Пионерская правда

Он, хоть и не поняв вновь услышанного термина, но чётко закрутив пальчиком в воздухе куда требуется нужную закорючку е, – терпеливо дал немой ответ этой выискавшейся среди ночи и заставшей его врасплох своей полночной дидактикой Училке-Мальвине, на поучительный разговор с которой он сам и нарвался по собственной глупости или от скуки.

– Ага, понимаешь, о чём, – хорошо. Про други́е интересные буквы я те пото́м интересно расскажу. Или ты́ мне расскажешь, не ме́нее интересно. Но уже при сле́дующей встрече. Если захо́чешь. А также если будешь зна́ть их правильное употребле́ние.

– Какие ещё? – заинтересовался сын.

– Там е́сть разные в компьютере, когда бу́дет у тебя.

– Какой ещё ю́-утере?

– Узнаешь! Маши́нка такая счётная, которая может не только цифры считать, но и таблички. И те́ксты писать, и карти́нки рисовать. Всё может! Компью́тер называется.

– Сама?! Сам?! – не смог скрыть он свой восторг.

– Нет, не сама, а при помощи опера́тора, челове́ка, наприме́р, вот – тебя́. Вернее, при твое́й помощи. Хо́чешь уметь управлять такой маши́нкой?

– Коне́чно! Мама! Урра́-а!

– Только надо аккура́тно управлять такой машинкой!

– Полома́ться может? – уже было посетовал он.

– Ха-ха! Дурачок! Не поломаться, а слома́ться! Поломаться женщина может перед мужчиной иногда, и то только тогда, когда у неё такое настрое́ние возникает – перед ним полома́ться. Но вот ты-то как раз и мо́жешь слома́ться. Хотя и она́ тоже. Это как у вас с вашей разлюбезной маши́нкой получаться будет. Кто из вас пе́рвым, короче… А мы понаблюда́ем за вами. Ха-ха! – Мать не могла скрыть своего умиления в адрес его внезапной о́торопи, но вовремя включила строгость:

– Так, давай кончай попо́йку и отправляйся-ка ты спа́ть!

– А-а-а! – он покрепче обнял ладошками ещё тёплую расписную чашку и жадно посмотрел на ещё вразумительные остатки чёрного чая.

– А последняя буква в слове Отец? – Мать, вспомнив о соседях, задержала свой указательный палец с красным ногтем у рта, что́ в его голове сразу родило присказку ц-сс, которую он и прошипел заговорщическим шёпотом Ей в ответ:

– Ц-сссс! – повторив за Матерью жест Оме́рты.

Но Мать было сложно подкупить такими дурацкими играми в тайны-заману́хи, и Она, расхохотавшись, едко уточнила: – Что «ц-сс»? Це, как Отец? или с-с, как SS?!

– Це, как Отец!

– А SS? – решила проверить Мать сыновнюю осведомлённость.

– А SS – это вообще́ не Кэ-Пэ-эС-э́С! – вякнул он.

– 'От нагле́ц! Умный, тоже мне, вы́искался! Хотя, конечно, пра́льно говоришь. – Она вальяжно откинулась на спинку стула. – В о́бщем, как говорится в таких слу́чаях, ты, ка́к всегда, пра́в! Как и Папаша твой, член КПСС, такой же ха́м, как и ты́. Аппара́тчик ЦеКа́. Хоть и интеллиге́нтный.

– Какой ещё аппара́тик? У Папы аппара́тик?

– Не аппара́тик, а аппара́тчик. Чик-чирик. Рабо́тает там. В Центра́льном комите́те Коммунистической партии Советского Союза[23], – и, подумав с улыбкой, Она прибавила:

– Но и аппара́тик имеет свой собственный, не без э́того. Ха-ха!

– Личный? Рабо́тает там? – с умным видом уточнил Буратинка, и не подозревая всю глубину полисемантики.

– А ка́к же! Ещё как работает! – хохотнула Мать. – Но и мой, в каком-то смысле. Совсем даже в неплохом смысле. – А мой?! – заволновался Буратинка.

