- -
- 100%
- +
– А как же! – ответил Сипунов, которому уже было на всё наплевать.
Он сел на специальные мостки, пристегнулся к аппарату и закурил. Адмирал махнул платочком, катер дал ход. Сипунов обнаружил, что скользит по глади бухты, и подумал, что езда на водных лыжах, оказывается, не такая уж трудная штука.
Докуривая папиросу, он ещё подумал, что, может, дело ограничится катанием, но тут катер взревел, и Сипунов почувствовал, что неудержимо отрывается от поверхности. Лыжи он потерял сразу же после взлёта и теперь, болтая ногами в форменных носках, пытался хоть как-то управлять строптивым змеем. За спиной у него, хлопнув, развернулся длиннющий транспарант: «Слава КПСС, ВЛКСМ, ВЦСПС, СА, ВМФ и лично дорогому Леониду Ильичу!»
– А как далеко он может улететь, если вдруг отцепится? – задумчиво спросил начальник Особого отдела, также приглашённый на репетицию.
– Ну, не знаю! – пожал плечами Член Военного Совета. – Метров двести – триста.
– Значит, до международных вод не дотянет, – удовлетворённо констатировал особист.
– Ишь, как взмывает, сокол наш! – радовался Член, наблюдая за эволюциями отчаянного каплея. – Здорово мы придумали! Надо поощрить!
В этот момент Сипунов пронёсся над трибуной, отчаянно крича: «Здравия желаю!»
– Поощрить можно, – кисло заметил командующий, которому вся эта затея с самого начала была не по нутру. – А почему он – зелёный?
– От волнения, видать! – предположил Член.
– Я вас про змея спрашиваю!
– Такой материал! – сделав шаг вперёд, доложил представитель тыла флота.
– Материал? – сердито переспросил командующий. – А что скажет начальство из Москвы?
– Что скажет? – Член не отрывал взгляда от бездумно парящего в синем небе смелого авиатора. – Порадуются инициативе. От нас же требуют внедрять новые методы агитации и пропаганды, так вот он и есть – новый метод.
– А змей-то зелёный! – не унимался командующий. – Скажут, что в период беспощадной борьбы с пьянством советский офицер при всём честном народе летал на зелёном змие, да ещё с таким именем на хвосте! Ты что, под монастырь меня хочешь подвести?
– Мать твою так! – Член даже присел, осознав политическую оплошность. – Слезай! – заорал он, будто Сипунов мог его слышать. – Да сделайте же что-нибудь! – крикнул он в отчаянии.
Поддерживающий радиосвязь с катером офицер воспринял этот вопль как приказ и скомандовал в микрофон: «Полный назад!» Катер задрожал и осел носом. Ещё какое-то время змей продолжал движение в пространстве, затем последовал рывок, и аппарат вместе с воздухоплавателем обрушился в воды. Сипунов потом признавался, что на миг ощутил себя Икаром.
Далее возникло некоторое затруднение: ясно было, что немедленно следует кого-то наказать, но вот кого именно и как – тут мнения на трибуне разделились. Спасательная служба меж тем, гордясь лихой выучкой, извлекла Сипунова из хлябей морских. Он был доставлен на трибуну и предстал пред грозны очи командующего.
– Товарищ адмирал, – шёпотом наябедничал комендант, – это тот негодяй, что на кобыле по улицам скачет. Он всё это и затеял со змеем!
– Всякая инициатива должна быть наказуема! – наставительно молвил адмирал. – Кобыла, говоришь! Трое суток ареста!
– Есть! – ответил счастливый Сипунов, более всего опасавшийся, что придётся лететь ещё раз.
– Товарищ адмирал, разрешите вопрос для уточнения, – опять подал голос комендант, – насчёт кобылы я всё понял, а как накажем Сипунова?
