- -
- 100%
- +
Машинки стукают, бодаются, своим жестяным носом во встречный нос; на волосах неуступчивых водителей подрагивают, вспыхивая и угасая, пятнышки солнца, а те ссыпаются в песочницу, тут и там, когда случайный ветерок взъерошит листья на верхушках вишен.
Но наконец, кому-то стало жалко свою машинку, он разворачивается и взызыкает в объезд песчаного холма, за которым совсем уж карапузы, в одних лишь трусиках и белых панамках с пуговками, старательно загружают свои ведёрки тощими щепотками песка – сколько получится донести в неуклюжем совочке, – и тут же вытряхивают песчаную струйку за борт песочницы, держа пластмассовое ведёрко кверху дном.
Две чьих-то мамы болтают за столом пенсионеров, которые выйдут уже вечером со своими шашками и домино…
А больше никого и нету на весь двор, но не в песочке же играться третьекласснице.
Ещё через несколько замедленных шагов, не выходя под бельевые верёвки, натянутые к железному столбу, по центру, как будто спицы велосипедного колеса (но только когда они совсем пустые и, как сегодня, на них ни одной стирки), она остановилась потрогать шершаво-плотную кору дерева, потому что дальше опять жарило солнце середины дня из середины лета…
Сегодня папа уже приезжал на обед. Он подогрел борщ на газовой плите, и они пообедали за кухонным столом, потому что мама ещё с утра ушла в институт, на свою работу. А стол на кухне хоть и маленький, зато как раз на двоих.
Борщ очень вкусный – папа всегда кладёт в тарелку целую ложку сметаны, с горкой. Но просто он иногда сердитый, как вот сегодня.
Поэтому он молчал всё время, пока не крикнул, что, ну, сколько ж уже можно ей болтать ногами, скоро совсем сломает пяткой табурет, всё стукает и стукает! И лучше бы уж допивала свой компот.
Мама его сварила из базарных вишен, а папа налил по чашкам, из белой кастрюли в холодильнике, ещё когда только ставил борщ греться.
Потом Инна на минутку зашла в туалет, а когда вышла, папа уже уехал обратно на работу.
Вот и оставалось только пойти во двор…
. . .
Стоя возле дерева, она всё так и не снимала руку, положенную на тёмную шершавость. Кора слегка щекотала ей ладошку, вверх-вниз, пока не пришла Инга из первого подъезда.
Конечно же, как всегда, вокруг её головы висели длинные края пляжной шляпы из жёлтой соломы. Когда она одна дома, то только так и выходит во двор – в шляпе её мамы.
Но даже солома не спасает её от рыжих веснушек. Тех только прибавляются. Каждый день. Просто рыжий светофор какой-то.
– Приветики.
– Приветики.
На Инге сарафан почти такой же, как у Инны, но сандалеты белые, а не светло-коричневые. Но за прошедшую половину лета, белая краска уже потресканная вся, а на светло-коричневом трещинок совсем почти что и не видно. Если не слишком уж присматриваться…
На плотно вытоптанную землю под верёвками, приполз неторопливый жук, направляясь к трансформаторной будке.
– Давай убьём! – сказала Инга. – Он каларада, от них вред.
– Нет, каларады зелёные бывают, и в тёмную полоску на спине.
– Ой! Как будто много ты в них понимаешь! Дура!
– Сама дура!
Пыльная сандалета в облезлых пятнах, с когда-то белым ремешочком поперёк подъёма, вскинулась вместе с ногой, чтобы с полного размаха притопнуть по коричневой спине жука-тихохода, где ни одной полоски.
Ещё и повертела сандалетный нос, туда-сюда, а когда отступила в сторону, там вместо жука только какая-то мокрая какашка.
– Ве!
Инна решила вообще с ней не разговаривать и не дружить больше.
А потом Инга стала приставать к мужчине, который случайно проходил через двор, по мягкому асфальту дорожки.