– А у тебя сво́й аппаратик! – улыбнулась Она. – А будет ещё лучше! Ты же – отцов сын! – с напускной гордостью за него произнесла Она и ехидно улыбнулась.

Он немного успокоился и почесал затылок:

– Нет, Мать, ну мы пра́вильно поступа́ем? Ты скажи! – примирительно и даже заискивающе посмотрел он на Неё, понимая всю важность прерванной ранее темы.

– Сын, я не знаю… Ты помнишь, что́ я тебе говорила? – грустно отвечала Она, устало опустив плечи.

– Когда? – потерялся он.

– Э-эх! Да ничего ты не помнишь.

– Расскажи. Я помню, что мы говорили, а о чём – ваще́ забыл. Ты хотя б напомнила бы. Тогда бы и поговорили заодно, – робко пролепетал он.

– Не́чего разговаривать! Спа́ть иди!

– Ну скажи-и!

– Да то́! То, что их туда на́до отправить, на эту войну́! – в этот момент откровенности с сыном из Неё выплёскивалась злая досада, которую обычно Она умела сдерживать в себе и тем более не показывать на людях.

– Зачем? Они провинились в чём-то?

– Да нет… Хотя. Не знаю! Ладно. Оставь. Говорю – не разобраться сейчас в этом всё равно. Но чтобы ещё больше не провинились, и чтобы у нас на территории, в на́шей стране, своих военных операций не вели, пусть лучше туда́ идут и та́м вот и вою́ют. Всё!

– Ну Ма-ам, расскажи, а-а?

– Всё, я сказала! Чай допива́й и спа́ть иди! Не ночны́е темы! Я то́же сейчас уже пойду́ ложиться. Спокойной ночи.

Сын, загруженный всплывшими вопросами, понуро поплёлся восвояси в детскую, шаркая тапками, надоедливо цеплявшими задниками подметавшие паркет широкие штанины байковой пижамы.

– Фо́ртку закро́й! Я открывала на проветраж там у тебя, – бросила Она напоследок ему в спину.

– Ла-адно, – вяло отмахнулся он в пустоту.

– И проверь, все́ ли му́хи вылетели в фо́ртку! – шутливо настаивала Мать, хоть за окном и стоял тугой февраль.

– Какие это ещё?!.. Му́хи какие-то… – хоть пока и на ногах, но уже плывя в подкатившей внезапно дрёме, пробурчал он себе под нос.

– Це-це-це! Цекату́хи! Позолоченные брюхи! Те, которые с рынка-базара,[24] – звонко донеслось ему вослед.

– А ЦеКа́-а?! – зловредно продемонстрировал он напоследок всю серьёзность своего отношения к важнейшему вопросу современности. Чтоб зна́ла, что он и засыпа́ть будет – не отстанет говорить об Отце!

А Мать сразу же вернула ему то, за чем он, собственно, и приходил:

– А вот ЦК, дружочек, Цэ-Ка́ на мухи-цокоту́хи и на прочих базарных баб, Коля и прове́рит, Отец твой, – лично и собственнору́чно! И если потре́буется, то кого надо вы́гонит!

– Кого́-о? – не унимался Боец, отстреливаясь уже из детской, закрыв фортку и забираясь под одеяло с ногами.

– Кого-кого! Кого на́до, того и вы́гонит! Му́х выгонит!

– Все́-ех? – уже сомкнув глаза и засыпая в темноте, кричал он куда-то или только думал, что кричит Матери далеко на кухню свой, как ему казалось, умный, искромётный издевательский вопрос, – а на самом деле уже что-то неясно бурчал, вяло шевеля губёшками, и уже не слышал, а только видел во сне материн ответ:

– Если придётся и если твой Отец сам посчитает нужным выгнать всех, то выгонит все́х! Да́же не сомнева́йся! А созвездие Мухи вообще с территории СССР не видно!

– Из ЦэКа́-а?

– Из ЦК!

– А Кэ-Пэ-эС-э-эС?

– Из ЦК КПСС! – долетело напоследок с кухни. – Именно отту́да!

А может быть, и наяву.