Шутка
– Трудно будет тебе служить, Сипунов. Потому как ты умный и умность свою норовишь начальству предъявить. А мы этого не любим. Два наряда вне очереди! – так изъяснялся командир роты в училище, где Сипунов осваивал военно-морское ремесло. Ротный, словно в воду глядел.
– Ну, чего ты не поделил с этой братией? – сочувственно и укоряюще сетовал приятель Сипунова по бригаде крейсеров. – Я как услышал, что тебя волокут к начальству, сразу понял, что опять у тебя язык не вовремя развязался, – приятель поправил нарукавную повязку – указание на то, что носитель её является дежурным по бригаде.
– Да понимаешь, – жаловался расстроенный Сипунов, – ерунда какая-то. Сижу я тихо на политинформации, поп наш крейсерский бубнит по бумажке о происках империализма, все зевают, в общем – нормальная обстановка. И тут чувствую, засыпаю вмёртвую. А ты же знаешь, какие у меня с замполитом отношения, он только и ждёт случая… И чтобы не отрубиться, а заодно и активность проявить, решаю задать ему какой-то вопрос, какой – сейчас не вспомню, хоть убей. Поднимаю руку, будто школьник, встаю и говорю: «Товарищ капитан второго ранга, хотел бы вас спросить, как гомо сапиенса…» Не успел договорить, этот дундук сделался красный, словно партбилет, подпрыгнул, да как заорёт: «Мальчишка! Выйдите вон! Отстраняю вас от занятий!» Через полчаса меня на ковёр в политотдел, а я и понять ничего не могу.
– И я тоже! – изумился приятель.
– Ты слушай! Вхожу, докладываю. НачПо сидит, как туча и в упор спрашивает: «Как же вы, капитан-лейтенант, в присутствии офицеров, да ещё и во время идеологического мероприятия посмели назвать своего замполита педерастом? Он мне звонил».
Приятель захохотал так, что от кителя отскочили две пуговицы.
– Это ещё не всё, – продолжал Сипунов. – Елозил он меня мордой по столу и карами всякими грозил, а как отпускать стал, то и говорит: «Идите, товарищ Сипунов, и хорошенько подумайте о своём поведении, а если чего заметите странного или нехорошего в склонностях замполита, то ваш долг – тут же поставить нас в известность». Ну что ты скажешь?
Но говорить приятель не мог, а когда смог, то предложил проучить зловредного замполита.
– Как же его проучишь? – вздохнул Сипунов. – Нет, надо проситься на другой корабль.
– Там будет то же самое, – утешил его приятель. – Слушай, ты же у нас артист-пародист и всяким голосам можешь подражать!
– Ну и что? – вяло отреагировал Сипунов. – Предлагаешь голосом этого, с позволения сказать, гомо сапиенса обматюгать начальника политотдела? Не пойдёт!
– Думай сам, – заключил приятель и кивнул на телефон оперативной связи.
Сипунов задумался, и по ходу размышлений лицо его менялось от грустного к оживлённому и, наконец, утвердилось в злом, весёлом и нетерпеливом.
– Вызывай мой крейсер, – бросил он товарищу. Тот снял трубку и, дождавшись ответа, попросил: «Дайте “Башню-23”!» – Держи! – он протянул трубку Сипунову.
Сипунов откашлялся в кулак и произнёс: «Замполита мне!»
– Ой! – испугался приятель, узнав грозные адмиральские интонации.
– Замполит? – продолжал Сипунов. – Как у вас обстановка на борту? Понятно, понятно… Так, а к завтрашнему мероприятию всё готово? Что значит – “не в курсе”? Я ещё неделю назад отдал устное распоряжение! О чём вы там думаете? Повторяю ещё раз для нерадивых, завтра в базовом матросском клубе состоится общефлотский конкурс на лучшую колоду для рубки мяса! Участвуют все корабли и береговые части. Знать ничего не хочу! Утром, перед конкурсом, явитесь ко мне в кабинет и предъявите изделия! Проконтролируйте остальные корабли! Выполняйте!
