- -
- 100%
- +
Толстому Йону везло. Да и с таким-то ножом! Но он и играл хорошо, что есть, то есть.
А я со своим обломком быстро вышел из игры и теперь только следил, переживал за других.
Пыхтел Тимпи, обезьянья башка, Пит-Головешка был сосредоточен и молчалив, лыбился Толстый Йон, раскрасневшаяся Анна-Мария сердито сдувала лезущие в глаза волосы и становилась ещё красивее…
А я вдруг подумал, что завтра уже уйду в город и вернусь… да Бог его знает, когда вернусь. Ученик – собственность мастера, он и работает, и живёт при мастере, под маманину юбку уже не спрячешься, не сбежишь. Это что же получается, я сегодня, может быть, последний раз вот так? С ребятами, с нашей заводью, с камышами этими, с Анной-Марией? И больше этого никогда не будет?
Шапка, отцова шапка словно легла мне на голову тяжёлым грузом. Это и есть взрослость, что ли?
Но тут раздался разочарованный вопль Толстого Йона и одновременно восторженный визг девчонок из Большого дома, да и всех остальных тоже. Пит-Головешка выиграл!
Все глупые мысли разом выскочили у меня из головы. Ура! Пит получит знаменитый Йонов нож! Так Толстому и надо, нечего выхваляться!
Но тут случилось нечто, что заставило всех нас, даже танцующих от радости девчонок, замереть на месте. Толстый Йон схватил свой – да нет, уже Питов! – нож, засунул в ножны под рубахой и отпрыгнул в сторону.
– Горчицу вам в штаны, а не мой нож! – выкрикнул он.
– Отдай! – сжав кулачки, крикнула Анна-Мария. – Это нечестно!
– Ха, нечестно! – рассмеялся Толстый Йон. – А благодетелей обманывать честно? Бродяги, нищеброды! Отцу расскажу, будет вам от господ ван дер Вильдов порка! Играть-то вам, сиротам убогим, запрещено!
– Отдай выигрыш! – вскинулся я.
Рядом тут же встали Тимпи, ещё ребята. Никто Толстого Йона не поддержал.
Но тому, кажется, было всё равно. Он презрительно хмыкнул и добавил:
– Попробуете мне что сделать – всё через отца хозяевам Большого дома донесу. И про игру, и про то, как девчонки без рубах купались, про всё!
Я аж покраснел от злости. Про девчонок же это я рассказал. Чисто между нами, мужчинами. Только Толстый Йон не мужчиной оказался, а… трактирщиком.
– Так что, – Йон опять издевательски хмыкнул, – прощайте, нищеброды. Отец мне уже давно говорил, чтоб я с вами не водился. У господина судьи сын подрастает, у господина нотариуса две дочери. Вот приличная для меня компания, а вы… – и он сплюнул в заводь.
Повернулся, чтобы уйти, но внезапно остановился и добавил:
– А знаешь, Пит… Ты приходи за выигрышем-то. Я тебе честно отдам, да ещё и трактир наш добавлю… Да что трактир, сам к тебе в услужение пойду!
Все замерли, не понимая. С чего этот жадина такие обещания даёт? Но следующие слова Толстого Йона всё расставили по местам.
– Вот как ты по дну нашего Схермер-озера, – сказал он, – как по дну нашего озера пешком пройдёшь, так всё и получишь!
И, заржав во всю свою лошадиную глотку, свалил.
Глава третья. Большой город и неожиданная родня
Её я нашёл опять же как всегда, на заднем дворе. Бросив в корыто первую партию белья, маманя стояла прямая, со скрещёнными на груди руками, и смотрела на краешек появившегося над озером солнца.
Я вышел к ней, а потом, сам не знаю почему, подбежал, уткнулся носом в спину, обхватил за живот руками. Маманя накрыла мои руки своими, и так, молча, мы простояли, пока солнце наполовину из озера не поднялось.
А потом я получил новые толстые красно-рыжие вязаные носки и настоящие городские деревянные башмаки. Кломпы, они же холблоки. Новые, жёлтые, пахнущие липовым деревом. В городе даже летом без обуви только босяки ходят, негоже ученику канатной мастерской милостивого господина Свинкеля на босяка походить.