Ребята-октябрята были самым дружным народом в отряде. Держались они всегда стайкой: петь так петь, играть так играть. Даже рёву задавали они и то не поодиночке, а сразу целым хором, как это было на днях, когда их не взяли на экскурсию в горы.

Аркадий Гайдар «Военная тайна»* * *

Дениска возвращался из школы, уныло-тяжело болтая набитым учебниками и тетрадками портфелем и лелея мечту пожрать дома, да и скорее завалиться спать. А ещё он вспоминал, как прошлым летом они с пятилетней сестрёнкой бегали босиком по раскалённому на солнце асфальту и по вагонам метро, догнав аж до самого центрального «Детского мира», а там до судорог студили ноги о мраморные плиты и завистливо пялились на игрушки на магазинных полках. «А-а-а, ещё эти уро-оки… Да ну их! Вечером сделаю!» – он почесался и мысленно отмахнулся от промелькнувшей и лишь слегонца задевшей его совесть своим крылом неизбежной необходимости выполнять домашнее задание, которая порой из-за его ученической безала́берности застигала его врасплох целыми авра́лами двоек и троек, требовавших срочного исправления перед концом четверти.

Когда на восьмом этаже автоматические двери лифта открылись, он лениво вывалился из кабины и, сонно глядя себе по́д ноги, машинально поплёлся в сторону квартирной двери. Вдруг он отчего-то внезапно поднял свою бу́йну голову и встретился взглядом с Отцом, вероятно, навещавшим сегодня Мать после своего долгого командировочного отсутствия и теперь вновь уезжавшим на работу.

– Ты у на́с был?! Ого́! – на его лице вспыхнула неподдельная радость.

– Не твоё де́ло. Пое́хали! – отрезал Отец грубовато – грешок, водившийся за Ним в те минуты, когда Он торопился передать сыну что-то крайне важное.

– Куда-а?! – отпрянул отпрыск, всё никак не расставаясь со своими недавними грёзами об обеде и сне.

– Ничё! Со мной прокатишься чуть-чуть, – Он немного улыбнулся, чутко заметив внезапную настороженность сына, и подмигнул, оставаясь внутренне всё таким же строгим и непостижимым.

– Да куда́-а ещё?! – не унимался сын.

– Вниз! – и Отец развернул и отнюдь не слегка подтолкнул Дениску в плечо вдоль по коридору – обратно в сторону лифта, прибавив с ехидцей, которая смутно напомнила отлетевшему на два метра сыну Бабушку Наташу, Отцову Маму, в этот сумато́шный момент так до конца и не прояснив в его путаной памяти далёкий родной образ, давно затерявшийся где-то там – в прошлой жизни, которой они жили до переезда в новую квартиру:

– А можно и дальше, не хочешь? – провокационно интриговал Отец своим низким баритоном. Увлекательные есть и примечательные маршруты. Разные, – с напускным официозом, но с каким-то скрытым сарказмом, проинформировал Отец.

– Да куда ещё?! – потерялся сын.

Но Отец уже успел затащить его в чуть было не закрывшуюся у них перед лицом лифтовую кабину, двери которой Он во́время поймал ногой и раздвинул обратно. Когда они ехали вниз, Отец, словно невзначай державший теперь в руках сложенный продольно копеечный номер детской газеты, – добавил как-то таинственно:

– Хотя куда конкре́тно, вниз или наве́рх, – это будет зависеть о́т.

– От чего́?! Зави-исеть от чего-то ещё-ё… – не знал, что думать, Денис и насупился. Но, догадываясь, что Отец сейчас вовлекает его в какую-то значительную тайну, хоть всё ещё немного побаиваясь встреченной в Нём строгости и Его тайного плана, который Тот так и не раскрывал до конца в своей вечной манере сюрпри́зника, сын с плохо скрываемой надеждой, немного нагловато и любопытно, но с должным уважением, заглянул к Нему прямо наверх.

– Вопросы потом будешь задавать! – среагировал Тот.

– Когда?!

– Когда дое́дем! И когда «Пионерскую правду» мне привезёшь обратно! Прочитав предварительно…

– Куда?