Она ухватилась за свой нос пальцами, как будто ей надо высморкаться или удержать чих, который там защекотался, но на самом деле, чтобы припрятать веснушки ладонью, как бы под маской, и начала свои приставания:
– Дяденька! Вы моего котёночка не видели? Серенький такой!
На самом деле, у Инги и близко нет никакого котёнка, и во всём дворе их тоже нету. Мамаши разных малышей, которых выпускают в песочницу, давно прогнали единственную дворовую кошку.
Мурке пришлось утаскивать котят за шкирки, из бурьяна позади трансформаторной будки, и дальше – через проулок, в соседний огород за забором из старых досок.
Мужчина вежливо развёл руками, и сказал, что не видел, нет, и пошёл дальше по асфальту, к следующей пятиэтажке.
Инга отпустила свой нос, начала хихикать, но Инна с ней всё равно и дальше не разговаривала.
Тут вышел Виталик из второго подъезда:
– Ну чё вы тут?
– Да так ничё, – сказала Инга, поправила свою солому на голове, и заложила ногу за ногу, стоя, а потом вдруг закричала:
– Ой, смотри! опять каларады!
Под верёвками для стирок, ползли два новых жука, и снова к трансформаторной будке. Но они пока ещё не добрались до мокрого места от недавно расквашенного.
– Щас я их! – сказал Виталик.
– И я! И я!
– Не давите жуков! Не давите жуков! – закричала Инна.
Но те подбежали и растоптали безвредную пару, не зелёных и без полосок, ещё и смеялись, как два дурака.
Тогда Инна развернулась и ушла в свой подъезд, мимо песочницы, откуда карапузики вымётывали песок, приговаривая «буу!» ему вслед, а малявки уже перестали взыкать и копали пещеру-гараж для своих машинок в боку песчаной кучи…
Возле своей двери Инна остановилась, чтобы достать ключ, который висел на верёвочке у неё на шее, под сарафанчиком, но услыхала, как сверху кто-то спускается бегом, вприпрыжку, да ещё и посвистывает. Поэтому она обернулась посмотреть.
Это был Витя со второго этажа, совсем взрослый девятиклассник.
Он перестал свистеть, и важной походкой прошёл мимо Инны, когда она уступила ему путь, обернувшись спиной к своей двери.
Однако сойдя с площадки на одну ступеньку, девятиклассник вдруг встал, обернулся и сунул руку ей между ног, под сарафанчик. И ущипнул за писю, сколько пускали трусики.
Было не так больно, чтобы заплакать, но всё равно плохо. Инна плотно стиснула губы, приставила указательный палец к своему виску и покрутила, молча и без слов.
Оно само собой так получилось, потому что она уже видала, что если мама так покажет папе, то это его очень злит.
Витя засмеялся, опять засвистел и поскакал вон, в распахнутую дверь подъезда…
. . .
Остановившись посреди гостиной, Инна решила даже и не подходить к окну, и не смотреть, что там делают те два дурачка, которые только и могут, что жуков калечить и тупо хохотать.
Но и в гостиной делать было нечего, тут одни только стопки праздничных тарелок с высокими фужерами, за стеклом серванта, да толстая кипа центральных газет, на клеёнке стола у окна, и – тишина…
Проведать, что ли, как там кукла Даша в спальне? Инна давно уже её не переодевала в другое платье, а Даше ведь, наверно, хочется.
В метровом коридорчике между гостиной и спальней, её вдруг остановила дверь в кладовку-нишу.
Нет, она ни капельки не была открытой, ни вот на столечко. Но остановила. Как будто позвала, только не голосом, а неслышно как-то…
Инна тихо-тихо взялась за ручку кладовочной двери и резко – как если прыгаешь двумя ногами в лужу – распахнула её всю. А там!
Огромное, – до потолка! – пучит на неё глазищи!..
Инна зажмурилась и завизжала так, что…
. . .
…да. Да! ДА!!