Башмаки были не чета моим старым, в которых я ходил по деревне осенью и зимой, по непогоде. Одно удовольствие в таких-то пройтись!
Но вот от передней калитки уже послышались голоса первых служанок, привычно лениво и по-дружески перебранивающихся за место в очереди. А одна, служанка той самой госпожи Берксма, для которой снимали вчера простыни, прошла прямо на задний двор. Это с ней я должен был ехать.
Остальные служанки, что стояли со своими корзинами у дверей, начали возмущаться было такой наглостью, но узнав, что маманя отдаёт меня в город, тут же растаяли и стали наперебой учить городской жизни.
Учение сводилось к двум правилам: кланяйся побольше, спина не переломится, да держи глаза и уши широко раскрытыми. Город – это не деревня, где все всех и всё знают и ничего не происходит. Город – это о-го-го! В городе возможностей море!
Вон Пит с Длинной улицы босяк босяком был, а как-то раз ухитрился трёхлетнюю дочурку господина ван дер Вита, торговца солью, из-под самых копыт коня вытащить да собой прикрыть, так гляди-ка, сразу место получил в доме и нашил на куртку господский герб!
А с другой стороны, вот шёл Клаус-сапожник, орехи кушал да скорлупою не глядя плевал, ну и попал на лысину господину дер Кранцу, городскому судье. Вмиг скрутили дурака да все зубы и выбили. Нечего орехи щёлкать, коли плевать не умеешь!
Девицы охали, ахали, щебетали кто во что горазд и долго не отпускали бы меня, только маманя вмешалась. Она мигом осадила особенно говорливых, охолонула самых нервных. И вот я уже сидел на повозке Анны-Йоханны, служанки госпожи Берксма, на голове моей была отцова шапка, в руках – два узелка: со сменой одежды да с фасолевым пирогом, что я должен был вручить милостивому господину Свинкелю, а в душе – непонятное, глупое какое-то чувство. Я весь рвался в Алкмар, к новой жизни, но при этом меня ужас как тянуло ещё раз пройтись по нашей деревенской улице, переброситься парой слов с друзьями, дать по обезьяньей башке Тимпи… Да что там, сейчас я отчего-то даже по тяжёлым корытам маманиным скучал!
Катье-младшая, улыбаясь, обняла меня на прощанье и слюняво поцеловала в щёку, а потом вдруг разревелась. Пришлось ей пообещать, что обязательно пришлю с первой же оказией городских лакомств. Она сразу же реветь перестала и даже подтолкнула меня к повозке.
Анна-Йоханна и сама залезла на возок, причмокнула, и смирная лошадка, до того лениво щипавшая травинки у забора, мотнула головой и повезла нас в город. В новую мою жизнь.
В дороге молчать Анна-Йоханна не могла, это, видать, всех служанок примета – рот у них не закрывается, работает так, что удивительно, что они что другое ещё делать успевают.
Сначала она всё выспрашивала меня про мою жизнь, про маманю, про папаню да что я делать собираюсь. Но тут же, не слушая, перебивала меня всякими замечаниями, рассказывала о хозяйке, старой госпоже Берксма, и всём таком. Так я узнал, что простыни везём мы не самой госпоже, а её старшей дочери, что давно живёт уже своим домом, но «дети всегда дети, ты же знаешь!». Ничего такого я не знал, я сам уже взрослый! Но, конечно, промолчал, только уверенно кивнул. Анна-Йоханна посмотрела на меня, потом вздохнула и дала мне кусок чёрствого хлеба с маленькой луковичкой, и я с благодарностью принялся жевать. Дома, конечно, уже завтракал, но когда это было, так что отказываться – ищите дураков!
Ехали берегом Схермер-озера, мимо ферм, изредка обгоняя топающих по дороге людей. Те шли то налегке, с одной корзиной или с мешком за плечами, а то гнали перед собой кто корову, кто пару-тройку свиней, а кто и целое гусиное стадо. И чем ближе были мы к городу, тем больше таких было.
Ехали мы, к слову, уже долго. По всем моим ожиданиям, уже должен был быть я в самом Алкмаре, между тем не было видно даже его стен.