– В газете написано. – Отец лихо хлопнул бумажным выпуском по своей второй открытой ладони.

– Да́й почитаю! – бо́рзо потребовал сын чтиво.

– Ты пионер? – осадил его Отец.

– Нет. Пока только уже октябрёнок. Но скоро стану!

– Тогда тебе нельзя!

– Почему?! Я умею читать!

– Какое число сегодня?

Сын призадумался, а потом зычно выпалил:

– Девятнадцатое, пятница!

– Вот! Зна-аешь, смотри-ка! – ухмыльнулся Отец. – А месяц, знаешь, како́й? И год?

– Знаю! – воспрял излишне гордый своими знаниями.

– Хорошо, что знаешь. Тогда молчи, как вспомнишь.

Сын было вякнул что-то про месяц, но Отец перебил:

– Молчи, говорю! Потом узнаем. И про месяц, и про число́, и какого го́да, и что за газе́та. И сколько сто́ит.

– Что́-о сто́-оит? – насупился октябрёнок.

Но в этот момент двери лифта уже открылись. Они вышли и спустились по короткой широкой лестнице просторного холла подъезда.

Отец быстрым шагом пошёл к выходу, мыслями уже явно находясь где-то в своих вопросах, должных быть решёнными Им за предстоящий остаток дня. Вдруг Он приостановился и, посмотрев на сына долгим оценивающим взглядом, произнёс нечто необычное, никогда ранее не слышанное Дениской, причём так, словно Ему было, если не всё, то мно́гое ве́домо наперёд, что́ пугало уже само по себе, хоть и было сказано в спокойном тоне. Но именно это гробовое спокойствие в тембре и интонации Отцовского голоса, чётко и доходчиво проговариваемые Им слова наводили сына на самые страшные подозрения в отношении своей собственной скромной октября́тской персоны:

– Ничего́, – молвил Отец, – и что́ узнаем, и кто́. И кто́ тут чего́ сто́ит. Всё узнаем! Если сам, конечно, вспомнишь. – А потом, словно вдруг избавляя сына от постоянного ожидания свойственной Ему излишней резкости и от навязчивых гнетущих мыслей о возможной скрытой подоплёке какого-то Его неведомого замысла, добавил чуть помягче:

– Нормально. Сам поднимешься.

Затем Он развернулся, махнул рукой вверх – уже назад, за себя – остающемуся ждать в подъезде щенку, и ушёл решительным шагом в своём важном чёрном костюме по своим важным, совсем не обязательно чёрным, делам.

А сын, прежде чем пойти к лифту, ещё долго одиноко стоял в фойе их большого многоквартирного дома в своих самых разных мыслях об Отце. Глядя в окно на двор, совершенно не замечая изредка проползавшие мимо за спиной соседские тени и время от времени безотчётно и глубокомысленно почёсывая свою русую макушку, он непрестанно задавал себе один и тот же вопрос: Кто же Он?

И только по прошествии многих-многих долгих и так быстро пронёсшихся лет, выйдя из своего вечного состояния сонного детства, Денис однажды понял своей головой, и то, вероятно, не до конца, – да и невозможно ни одной нормальной голове понять до конца, – насколько важен был всегда этот Человек в его жизни и для его жизни, и что никто из встречавшихся в его судьбе людей не смог бы никогда и ни за что, самоотверженно и тщательно скрывая свою неизменную самоотверженность, как это умел делать Он один, та́к помочь ему во всём, и что никто и никогда не сумел бы так тонко втайне управлять всеми его действиями и помыслами, близко ли, издалека ли, открыто либо затаённо, но неотступно следя с самого рождения своего сына и вплоть до собственной смерти за всеми его провалами и успехами, бедами и радостями, никогда не подбадривая и не суля свою помощь навязчиво, но всегда давая надежду найти в самом себе новые возможности жить и открывая ему новые горизонты каким-нибудь вроде бы незначительным, на первый взгляд, крошечным логическим поворотом мыслей о себе, о семье, о нашей стране и о других далёких царствах-государствах, о планете Земля, третьей слева в Солнечной системе Млечного Пути, и о Вселенной, внимательно стерегущей каждый наш шаг.