Это был Тот Самый Визг.
Оглушающе звенящий Визг, что тянется и длится, без малейших модуляций, в окаменело вдруг застывшей вечности вокруг…
Визг, прорезающий, мгновенно, шум оживлённой городской магистрали с движением вдоль всех её полос…
Визг, при котором водители – все, сколько бы их ни ехало – бьют по тормозам, и не решаются поднять взгляд, из своих голов, опущенных, втянутых по плечи, чтоб вдруг не увидать…
… от которого из губ регулировщика, пронзённых леденящей жутью, роняется уже такой совсем неважный свисток…
Визг, стискивающий сердце безжалостней любых сирен, страшней пикирующего воя…
Визг-оповещение: ОНО тут!
. . .
Материя неуничтожима. Мы умираем, тело распадается на атомы, те смешиваются с остальной материей мира, чтобы войти в состав следующего новорожденного или стать частью дерева, возможно, камня или ещё чего-то… для следующего круга жизни.
Материю уничтожить невозможно, она просто изменит своё состояние. Был цветущий мир – остался раскалённый пепел, который всё-таки материален…
Разложи молекулу – получишь атом, расщепи его – останутся ионы-электроны и убегут связываться с другими атомами, в другие молекулы.
Разобьёшь самоё ядро, и оно растечётся в кванты – нестись через просторы вселенной.
Как ни мельчи – всё без толку, покуда частицы, покинув узы твоего тела, не сложатся в будущего Лауреата Нобелевской премии, чтобы хоть ему дошло, наконец-то, что кванты – это полноправные вселенные, составленные из своих молекул, атомов и квантов, не поддающихся людской системе мер…
. . .
Водители застыли, замерли, окаменели – парализованные памятью тех атомов в своём составе, которым уже случалось услышать этот Визг…
… тысячи эпох тому, пребывая в телах предвечных пращуров…
… возможно, не просто слышали, но сами же и визжали этим Визгом – подать сигнал всем остальным, что это уже – всё… что ОНО – тут…
… неумолкающее оповещение, без модуляций…
… а ОНО, чуть медля, облизывает пасть и выбирает, – в которой из этих коллекций атомов, здесь и сейчас начнутся изменения материи?
Последнее, что слышала Инна, был этот её первобытный Визг, звеняще ровный, на грани ультразвука, затерянный во тьме её зажмуренных – необратимо, крепко-накрепко – век…
КПД #3: Прискорбие Недосягания
Соседей опознаёшь на расстоянии одного этажа как минимум, звуки походки по маршу глубоко индивидуальны, их не подделать. А без них не одолеть ступеней, ты же не бестелесный, хочешь не хочешь – шаркаешь.
Тем белее если тащишь наверх свой живой вес в 90 кг, как у соседа из 129-й, на одной площадке с Дмитро Иванычем. Коричневая дверь в двухкомнатную. Соседство через стенку.
Ну, так ещё бы, никто ж и не спорит! Конечно, две комнаты на одного – довольно-таки, жирновато. Квартирный вопрос у нас десятилетиями на повестке дня. Ни один съезд партии не обходится без него: "Следует признать, что у нас ещё имеется определённое отставание в области жилищного строительства и этот вопрос требует… "
Хотя, кому нужна вся эта говорильня? Мели, Емеля! Тут – что, некому на второй канал переключить?..
Ну, разве что в парикмахерской, очередь же свою не бросишь, а телек в углу бубнит, поливает из-под фикуса: прямая трансляция Дворца Съездов, бу-бу-бу, бу-бу-бу… Тогда уже шо ж… Деваться некуда.
Но и опять-таки, следует брать в расчёт и должность жильца в двухкомнатной, его удельный, выражаясь техническими терминами, вес, так сказать, в общественном укладе жизни.