Но вот, повернув в очередной раз, наш возок влился в совсем уже полноводный ручей других телег, возков, не говоря уже о пешеходах. Теперь для проезда оставалась только половина дороги – по другой половине двигался не менее плотный поток повозок из города. Отличались наши возки незаметно, зато сильное отличие было на обочинах, среди пешего народа. Скотину мало кто гнал. Зато каждый второй тащил на плечах здоровенную корзину или плетёный ларь, а то чего побольше: штуку ткани, парусиновый свёрток с чем-то тяжёлым и длинным, доску, железную или жестяную трубу, ещё что.
Видно было, что крестьяне-буры[1] распродали в Алкмаре свой деревенский товар и закупились городским.
Тут-то на горизонте показались наконец и стены! Стены были белёные, невысокие, но я обрадовался им, как родным. Ехать под болтовню Анны-Йоханны мне уже изрядно надоело.
– Алкмар! – показал я на стены рукой.
А Анна-Йоханна залилась вдруг обидным смехом.
– То бывший монастырь в Оудорпе, – пояснила она. – До Алкмара ещё почти четыре версты!
Ну и ладно, четыре версты. Я во все глаза рассматривал Оудорп, через который мы как раз уже проезжали.
Мне про него рассказывал дедуня Ян, папаня моего папани. Дедуня Ян был боевой и участвовал в знаменитой Алкмарской виктории. Испанцы тогда осадили восставший город, а наши им крепко дали по зубам, и они бежали, говорил дедуня, в одних мокрых подштанниках.
Так вот главная квартира испанцев была как раз в Оудорпе! В этом самом монастыре и деревне рядом с ним. Как тогда, верно, нарядно выглядела деревня! Везде флаги, пушки, офицеры в блестящих кирасах и с яркими шарфами… Они, конечно, враги, но красиво же!
Дедуня Ян рассказывал, что один паренёк из их отряда смог захватить в плен какого-то важного испанца, что и по-человечески, по-голландски, разговаривать не умел. А только по-немецки да по-латыни.
Зато у пленника был медный посеребрённый шлем с огромным плюмажем из павлиньих перьев, кираса тоже вся с серебрением и изображением святых и пояс из серебряных и золотых колец! И это не говоря об оружии! Правда, вот шпагу офицер сломал – в этом месте дедуня Ян всегда хихикал и добавлял: «Об голову нашего везунчика». Пленный, по словам дедуни, тянул на хороший выкуп и принёс своему пленителю счастье – тот, не будь дураком, сразу купил большую ферму неподалёку да женился на девице, которую давно себе присмотрел, и взял за ней хорошее приданое. В военное время свободные и с достатком женихи были на вес золота.
Эх, жаль, что война нынче далеко! Вот бы и мне такого офицера взять в плен или хотя бы убить!.. Но куда там, нынче испанцев бьют на юге и востоке нашей великой Республики Семи Соединённых Нидерландов, отсюда и не видать.
Эх, ну почему все войны в округе кончились и на мою долю ничего не досталось?!
Пока я о собственном пленнике мечтал, показались стены самого Алкмара. Да уж, были они куда выше да толще монастырских в Оудорпе! Теперь я сам не понимал, как мог перепутать.
Стены изрядно поросли травой и даже молодыми кустиками да деревцами, но всё равно внушали уважение своими серыми да коричневыми боками, особенно воротные башни.
Именно тут выдержали алкмарцы, и мой дедуня Ян среди них, все три жестоких штурма, но не пропустили врага в город. А потом, как пришла осень, взорвали дамбы на окрестных реках да озёрах, пустили воду. Воевать испанцам по пояс в воде, с подмоченным порохом и утопшими пушками стало совсем невозможно. Да что пушки – в мокрых штанах не повоюешь!
Вот они и отступили, в первый раз за всю долгую войну проиграв восставшим. Эту победу назвали Алкмарской викторией.
«Победа начинается в Алкмаре» – так теперь даже на городском гербе написано!
Но тут же от мыслей о прошлом меня отвлекло интересное зрелище. Виселицы! Прямо у ворот, или, скорее, у стены между воротами и башней, что сторожила подходы по воде, со стороны Алкмарского озера, стояли три высокие – выше деревьев! – крепкие виселицы.