Мать люльку качает в ауле,А где-то под жёлтой лунойСвистят ненасытные пули,И вспять не вернуть ни одной.Расул ГамзатовЗолотыми кольцами струны на моей гитаре вьются.Как мечтал по жизни я на парашюте с неба звездануться.Но моя земная мама говорила: «Никуда не деться.Самолёт твой на ремонте, самолёт безоблачного детства».Илья Чёрт* * *

В тёмной детской витал аромат «Красной Москвы»[25]. Мать, в какой-то странной, незнакомой доселе, фатальной полусогбенной позе, жёстко уперев локти себе в коленки и сцепив пальцы в замо́к, сидела на краю его кроватки и, то ища в полумраке его взгляд своими подёрнутыми слезливой влагой глазами, то отворачивая прочь, в темь, своё красивое заплаканное лицо и вытирая ладонью расплывшиеся вокруг глаз тени, – заискивающе причитывала:

– Ну, пожалуйста, не надо, не ходи с ними! Я знаю, какой ты! Я видела, как вы с ребятами швырялись ледяными снежками там, у школы, когда играли в войнушку. Я наблюдала за тобой издалека, незаметно для тебя. Ты был занят с ними. Не удивляйся. Ты отча́янный! Ты же ничего не замеча́ешь вокруг себя, когда вокруг тебя друзья! Эти ваши идио́тские вопросы че́сти, которые вы всё никак реши́ть между собой не мо́жете! И эти ваши дешёвые побе́ды, которые неизвестно кому из вас и за что́ доста́нутся! Я ви́жу, я чу́вствую, что уже не имею ту вла́сть над тобой, как это было раньше. Что на тебя уже ничто́ не де́йствует. Я только об одно́м прошу: не ходи́ туда! Ну, туда́, где будут стреля́ть друг в друга. Где убива́ют. Не ходи ни за что́ на све́те! Я умоля́ю тебя! Пожа́луйста! Ина́че я сойду с ума́! – Она, опять чуть не разрыдавшись в голос, но усилием воли загнав свой новый материнский истерический приступ внутрь себя, резко повернулась к сыну, полёживавшему себе преспокойненько в пижамке, закинув руки за́ голову, и смотревшему на Неё снизу вверх внимательно и даже с некоторой жалостью со своей детской кроватки, – резко повернулась, как-то нервно, даже маниакально, расширила глаза и выпалила ему в упор:

– Ну, хо́чешь, давай, ты будешь торговать ору́жием! Хо́чешь?! Мы сде́лаем! Мы так сде́лаем! Представля́ешь?! Поставлять и ру́жья, и автома́ты, и даже пу́шки, и та́-анки.

– Это ка́к это поставлять? – глуповато переспросил он, стараясь сохранять важный тон в мальчишеском голосе.

– Ну-у… продавать, продавать, понима́ешь? Туда́, где они всего нужне́е, – Она почувствовала, что сейчас Ей вот-вот удастся пробудить его интерес.

Тут он, и правда, резко приподнявшись в постели на один локоть, стал вслух фантазировать и увлечённо допытываться ночным приключенческим шёпотом:

– Да-а?! А самолёты?! Самолёты – вот это здо́ровски! Мам, а самолё-ёты можно будет продавать, в смысле, поставлять?

– И даже самолёты! Коне́чно! – Она уже предчувствовала свой триумф и стала несколько успокаиваться, смахнув с глаз какую-то последнюю глупую, непонятно что́ там забывшую слезу. – Представля́ешь?! Но только не ходи туда, к ни́м, с ни́ми! – После некоторой паузы Она, слегка закинув голову назад, таинственным голосом Кассандры стала расписывать красо́ты его блестящего будущего, суля ему невероятный карьерный взлёт на поприще оптовой торговли вооружением:

