- -
- 100%
- +
Как то Борис Евгеньевич достал старый большой фолиант с красивыми рисунками, изображающими пирамиды. Пирамиды были разные, большие и маленькие, ступенчатые и гладкие.
Среди них были и небольшие скошенные пирамиды со ступенями.
– Это так называемые мавзолеи, в которых хоронили древних царей, которых называли в Египте фараонами, – сказал отец.
В то далёкое время старший брат Вилора Иван уже пошёл в первый класс школы и был со стороны окружающего его общества идеологически подкован, поэтому и спросил:
– Как у Ленина?.
– Да нет, сын, это у Ленина теперь такой мавзолей, как у тех древних царей, – ответствовал Борис Евгеньевич, вызывая озадаченность у советского школьника:
– Папа, а как же так, наша революция царя свергла, а Ленина похоронили как древнего царя, в мавзолее?.
– Ваня, его похоронили не как царя, а как вождя трудового народа, который отдал за его освобождение всю свою жизнь.
Но по лицу Ванюшки было видно, что ответ отца его не удовлетворил.
Маленького Вилора же в тот момент занимало нечто другое. Ему было совершенно ни до царей, троцких и лениных, прочих самозваных и якобы, общепризнанных, но не вполне легитимных, вождей. Его возраст был ещё не тот, чтобы разбираться в перипетиях политики. У него пока имелась другая привычка. Он просто любил считать, так как только недавно научился этому делу. Маленький Вилор считал всё подряд, куда только не падал его взгляд.
Ложки и вилки с тарелками на столе, число стаканов и тараканов, особенно ему нравилось считать число этажей зданий, как только выходил на улицу. Он считал, сколько встретил прохожих на пути в детский сад через дорогу, сколько минут осталось до обеда и сколько бантиков завязано на головах девочек в этом садике.
И здесь, на рисунках этих древних мавзолеев он считал их ступени или этажи, как про себя он их назвал. И вдруг маленький мальчик понял, что ступеней всегда было почти одинаковое число на всех показанных отцом изображениях. Их было четыре, пять или шесть соответственно.
И тут его «почемучки» атаковали отца с научной бескомпромиссностью истинного исследователя:
– Папа, почему же у всех этих мавзолеев всегда 4,5 или 6 ступеней?
Впрочем, последних рисунков зиккуратов с шестью ступенями было всего два, а также изредка встречались и трёхступенчатые мавзолеи.
Борис Евгеньевич от неожиданности вопроса просто пересел с высокого табурета в кресло, наверно для того, чтоб не упасть с высоты тумбы. Если Ванюшин вопрос его удивил, то Вилора просто поразил до глубины души.
И он решил сказать своим сыновьям правду, вернее лёгкую полуправду, которую те властители былых времён, как, впрочем, и времён текущих, приуготовляли для своих горячо ими любимых подданных.
История вообще наука туманная, если её вообще считать за науку. Как говаривал ещё наш любимый Пушкин Александр Сергеевич, например, в России всегда есть три истории: «Одна для гостиницы, другая для гостиного двора, а третья для гостиной». В других государствах, видимо дело обстоит не лучшим образом, впрочем «каждый суслик в своём поле агроном»…
Зимин старший понимал это выражение великого поэта.
Поэтому он и сказал растущему отроку:
– Виль, ты наверно заметил, что чем более, выше мавзолей, тем у него и ступеней больше. Тут всё зависело от заслуг древнего царя или вождя.
В древнем Египте для фараонов делали целые пирамиды, и без всяких ступеней, а мавзолеи – в Шумере, Вавилоне, в Икстлане, в других древних странах. Самым великим царям сооружали даже девятиступечатые мавзолеи, но у меня нет таких фотографий..
Тут в разговор вновь вклинился Ванюша, у которого мавзолей на Красной площади всё не выходил из головы:
– Надо поехать посчитать, сколько всего ступеней у мавзолея Ленина!
– Не надо никуда ехать, и не надо ничего считать, отвечал отец.
– Я вам и так всё расскажу. Ступеней у мавзолея Ленина всего пять, если считать и последнюю.
– Да? Немного. Значит наш вождь не такой уж и великий, если у какого то царя в древности было аж целых девять ступеней в пирамиде!
На этот убойный аргумент Ванюши, Евгений Борисович просто и не знал, что ответить, он лишь вновь промямлил, что, мол, Ленин не царь.