– Пропадём! – закручинился приятель, когда довольный Сипунов лихо бросил трубку. – Вычислят меня, как врага народа, и тогда…
– Обойдётся! – легкомысленно отозвался Сипунов. – Смотри, не болтай! Ну, я пошёл.
Дежурный задумался о последствиях им же спровоцированной глупости, и некоторое время пытался гадать, чем же всё кончится, пока служебные обязанности не отвлекли его от опасливых размышлений.
На бригаде же медленно, но неуклонно взрастала нездоровая суета. Она могла бы вмиг прекратиться, если бы кто-нибудь снял трубку и переспросил насчёт проклятых колод. Но решиться на это никто не желал, и липовое указание, пущенное шкодливым капитан-лейтенантом, вступило в действие.
Десятки самых рукодельных матросов и старшин, забыв про отдых, остервенело тесали неподатливые дубовые чурки, подгоняли их друг к другу, строгали, полировали и тут же передавали другим, не менее искусным, которые вырезали на них изображения кораблей, пушек, якорей, флагов и прочих атрибутов морской славы. Медники ковали широкие звонкие обручи для скрепления колод, и среди всей этой людской занятости метались замполиты, озабоченным матом поощряя личный состав. Справедливости ради следует заметить, что трое из четверых замполитов бригады страдали невинно, за компанию, так сказать. Они, возможно, даже знали, что означало слово “гомо сапиенс”, но тут уж вступил в силу закон воинской службы как высшей формы общности людей. Ночь прошла в трудах и тревогах, но к утру на причальной стенке красовались великолепные колоды, поражавшие взор уставной соразмерностью пропорций, блеском и прихотливой вычурностью рельефов. Ожидая транспорта, четверо пастырей ревниво косились на соседские изделия, пытаясь предугадать их судьбу, а значит, отчасти и свою, ибо знали, что все явления жизни есть лишь идеологическое движение материи и могут оцениваться только с этой точки зрения.
Однако случись и впрямь подобный конкурс, судьи оказались бы в немалом затруднении – так хороши, так свежи были все колоды! От них исходил дух самоотверженной флотской бодрости, основательности и готовности ко всему, что вообще может произойти.
Тут, однако, случилась накладка: грузовик, выделенный для перевозки деревянных шедевров, вышел из строя, других свободных машин не было, и после продолжительной ругани с тыловиками замполиты, скрепя сердце, согласились на гужевой транспорт, в то время ещё имевшийся на вооружении.
Экспонаты были с осторожностью погружены на телегу, следом взошли комиссары в парадных тужурках, и каждый, поддёрнув брюки, уселся на свою колоду. Пожилой старшина-возничий оглянулся, хлестнул рахитичного конька, и повозка покатилась. Сзади рысью припустил сводный отряд отутюженных матросов, от которых за версту шибало «Тройным» одеколоном. Обыватели, привыкшие, казалось бы, к военно-морским причудам, при виде торжественной процессии останавливались и обменивались мнениями. Высказывалось даже нелепое предположение о возобновлении смертной казни через отсечение головы, и что четверо капитанов второго ранга, сидящих на телеге с отрешёнными лицами, есть первые жертвы возрождаемого варварства. Навстречу кортежу выскакал на кобыле капитан-лейтенант Сипунов и был немало поражён, а, пожалуй, и напуган столь быстрым результатом вчерашней шутки. Однако он приблизился к повозке и почтительно испросил разрешения сопровождать колесницу. Недоброжелатель его смягчился и дозволил. Сипунов с похоронным лицом поехал впереди, и с этой минуты шествие приобрело окончательную завершённость формы.
У штаба телега остановилась, и замполиты, выяснив, что начальник ещё не прибыл, велели матросам тащить колоды в его кабинет, как и было приказано накануне. Сипунов же получил разрешение следовать на корабль.
Ещё привязывая лошадь к кнехту, он уже выяснил, что его приятель – дежурный отбыл на гауптвахту, что доказывало несомненный профессионализм особистов и надёжность флотских средств связи.
