское стадо для участия его в последующих этапах божественного эксперимента. Но это – последняя надежда на спасение души, удержание ее от поглощения низшей природой человека. А до этого эсхатологического события условия божественного эксперимента будут, вероятно, изменяться Творцом неоднократно для высвечивания новых, не ведомых Ему тонкостей человеческой натуры. Даже Сыну Божьему они известны не в полной мере: «До последнего мгновенья творение не перестает Его удивлять. Он думал, что знаком с последней глубиной человеческой низости, но этот поцелуй (Иуды. – Г. М.)…» [44], с. 207.

Если условно принять активность врожденной самости как нечто исходное, как «зло от юности», то реальное «зло во всякое время», творимое нашей окрепшей самостью, впрямую зависит от текущих условий эксперимента. Они могут поощрять самость, действуя в одном с ней направлении, но могут и противостоять ей, причем довольно жестко. В этом случае она уползает в темные придонные слои нашей души, где, находясь в «дежурном режиме», ждет благоприятных условий, чтобы активизироваться вновь.

К примеру, в России благоприятные для процветания самости условия эксперимента Творец кардинально не изменял более трехсот монархических лет, хотя и варьировал их в широких пределах: от установления крепостного права до его отмены. В результате «священная» частная собственность (в союзе с узаконенной вседозволенностью) до такой степени разложила нутро ее владельцев, что они (надо же скатиться к тому!) обратили своих кормильцев в своих же злейших врагов, в гробовщиков той самой «священной частной»! Куда же дальше?

Условия эксперимента исчерпали себя полностью, и Творец резко, «по-революционному» изменяет их. Теперь они становятся враждебными, болезненными для самости. Более семидесяти лет общественная собственность («наше», а не «мое») не позволяла самости вслух заявить о себе; более семидесяти лет люди жили в здоровом нравственном климате в союзе с высокой культурой и доступным просвещением; более семидесяти лет духовная пища через разблокированный свыше верхний план триады питала душу личности, формируя в человеке человеческое начало.

Но Творец вновь изменил базовые условия эксперимента: перестройка, а затем – откат к «священной» частной собственности. Самость, сдерживаемая внешними условиями в течение десятилетий, берет реванш; попирая элементарные нравственные нормы, она по-животному упивается своим торжеством. Однако базовые условия эксперимента сегодня хотя и работают на самость, как в дореволюционный период, но не во имя последней. Они всего лишь создают социальный фон для выявления на нем тех немногих людей, кто способен, подавляя собственную самость, сохранить и пронести сквозь лихолетье, находясь в оковах бесправия, истинно человеческие ценности, обретенные на предыдущем этапе эксперимента. Ведь только «претерпевший же до конца спасется» (Мк. 13,13) и, возможно, станет нравственной моделью человека в последующей эпохе – эпохе Водолея. А остальные? Их ждет полная духовная дегенерация, вырождение их когда-то человеческой триады в примитивную скотскую диаду. Если, конечно, условия божественного эксперимента волею Творца не будут изменены раньше: ведь «непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его» (Рим. 11,33).