– Да! Я ви-ижу! Ты будешь поставлять ору́жие. Туда́, где оно потре́буется. Где оно будет бо́лее всего необходи́мо в нужный момент! Где его будут очень жда́ть! И самолёты тоже. Непреме́нно! Ты будешь очень ва́жным для них, незамени́мым человеком! Зна́ешь, на этом даже можно зарабо́-отать. Причём, о́ччень хорошо заработать! – Она вытянула вертикально вверх свой длинный указательный палец слоновой кости, венчавшийся острым ногтем. – Можно разбогате́-еть! – Только, пожалуйста, останься. Пожа́луйста! – чуть было снова не сорвалась Она…

А он откинулся обратно на подушку и ровно, даже с некоторым презрением, смотрел на Неё и на Её мокрые глаза, и на Её красивые руки, привыкшие гладить его в младенчестве, которые Она теперь уже не знала, куда девать, судорожно водя ими сверху по его детскому одеялу. Вдруг, резко изменив тональность, Она быстро, но отчётливо зароптала сокрушённым полушёпотом:

– Хорошо-о… Хорошо-о… Иди́! Иди́-и-и! Иди, с ке́м хочешь и куда́ хочешь! Я зна́ю, всё знаю! Ты всё равно пойдёшь, – всхлипнув, Она поднялась и отрешённо покачала головой, словно сдаваясь перед страшной неизбежностью. – Ты с ними пое́дешь. Тогда будет война́. Небольшая. Но будет война́. Не знаю ещё где́, какой регион… Како́й регион?! Како́й?! – ходила Она по детской, схватившись за голову, и стенала глухо с уже высохшими, словно Арал, ме́ртвенно глядевшими перед собой глазами.

Он спустил голые ноги из-под одеяла и, сидя на кровати, изумлённо, с опаской, наблюдал сквозь потёмки за Её движущимся силуэтом, за Её взволнованными ломаными шагами, как бы в ожидании новых унижений своего достоинства, приподняв к Ней острый подбородок. Но, испытав присущее ему в минуты Её срывов желание по-мужски сбить это Её спонтанное бешенство каким-нибудь логическим включением, да и самому спастись от Её бессмысленной, иррациональной девчачьей сопливости, – витавшей тут с какой-то стати в ночном героическом воздухе его детского мира, забивая соломой его мозги, и неотвязно липшей к нему по его сентиментальной слабости по-сыновнему сопереживать Матери в такие тяжёлые минуты, – Дениска в спокойном тоне задал свой вопрос, словно запросил рутинную справку в Географическом обществе при Академии наук СССР:

– Что́ есть регио́н?

– Ну где, понимаешь?! В какой республике!

– Что значит республика? – по-прежнему невозмутимо уточнил он далее, уже вставая с кровати, в надежде вернуть Её к разуму и заинтересовать те́м, о чём он якобы хотел разузнать как о чём-то новом для себя. И тут он принялся, пригнув голову к паркету и расширив зрачки, как бы невзначай рыскать вокруг Неё в поисках своего потерявшегося правого тапочка.

– Тоже не знаешь, что ли? Да-а, милок. Ну, мы в России живём. А у нас в советской стране есть ещё четырнадцать республик, кроме России. Как самостоятельные государства. Самостоятельно мы проходили с тобой уже. Или нет? – Она мгновенным прикосновением пальцев к выключателю зажгла свет на потолке.

– Проходи-или, – протянул он, сонливо жмурясь.

– Хорошо. Ну вот. Но все они – части одного целого, части одной большой страны – на́шей страны. Понял?!

Он кивнул, по-прежнему занимаясь поисками.

– Как страна́-то называется, зна́ешь?

– Зна-аю. Сэ́с-сэ́р – так, что ль, вро-оде… – отмахнулся он, как от скучного урока по школьной программе.

– Не сесесе́р, а СССР! Или Сове́тский Сою́з. Та́к мы говорим. Повтори!

– Сове́тский Сою́з!