Чем выше пост у члена общества, тем шире подход проявляемый к решению квартирного вопроса ответственного работника-одиночки. Бремя власти – решающий фактор (как ни крути) общей квадратуры жилплощади и унитаза из забугорно-импортного фарфора. Фаянс фабрики имени Калинина, он подойдёт не каждому… ну, не к лицу, как бы… когда перебрал и надо блюнуть… всяко ведь бывает…
А вот и он тебе – явление Христа народу. Сопит на весь подъезд. Захекался до хрипов сиромаха… Ох, и тяжел ты, груз, возложенный чрезмерною диетой на власть предержащего! Не каждый сдюжит…
Впрочем, соседушка за стенкой ещё тот ковбой – не должность его, а он её объездил и стал Главным. Хоть не исключено, что просто Старшим… Гуманитарию, в конце концов, простительно попутать чины-звания у инженерной братии. Если навскидку.
Зачем далеко ходить? Дмитро Иванычу, например, неизвестно даже в каком цеху конкретно инженерит его сосед по площадке, который через стенку.
На оборонном заводе «Прогресс», их там немало всяких – и цехов, и инженеров. Однако элементарно здравый смысл подсказывает (и в этом он, смысл, не одинок, – разумная сдержанность с ним единогласна) воздерживаться от углублений в производственные темы оборонцев.
При всём при этом принципов добрососедства ещё никто не отменял, и он, Дмитро Иваныч, поддерживает отношения с ближним… По форме, может быть, и краткие, но всегда бодрые: «Доброго ранку!», «Добридень!», «Вечiр добрий!». И всякий раз – улыбка на лице. Весьма доброжелательная.
Ты – ГлавИнж, я – СтарПреп, два нужных обществу члена, каждый в своей сфере применения, однако если что, можем и один другому пригодиться частным порядком, в ракурсе взаимопонимания…
Фр-р-р! Футы-нуты!. Что называется, пронёсся сломя голову, на рысях… Даже и не глянул, ещё чуть-чуть и – смёл бы СтарПрепа своим запы́ханным галопом…
Длинная пола настежь распахнутого плаща (Made in Hungary) чуть было не хлестнула своим импортным копытом Дмитра Иваныча под коленку. Что и довело его, – чуть было не пострадавшего, – сглотнуть обратно заранее приготовленное «Добрый вечiр!», вместе с добрососедски радостной улыбкой.
Угу. Прошёл не поднимая глаз. Ему сейчас не до того… Счастливые не только часов, но даже и соседей в упор не замечают. ГлавИнж уже не здесь, он весь там, – углубился в проектные расчёты спланированной на сегодня романтичности.
Вот уж кому предстоит попыхтеть! Погрузится, по самые… ну скажем, уши… например.
Нет, Дмитро Иваныч не в обиде, он понимает – мужику невыносим напряг застоялости. Снять его – священный долг перед самим собой…
Мужской климакс – та ещё напасть, тут даже ответственным чинам не отвертеться. Потому-то и следит за собой любимым, голову регулярно бреет, чтоб лысина не так в глаза бросалась…
. . .
Да, у Дмитра Иваныча трёхкомнатная, но так и дети ж были разнополые, ну а как выпорхнули на свои хлеба, не отнимать же квадратные метры обратно, у нас, слава Богу, военный коммунизм уже перелистнулся. Мы (слава Партии родной!) до Социализма с Человеческим Лицом уже дожили, как-никак…
За Витю можно не переживать… Ну случилась там, в пору юности мятежной, пара неприятных эпизодов, но кто без комплекса? Ты Фрейда, вон, полистай-ка для убедительного изложения…
Затем вполне всё сгладилось, когда сын увлёкся спортом по виду стендовой стрельбы, на всесоюзные соревнования ездил. Нынче в Москве уже, в органах служит.
Дмитро Иваныч не стал передавать ему дедовский завет «не вербуйся!», у хлопца своя голова, он поди и сам уже вербует. Может, в начале карьеры и постреливал, по долгу службы, но теперь-то уже чин не позволяет.