Сипунов галопом поскакал к узилищу и, задобрив стражу, отправил приятелю короткую записку: «Ну, как?» и мгновенно получил ответ: «Я тебя не выдал, гнида!» В ближайшем гастрономе Сипунов купил две бутылки коньяка – одну он презентовал дежурному по гауптвахте на предмет послабления режима заточения, а вторую просил передать товарищу, что и было незамедлительно исполнено. В ответ пришла записка: «Прощаю!», и успокоенный Сипунов отправился в гавань, где на причале красовались все четыре колоды. Замполит, не знавший, что такое “гомо сапиенс”, завидев всадника, подбежал к нему и, ухватившись за повод, прошептал уже знакомое Сипунову слово – “гнида”. Но капитан-лейтенант, зная, что доказательств его греха нет, решил, что этот обойдётся без коньяка.
Неуставная болезнь
– Это всё от половых излишеств, – заключил доктор, снимая очки.
Без очков он утратил значительную долю респектабельности и, если бы не чёрная морская форма и погоны полковника медицинской службы, вовсе бы походил на растолстевшего, жуликоватого торговца. Полковник дослуживал свой срок на спокойной должности в морском училище и был абсолютно убеждён, что все человеческие недуги имеют лишь две причины: распутство и пьянство. К этому выводу его привело постоянное общение с курсантами, которые меж собой прозвали доктора Бациллой.
– Ну, уж это вы хватили, доктор! – усомнился начальник строевого отдела. – Случай-то особый. Как вы это по-научному обозвали – сом… сам…
– Сомнамбулизм, – доктор опять взгромоздил на нос тяжёлые очки, – проще говоря – лунатизм.
– Лунатиков нам только не хватало, – пробормотал начальник СО и посмотрел на командира роты капитана третьего ранга Жучко.
Когда начальник строевого отдела Рукосуев желал продемонстрировать суровость, то глядел на людей особым манером: оставаясь фронтом к собеседнику, поворачивался профилем и скашивал глаза. В молодости какой-то шутник сравнил нос Рукосуева с наполеоновским, и с тех пор подчинённые неоднократно дивились, как это нормальный с виду человек принимает порой эдакие замысловатые позы. Поймав взгляд начальника, Жучко поднялся и встал по стойке “смирно”, сдвинув, по возможности, короткие толстые ноги.
– Сидите, – досадливо махнул Рукосуев. – Я вас не виню… Хотя…
Жучко на всякий случай остался стоять.
Капитан второго ранга Рукосуев не просто любил порядок и дисциплину, но относился к ним трепетно и находил, по собственному признанию, больше поэзии в ярко надраенной бляхе, чем во всём Байроне. Почему досталось именно английскому барду – никто не ведал, но все знали, что мысль капитана второго ранга, отягощённая повседневными заботами, совершала иногда затейливые кульбиты, отчего многие высказывания и поступки его казались простым людям загадочными.
Например, вовсе не был наказан курсант, повиснувший по пьяному делу на чугунной заборной пике, когда возвращался в училище под утро из самовольной отлучки. Остриё прокололо толстое сукно шинели и застряло на спине в складке, не причинив нарушителю ни малейшего вреда. Курсант висел, дрыгая ногами как паяц, плохо понимая, что же с ним приключилось. В это время сыграли подъём, и Рукосуев, выступивший во двор, чтобы лично проверить “организацию проведения утренней гимнастики”, увидел распятую на заборе фигуру. Рукосуев приблизился. Узрев под собой начальника строевого отдела, курсант унял болтанье ног, отдал честь и уверенно, хоть и невнятно, представился.
– Снимите! – приказал Рукосуев подоспевшему наряду и добавил негромко:
“Негодяй! А службу знает!”