– Вот! И война будет на нашей, советской, территории. Но где точно, в какой республике, не знаю. – И вдруг Её словно всю кольнуло, или прошило автоматной очередью, и Она, резко дёрнувшись, конвульсивно схватилась за́ голову:

– Украина! Боже мой, бедная Украина! Да! – Она остановилась как вкопанная на середине детской комнаты и начала слегка покачиваться, словно потерявшая себя пьяная девка, словно своими магическими повторяющимися раскачиваниями Она стремилась замолить и расколдовать обратно страшное будущее. Потом вдруг странно, тихо замерла:

– И тогда-а… И ты не сможешь остаться. Ты поедешь с ними… – пролепетала Она еле слышно, как сквозь сон.

– «Всегда готов!», – прогорланил он, салютану́в по-пионерски взмахом руки надо лбом, хоть и был в ночи без пионерского галстука и без значка, зато в байковой пижаме.

– Тише! Соседи спят. А ещё как мы говорим, знаешь? – Знаю. А как же!

– Ну, раз знаешь, значит, знаешь. Потом скажешь.

– Нет. Пото́м не скажу́, – он нагло подбоче́нился.

– Почему?

– Потому́! Потому что я сейча́с скажу́, – едко процедил он, внимательно наблюдая за Её реакцией.

– Заче́м?! Мне не на́—адо, спаси-ибо, – всем своим женским нутром запротестовала Она.

– Так может, я потом не успе́ю! – улыбнулся он криво и издевательски.

– Нет. Вот сейча́с, при мне́, не на́до этого говорить, – уже поняв судьбоносную неизбежность и ужаснувшись неотвратимости наступившей минуты, попыталась Она исправить то́, что́ уже было не в Её силах ни изменить, ни отменить, ни замолить, ни поправить.

– Не́-а! Я сейчас! Прям вот ща́с и при тебе́! – по-хамски агрессивно захохотал он прямо Ей в лицо и сразу строго, по-командирски, прибавил:

– Я скажу! Скажу́! – и топнул голой ногой.

– Хм… если ты так хочешь… – говори… Что хо́чешь, говори себе там… Хм… Я постою, подожду, пока ты там себе говоришь своё… – Она отвернулась вполоборота, по-женски игриво покрутилась, поправляя на себе платье, и вдруг снова потушила свет.

Но именно в тот момент, когда под Её тонкими пальцами щёлкнул выключатель, сын успел отчётливо и по-детски звонко отрапортовать:

– Служу́ Сове́тскому Сою́зу! – но – юзу он произнёс уже в кромешной мгле.

– Вот! – зафиксировала Она, хоть и не без улыбки, всю глобальную истинность момента, подняв вертикально вверх указательный палец в розовом маникюре, на странное несоответствие пошлости пастельного цвета которого всей важности и глобальной истинности самого момента сын обратил внимание ещё при свете. И этот странный и даже в чём-то предательский цвет, когда-то уже виденный на маникюре Матери, – он не помнил, когда виденный, – тут же зародил в нём подозрительность и необходимость привлечь Её незамедлительно, не отходя от кассы, к ответственности за всё, что́ будет сказано им, но и Ей, и сейчас, и в дальнейшем, что́ должно было, по его пра́ведному замыслу, сразу и навсегда́ привязать Её к нему́, Её сыну́, и к тому образу чаяний и помыслов, которые он считал единственно правильными и которые достались ему от Отца.

Он сразу словно стал в десять раз сильнее и бдительнее – особенно теперь, почувствовав себя единственным героем, последним из могикан[26] в этой резко навалившейся тьме, в которой пока не мог различить глазами, где конкретно в данную минуту находится Мать, но всё же ощущая фибрами Её присутствие. Успев уловить, или даже с запозданием вспомнив направление акустического источника, произнёсшего Её голосом последнее «Вот!», он, так и не найдя свой правый тапок, балансировал теперь в потёмках на одной левой ноге, поставив правую голую ступню на тёплый тряпичный верх левого тапка. И так, вприпрыжку на одной ступне, с ладонью, ровно и напряжённо приложенной к правому виску и салютовавшей по-военному одной его пустой голове, он стал, как локатор, поворачиваться в искомом направлении, стараясь сам оставаться ровно в том квадрате, где нашёл тогда свой железный гвардейский приз, местонахождение которого уже целую вечность назад было подсказано ему Отцом, и откуда он только что произнёс своё Страшное Заклинание.