Нет, Виктор не делится с отцом подробностями своей нелёгкой службы, а это всё так – кой-что краями просочилось…
Насчёт Зинаиды случай потруднее вышел… Грёбаный сука Фрейд… Но как замуж вышла, всё начеб устаканилось… Хоть и теперь случается – чуть ли не за́ полночь! – может позвонить и – крути, Антонина Васильна, педали своего дамского аж на Магерки!.. а это, считай, другой конец города, хоть и уездного… Сеанс материнской психотерапии…
Первую – вслед за прихожей – комнату, когда они с супругою остались одни на всю квартиру, Дмитро Иваныч отвёл под свой рабочий кабинет. Дизайн суровый, в стиле интерьера камеры хранения ручной клади на жел.-дор. вокзале: стол-стул приёмщика, стеллаж грубо-оструганных полок, и никаких тебе излишних шторок-рюшечек в голом окне. Да и кому они нужны? Пятый этаж – считай что стратосфера, некому заглядывать, кроме приблудных НЛО…
Ну так он там как раз и сидел, что-то цюкал на портабельной пишмашинке Olivetti, когда Антонина Васильна пришла такая растревоженная вся, пожаловаться.
Она и раньше уже всё хотела сказать, но только думала, а вдруг ошиблась… Но этот сосед за стенкой точно ненормальный. Если в гостиной телевизор выключен, слышно как он воет. По-собачьи. Ей уже страшно с ним на лестнице встречаться. Для маскировки магнитофон открутит на всю громкость и – воет.
Дмитру Иванычу пришлось выйти в гостиную, прислушаться – твоя правда, Антонина Васильна, воет как пёс на цепи.
Конечно, кому угодно всякая херня полезет в голову… Оборонный завод, у них там свои эксперименты… Куснёт в подъезде и – водобоязнь. Противостолбнячные уколы…
Но под конец недели этот секрет Полишинеля разоблачился, когда он вечером пошёл мусор выносить, а от четвёртого, ему навстречу короткий караван в составе ГлавИнжа гуськом с довольно сочной дамочкой… И – срослась картинка в элементарно бытовой случай: ведущая вокалистка группы The Stray Bitches пришла на репетицию следующего хита, по месту жительства фаната:
– Добрый вечiр!
– Здрасьте…
И – отлегло… А кому нужен шизик за стеной?
. . .
Вот где зарыта главная болевая точка Дмитрия Иваныча – седина в бороду, бес в ребро…
Хотя бороды он в принципе не держит, а ежеутренне скоблит свои морщины, минус воскресенье. А и вполне даже мужественные морщины, и подбородок волевой, а брови погуще, чем у Брежнева, нашего любимого и дорогого. Чего им ещё надо?
«Им» это про непредсказуемо разнообразных «их», в кого Дмитро Иваныч влюбляется по двадцать раз на дню, где попадя и без предупреждения…
О, эти пыточных дел мастерицы!…
Та зайчиком блеснёт, скакнувшим с ляжки молочной белизны, когда она восходит на крыльцо старинной alma mater…
Другая локоток вдруг вскинет – поправить прядку за ушко́, хотя там всё и так в порядке, но зато чётче проступил, покрытый лёгкой тканью блузки, её сосок, торчащий крепко, нагло, блядски – долой гнёт лифчиков!
И – всё, и засопел ноздрями, и бес стучится в рёбра, и…
А дальше что? Ну отдышись, дождись пока уляжется этот… как его… ну да, грёбаный адреналин… вспомни про семейный статус, звание СтарПрепа, под колпаком традиций захолустья…
И это раз двадцать за день, ну минимум пятнадцать. Кроме воскресений, что тоже, между прочим, отнюдь не догма.
И как тут не обзавидуешься на Бузоцкого? Везёт же некоторым! Пристроили мудака кататься в масле.