Другой же курсант схлопотал лично от Рукосуева кучу нарядов вне очереди и был лишён на месяц увольнения в город за нарушение формы одежды, а именно – за пребывание на лестничной площадке в расстёгнутой шинели и без ремня. Расстёгнутым он оказался потому, что тискал в парадной девицу, а действие это, как всякому известно, приятнее производить, имея на себе минимум амуниции. Курсант, самозабвенно отдавшийся развратному процессу, не подозревал, что особа, подхваченная им на танцах в училище, есть дочка Рукосуева. Папа, спустившийся в пижаме за почтой, обнаружил динамично развивающуюся любовную сцену. Рукосуев на мгновение остолбенел, но тут же пришёл в себя и сделал курсанту замечание за нарушение формы одежды. На дочь, одежда которой тоже была в явном беспорядке, он даже и не взглянул. Узнав в полосатом дядьке начальника строевого отдела, курсант в ужасе завопил и, забыв попросить руки девицы, кинулся вниз, не считая ступеней. Рукосуев повертел в руках оставленную на подоконнике фуражку и в служебной задумчивости поднялся домой, сопровождаемый слезливыми оправданиями дочери.
На следующий день Рукосуев, вызвал охальника, вернул фуражку и наложил взыскание, но о дочери даже не упомянул.
Из рассказанного видно, что начальник СО был человеком цельным и решительным, но сейчас даже он находился в затруднении. Дело было необычным и непонятным: в роте Жучко объявился лунатик. Курсант Тараканов каждую ночь вылезал на широкий карниз пятого этажа и, растопырив руки, совершал длительные прогулки по всему периметру здания. Редкие прохожие, завидев фигуру в тельняшке и длинных чёрных трусах, сначала принимались орать, а сообразив, что это лунатик, бежали в училище и поднимали тревогу. Но вахтенная служба боялась не только втащить Тараканова в окошко, но даже просто окликнуть, опасаясь, что, разбуженный, он непременно шлёпнется об асфальт. Вдоволь нагулявшись, Тараканов возвращался в свою койку и спал сном праведника, а наутро натурально ничего не помнил.
– Вы вот что скажите мне, доктор, – насупился Рукосуев, – вы мне ответьте, лунатик он что – псих?
– Сомнамбулизм вряд ли можно считать психическим заболеванием, – не слишком уверенно доложил Бацилла.
– А эта гадость лечится? – спросил Рукосуев, недовольный уклончивым ответом.
– Радикально, пожалуй, нет, – доктор развёл пухлыми руками.
– Тогда последний вопрос: оно заразное или нет? Я потому спрашиваю, что некоторые курсанты из роты Жучко тоже начинают бродить по карнизам, спускаться по водосточным трубам и сматываться в город, а когда возвращаются, то пытаются пройти через КПП с закрытыми глазами. Это, понятное дело, симулянты, и мы их лечим усиленными строевыми занятиями и нарядами вне очереди, но вдруг среди них уже есть настоящие лунатики, а?
Бацилла вконец перепугался и понёс такую медицинскую ахинею, что даже сам покраснел и осёкся.
– Всё понятно, – вздохнул Рукосуев, – от науки помощи ждать нечего. Придётся самим… От нарядов его освободили? – покосился он на командира роты.
– Так точно. И от всех работ, – кивнул, всё ещё стоявший навытяжку, Жучко. – Кроме того, лично проверяю наличие личного состава роты в ночное время. И хотя момент выхода курсанта Тараканова на карниз зафиксировать не удалось, попутно выявлены некоторые замечания, которые и устранены мною.
Проговорив это, Жучко позволил себе поправить прядь волос, прикрывавшую лысину. Он умел говорить складно и совершенно по-военному.
– Хорошо, – Рукосуев устало потёр морщинистый лоб, – и вот ещё что…
Но досказать он не успел, раздался стук в дверь, и тут же она распахнулась настежь. На пороге стояла красная от возмущения, молодая, симпатичная преподавательница английского языка в узкой кофточке и короткой юбке. За плечо она держала слабо упиравшегося, невысокого, толстенького, по-швейковски простолицего и круглоголового, курсанта, причём юный мореход был в одном ботинке, а другой держал в руке.