К моему великому сожалению, они сейчас были пустые, ни в одной из множества – я насчитал не меньше десятка! – петель не болтался какой-нибудь вор, пират или разбойник. Ну ничего, я в Алкмар надолго. Наверняка ещё увижу, как кого-нибудь повесят!
– Ну вот, приехали! – Анна-Йоханна остановила возок и дала мне спрыгнуть наземь. – Куда идти-то, знаешь?
Я уверенно кивнул в ответ. Чтобы я чего-то да не нашёл!
– Ну что ж, удачи тебе, Янтье! – улыбнулась добрая девушка. – Мне-то не в сам Алкмар, сейчас вдоль стены, а там и… Ой, ну да тебе неинтересно! Прощай пока!
Ухватив с повозки свои узелки с вещами да с пирогом, подношением милостивому господину Свинкелю, я низко, как учили, поклонился доброй женщине – нужно же начинать быть городским, ну!
И отправился вперёд.
Мост перед воротами я преодолел бегом – уж слишком сильная вонь шла из городского рва: не чистили, верно, лет сто! Воняло хуже, чем из сточной канавы позади трактира, что держал папаня Толстого Йона, где некогда мой папаня и Тим-плотник искупали захожего проповедника. А это надо постараться!
За воротами меня встретила целая толпа народу, так что я, вцепившись обеими руками в узелок, постарался пробиться к краю толпы. Да куда там! Вытекавший из ворот поток целенаправленно протащил меня с собою довольно далеко, прежде чем я решился пустить в дело локти и начать уже зло расталкивать людей. До этого было как-то боязно – мол, только приехал, а уже толкаюсь! Но жажда свободы и свежего воздуха взяла своё, и я пробился к краю толпы, а там выскочил к стене какого-то дома. Еле успел! Ещё немного, и мой драгоценный пирог превратился бы в кашу!
Алкмар оглушал и ослеплял сразу. Народу вокруг было что на нашей ярмарке, а то и больше! Торопливо шли мужчины в широкополых шляпах, перекрикивались женщины в чепцах и платках, торговцы тащили огромные корзины или катили свои тележки и тачки, мелькали дети – и девчонки, и мальчишки. Кто-то волок на привязи козу или овцу, кто-то шёл, взвалив на плечи визжащего порося, лаяли собаки. Хрипло орал огромный пёстрый петух, яркий, как дворянин среди босяков.
Шум, гам, запахи. Пирожники с лотками ловко сновали тут и там и соблазняли райскими благоуханиями жареного лука, томлёной репы, жирного ливера.
Аж живот заныл. До чего же есть охота! А ведь до вечера ещё о-го-го сколько. Да и будут ли там, в этой канатной мастерской, кормить? Я вздохнул. Решительно полез за пазуху и вытащил припрятанный узелок. Сухарь и последняя, самая сладкая луковка. Эх, пропадать так пропадать!
Тут же, у стены, прижавшись к ней боком, чтобы не снёс кто, проглотил свой обед. Ну вот и сыт теперь, Янтье! Другого-то ничего всё равно нет.
Вытер рот рукавом – маманя аккуратности учила, вот и стараюсь. Оглянулся уже спокойнее.
Кое-где толпа закручивалась водоворотом: то проходили в окружении лакеев благородные. Дюжие лакеи – ливрея того и гляди на плечах лопнет – поливали руганью мешавших пройти простолюдинов, а если не помогало, пускали в ход кулаки или даже короткие дубинки. Толпа злобилась в ответ – так что ругань неслась вслед такому господину, – потирала отбитые бока и расступалась.
Особенно меня поразила богатая дама, что шествовала по улице, окружённая дюжиной, наверное, лакеев. На её платье, от лифа до самых оборок пышной юбки, была нашита сотня, не меньше, серебряных и золотых цепочек, висюлек и колокольчиков, отчего при каждом шаге раздавалась ангельская музыка. Рядом шла девица с большим опахалом из лебединых перьев, отгоняла от своей хозяйки мух. Сама дама держала в руках книжечку с серебряными уголками и что-то записывала в неё. Писала она не пером, а чудным инструментом: толстой и короткой серебряной палочкой с закреплённым на конце угольком. Ужас как интересно!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Boer (нидерл.) – крестьянин (прим. ред.).