Проректор по учебной части. Ещё и лекции читает. По самому, из всех что ни на есть, необходимому предмету. Научный Атеизм. У нас же всё только самое научное, начиная с подхода…
– Бежит зайчик, вокруг дождь, гроза, молния – шарах! И поджарила зайчика, а первобытный человек увидал, и вывод делает: есть высшая сила. Отсюда пошла вера в богов… Кстати, ко мне на зачёт, без конспекта моих лекций, можете никто даже и не приходить… Ну а зайчика съел, конечно.
Опаньки! И зайки ушки поджимают, особенно которые поблондинистее. Такой у него вкус. По линии наименьшего сопротивления…
Потом наезженная схема – приватный коллоквиум на двоих, на съёмной квартире в частном секторе.
– Я конспект принесла…
– Да, хорошо, там положи пока. Ты коньячок с лимончиком когда-нибудь пробовала?
– Нет…
– Ну нарезай, пора учиться.
А у самого дочка на втором курсе. Чернокудрая Рахиль, ну в смысле внешности. И, кстати, вспомнилось – дочь Юли тоже на втором. Летит же время… Когда-то жили в одном здании, мы на втором, они – на первом…
Единственный, пожалуй, случай, когда Дмитро Иваныч попёр против устоев, заповеданных дедами-прадедами: «Не живи, де єбеш, не єби, де живеш».
Но он не виноват, оно само собой всё так сложилось. Просто, по-соседски, заскочил одолжиться у её мужа, за молотком, кажется?
– А хозяйин де?
– Только что уехал, на комбинате какое-то ЧП.
Там ЧП, а тут за плотно сдвинутыми шторами – двор, и всё изнемогает, и там, и тут, от жары знойного августа… М-да, Платон мне друг, но…
Но супружеское ложе они не осквернили – обошлись диваном в гостиной…
Под конец, правда, дочка её начала с площадки в дверь стучать. Он в ванной спрятался. Хорошо, что санузел раздельный…
Это ж надо! Уже на втором курсе Филологического! Нет, ну Рахилечке с нею не равняться, ножки у Юлиной дочки стройные, как у мамы когда-то…
«– На празднично украшенную площадь вступает колонна стройных ножек студенток филологических факультетов страны – цель и опора Советского строя!
Поздравляем всех со славной годовщиной Великого Октября! Ура, товарищи!..
– Уря-ААА!.. А! А! А! А!»
Кто-то говорил ему недавно, что у Инны роман с тем раздолбаем со второго курса на Английском факультете? Который уже после армии…
Хм, а ведь какая девушка была. И куда только мама смотрит? Этот же ж вообще совсем пропащий – клейма ставить некуда.
Дмитро Иванычу не занимать опыта жизни, он мигом отличит наивную доверчивость и чистый взор носителя социалистической морали, будущего строителя коммунистического общества, пришедшего в педвуз прямиком со школьной скамьи, который, если даже и заблуждался, то пару раз, не больше, напившись самогона по неопытности лет, до рыгачки…
Ничего общего с уклончиво-наглыми зенками прожжённого прохиндея и явного наркуши – а и как будто что другое могла из него сделать Советская армия?
И что только они вообще в нём находят, в этом жеребце патлатом? Вон и Тамара, дивчина из Ични… Ах, какая красавица!…
Дмитро Иваныч опечаленно поцыкал, и повёл взглядом вдоль коричневой полоски бордюра – цвета поносной жижи – что окаймляла илистую зелень окраса стен пониже, так сказать, побелки.
Однако скорбный взгляд его не встретил ни сочувствия, ни понимания. Безучастно равнодушной тишью отвечала лестничная клетка, – эта курва всего уже навидалась…
КПД #4: Проявление Терпения
РЕМАРКА – (франц. Remarque)
1) Замечание автора текста (книги, рукописи, письма), уточняющее или дополняющее какие либо детали.
2) В гравюре – набросок в стороне от основного.