– Ну, я просто не знаю, что делать! – запричитала англичанка. – Бьюсь с ними, бьюсь, а произношения как не было, так и нет…
– И нэ будэ, – флегматично отреагировал курсант. – Та подумайте ж сами, Ѓалина Ѓеннадьевна, та де ж у нормального хохла можэ быть анѓлийское произношэные…[1]
– Эт-т-то что такое? – побагровел начальник СО, вперяя в курсанта косой, испепеляющий взор. – Как вы можете являться в таком виде, да ещё не представившись?
– Звиняйте, виноват, то есть, – всё также невозмутимо проговорил курсант и, опустив руку с ботинком, добавил: “Товарыщ капитан второго ранѓа, курсант Ѓунько прибыл, а вернэе будэ, доставлэн” – и он смиренно поглядел на сердитую англичанку.
– Пять нарядов вне очереди! – рявкнул Рукосуев. – Три дополнительных занятия по строевой подготовке!
– Ну шо це такэ! – заныл Гунько. – Шо я, сам к вам прибыл? Минэ Ѓалина Ѓеннадьевна прыволокла.
– Вы меня, конечно, извините, – затараторила англичанка, – я понимаю, что произношение не по вашей части…
– Вот именно, – перебил её Рукосуев, – это дело совсем не по части строевой части…
– …но то, что они себе позволяют на занятиях, это просто уму непостижимо! Гунько, покажите!
Флегматичный Гунько поднял над головой башмак.
– Это, если не ошибаюсь, тоже из твоей роты? – хриплым от бешенства голосом спросил Рукосуев. – Ты когда порядок наведёшь? Выперли тебя с флота, пригрелся здесь – так старайся!
– Я стараюсь! – испуганно крикнул Жучко и скомандовал: – Курсант Гунько! Ко мне!
– Есть! – ответил Гунько и, размахивая ботинком, приблизился к своему командиру.
Тот взял ботинок и заглянул внутрь, а затем показал начальнику. Рукосуев не только заглянул внутрь, но, взяв со стола маленькую линейку, что-то быстро измерил внутри башмака и, видимо, оставшись довольным, вернул обувку Жучко, а тот передал ботинок Гунько.
Преподавательница взирала на эти манипуляции, широко раскрыв пухлый ротик.
– Видите ли, Галина Геннадьевна, – Рукосуев счёл необходимым прояснить ситуацию, – завтра я провожу смотр этой роты, вот курсанты прямо на занятиях и устраняли последние недостатки. Это, конечно, безобразие, и я при вас обращаю на это внимание командира.
– Я не знаю, что они устраняли! – взвизгнула англичанка. – Они знаете, что делали? Они потихоньку под столами брили ботинки изнутри! Безопасными бритвами!
Англичанка сделала паузу и вытаращила подведённые глаза, видно, ожидая услышать изумлённые возгласы, но ничего подобного не последовало, Рукосуев и Жучко восприняли дивное сообщение с чисто военным хладнокровием.
– Вы присядьте, Галина Геннадьевна, – предложил Рукосуев. – Вот командир роты вам сейчас всё… того…
– Во время смотра роты, – начал чеканить Жучко, – будет среди прочего проверяться правильность маркировки формы.
Гунько! – приказал он. – Снимите воротник!
Гунько медленно отстегнул синий “гюйс” и показал англичанке сатиновую подкладку, где красовалась выведенная хлоркой белая прямоугольная рамочка, внутри которой было написано «Гунько» и проставлен номер.
– Вот так, Галина Геннадьевна! – улыбнулся Рукосуев. – Все, я подчеркиваю, абсолютно все предметы формы должны иметь соответствующую маркировку.
– И ботинки? – протянула англичанка.
– Непременно! – заверил её Рукосуев. – Вас удивило, что курсанты брили ботинки? Всё дело в том, что выдаётся две пары ботинок – холодная и тёплая. И если холодный ботинок можно без труда надписать внутри, например, шариковой ручкой, то с тёплым ботинком, имеющим внутри начёс, дело обстоит сложнее.
– Но! – Рукосуев поднял вверх палец. – Я издал специальную инструкцию, в которой разъяснено, что внутри тёплого ботинка необходимо выбрить прямоугольник размером два на четыре сантиметра и маркировку наносить именно в этом выбритом прямоугольнике, что вы и могли видеть, – он кивнул на Гунько.
– Это чтобы одежду не перепутать? – попыталась догадаться преподавательница.
– Не только, – уточнил Рукосуев. – Вот, например, останавливаю курсанта. За нарушение, разумеется. Следует записать и впоследствии примерно наказать, а нарушитель называет чужую фамилию! Таким образом, виновный может избежать наказания, а невиновный – понести его незаслуженно. Но! – Рукосуев сделал пальцем вращательное движение вокруг головы. – Мы не глупее наших курсантов, а кое в чём, возможно, даже умнее. Курсант Гунько! – обратился он. – Покажите ремень!
Гунько, клацнув бляхой, расстегнул пояс и показал на внутренней поверхности рамочку со своей фамилией.
– Да-а-а! – протянула англичанка. – Но ведь…
– Правильно! – радостно хлопнул в ладоши начальник СО. – Вы совершенно правы – ремень также может оказаться чужим! Но, согласитесь, маловероятно, чтобы чужой оказалась вся одежда.
При этих словах Гунько бросил на Рукосуева взгляд, в котором промелькнула ирония, но тут же лицо его вновь сделалось равнодушным и сонным.
– Таким образом, – продолжал Рукосуев, – последовательно проверяя маркировку на предметах формы одежды, мы, в конце концов, установим личность нарушителя! Курсант Гунько! Предъявите маркировку на брюках!
Гунько вздохнул и послушно расстегнул клапан матросских штанов.
– Всё! – воскликнула англичанка. – Продолжайте без меня! А то вы его при мне догола разденете! – и стремглав вылетела из кабинета.
В коридоре она остановилась, подняла глаза к потолку и проговорила недоумённо: “Маркировка! Но ведь можно просто проверить документы! А может, документы тоже у них у всех поддельные?” – изумилась она своей догадке и застучала каблучками, опасливо косясь на встречных курсантов.
– Молоденькая ещё, – молвил Рукосуев. – Застегнитесь, Гунько, и можете быть свободны. Итак, – он снова повернулся к Жучко профилем, – сейчас я вам растолкую, как нужно действовать с этим лунатиком.
Старшина Лудищев, скрестив ноги, сидел на чужой койке и портняжничал: вшивал застёжку “молния” в боковой шов суконной форменной рубахи. Старшина обладал атлетической фигурой и, чтобы ещё больше подчеркнуть свою стать, ушивал форму до такой степени, что обычным способом её надеть было невозможно. Рукосуев жестоко преследовал подобное щегольство, но Лудищеву оно сходило с рук за несравненное умение выполнять строевые приёмы.
Перед старшиной с понурым видом стоял лунатик Тараканов. В углу кубрика кто-то бренчал на гитаре, а тощий и нервный курсант Абрамов кусал от волнения ногти, читая в подлиннике роман Жоржа Сименона. Абрамов превосходно знал французский и английский языки, отлично учился, был изобретателен по части всяческих нарушений Устава, позволял себе дерзить начальству, да к тому же умел столь виртуозно материться, что его уважали даже отслужившие “срочную” старшины. Впрочем, это своё умение он демонстрировал редко, утверждая, что талант нельзя разбазаривать по пустякам. Гунько неторопливо и монотонно рассказывал приятелям о приводе в строевой отдел, перемежая повествование жалобами и вздохами.