(На вдохе – «ы!», а «ха!» и «хы!» на выдохе;
тональность звуков неважна, хотя «ы!» несколько выше;
всё из перечисленного – хрипло; остальное по-всякому и погромче…
и-И!…
паа-Ехали!…)
– хы! Ха!… Томка, слышь?… ха!… Хы!… я чё спросить… хы!… ха!… хател-та…
– ы!… ы!… ойми!… ы! Ы!… оААау!… Ойма!… ы!…
– Ну ладна… ха!… ха!… я тада… хы!… ха!… потоОм…
– Ааиии!… ы!… Ы!… ЫЫ!!! о… о… м… мм…
КПД #5: Вразумление Неведения
– Сержант Щурин! Доложить о количестве наличного состава!
– 7 бойцов, товарищ лейтенант!
– Аац-тавить! Ты что ж это, Щурин? Под маршала Тимошенко затеял проконать? Офицерскими званиями бросаться удумал? Иль тебе бинокля нада – кубаря в моей петлице посчитать? Доложить как положено!
– 7 бойцов, товарищ комвзвода…
– Аац-тавить! По званию доложи, а не по должности!
– 7 бойцов, товарищ младший лейтенант. Из них 2 раненых.
– Самострелы?
– Никак нет, оба ранены в результате бомбы с бомбардировщика, но ходить могут. Тищенку выше локтя зацепило, бинтом поверх замотали, и уже вродь как не каплет. Байбакова контузило. Не слышит ничего и мычит только. Но как на пальцах ему покажешь чего-нибудь, то головою машет, мол, понял.
– Паанятно… Слушайте бойцы боевую задачу и ситуацию на текущий момент. Всему личному составу подразделения отдыхать и готовиться. Окружены мы уже не первый день, и потому необходимо силы сберегать и восстанавливать. Так как с утра опять идти нам на прорыв из котла. Чего сегодня дорвать не успели – завтра телами белыми своими дорвём, и в расход выведем железо фашиста проклятого, сколько сил наших будет… А ты, Щурин, особо не дёргайся и бдительность свою расслабь. Майору НКВД, дружбану твоему при штабе дивизии, подобные разговорчики уже до фени. Вон за той рощицей в машине комдива культурно отдыхает, совместно со старшим по званию. Спешить им уже некуда. Мимолётный юнкерс жирную поставил точку в карьере офицеров. Не видал что-ли?
– Так точно!
– «Ух! Так точно бомбу скинул!» или «так точно не видал!»?
– Так точно, видал, товарищ ком… младший лейтенант.
– Молодца! Хвалю за службу, сержант. Рядовой Жилин под моей командой выдвигается вон в ту ложбинку, нести боевое охранение. В 2:30 придёшь сменять, да смотри – без опозданий, раз уж ты со старшины Крынченко котлы отстегнул.
– Так, товарищ младший лейтенант… ему они теперь зачем же?
– На обдумывание данного вопроса имеешь всю предстоящую ночь, до 6:00. А там "гансы" кофий свой попьют, юнкерсы заседлают и опять утюжить припожалуют. К 7:30 у тебя, Щурин, ха-ароший шанс есть со старшиной встретиться и доложить по всей форме: зачем ему часы теперь без надобности.
У Щурина чуть дёрнулась левая кисть, присобранная в кулак по стойке «смирно». Запястье плотнее вжалось в бедро твёрдой выпуклостью наручных часов, покрытых истрёпанной манжетой рукава гимнастёрки.
Насквозь он что ли видит, сучара этот? Не зря штабной майор особо налегал следить за взводным…
. . .
Майору же, в полутьме сумерек, переходящих в ночь, всё это уж ничуть (как и отметил младший лейтенант) неинтересно.
Лёжа навзничь – сколько пускала спинка заднего сиденья – он неподвижно задирал своё лицо точь-в-точь, как и комдив, направо от него. Взгляд обоих влип в потолок салона, дырявый, заляпанный мозгами Аграфены, телефонистки-ППЖонки генерала.