Тяга к знаниям у Вилора была, очевидно, генетическая. Друзей в школе, когда он пошёл туда, так и не нашёл, предпочитая проводить время в разговорах с матерью, либо отцом, и в общении с книгами уже теперь доступного ему кабинета Бориса Евгеньевича.
Знания. Он хотел лишь одного, – знания. Больше знания – вот чего он желал всей своей душой, когда был ребёнком, да и всю свою последующую жизнь. Сам не зная почему и отчего, не задумываясь об этом, он и впитывал эти знания, как губка, от близких ему людей, а это были его мать и отец, и, конечно же из книг.
Главным учителем в раннем детстве, был, конечно же, отец. Когда Вилор был дома, стоило только раздаться звонку в передней, как он стремглав выскакивал туда, чтобы посмотреть, не отец ли это приехал…
Был у мальчиков ещё один учитель – это дед по матери, Александр Еремеевич, в то далёкое время живший в глухой деревеньке где то в Валдайском крае, куда ещё ребёнком начали отправлять на всё лето Ивана и Вилора, начиная с того года, как он пошёл в школу. Влияние этого деда на мальчика – это отдельная тема, и мы вернёмся к ней позже.
И, наконец, мать Вилора, – Светлана Александровна. Само по себе чрезвычайно чудесное создание, которое не сломили ни будущая трагическая смерть мужа, ни войны, ни революции, ни швондеры.
Светлану Александровну отличал мягкий и ровный характер; что такое повысить голос, это было не про неё. Она была истинная аристократка по крови и воспитанию, и происходила из старинного русско-литовского рода, по семейному преданию, восходящему к самому Гедемину. Её тонкий и изящный вкус к прекрасному, доброму и вечному был привит также в свою очередь, матерью Светланы. Превосходное и широкое дворянское воспитание, включая знание нескольких иностранных языков, она получила дома, от учителей, специально подобранных и нанятых её родителями. Вышеописанное не значит отнюдь, что мать нашего героя была простой аристократической куклой, о нет! Просто человек подобного рода и воспитания умел сдерживать эмоции в себе, не проявляя их даже с близкими, не говоря уже об обществе.
Кроме того, уже позже она закончила Петербургский Смольный Институт. Как и все образованные люди той, уже давно ушедшей в небытие времён, самодвижущейся эпохи, она великолепно музицировала, умела танцевать, однако, отдавая предпочтение тихой и спокойной музыке Гайдна, Листа и Шопена, неплохо разбиралась в вопросах истории, и отнюдь не академической, а, тем более, советской. Любила литературу, особенно русскую классику, а из французской предпочитала романтиков вроде Дюма; а не трагиков-депрессантов, типа Золя или Гюго. Реализм жизни она испытывала в то время своим собственным бытием, хотя и прочитала как то в молодости пару романов Золя.
Однако, несмотря на любовь и выходящее из неё счастливое замужество, Светлана Александровна постоянно чувствовала свою нереализованность в этой жизни. И, скорее всего, из-за того, что она не могла отдать свои знания другим людям, и именно из-за смены эпох в сторону деградации высшего.
Работая уже теперь в советской школе учителем русского языка и литературы, её деятельность была зажата жёсткими рамками новой программы по этим предметам, составленной шустрыми луначарскими с покровскими, из которых, как любой творческий человек, она пыталась всегда выходить, иногда тщетно и напрасно, а когда и удачно, лишь весьма изредка находя благодарных и понимающих учеников.
Рождение же сыновей, их воспитание, отчасти снизили эту неудовлетворённость и открыли ей новые возможности. Как женщина, она была уже реализована, а как человек находила эту реализацию в воспитании сыновей.
Это воспитание и образование детей со временем стало более главным делом её жизни, чем работа по ложно пафосным и нудным школьным программам, написанными поверхностно образованными людьми, бывшими в то как бы второстепенными столпами прошедшей революции. Однако, надо понимать, что тогдашнему, школьному образованию было не до аристократизма, поскольку вопрос стоял об искоренении безграмотности в стране.
Развитие способностей у мальчиков происходили, на первый взгляд, само собой, но на самом деле управлялось именно матерью, а направлялось отцом.
К поступлению в школу Вилор, кроме русского, мог говорить и на французском, и на английском, причём русской грамматикой он владел в двух вариантах: как дореволюционной, так и советским послереволюционным новоделом в обработке всё того же Луначарского и компании.
Кроме того, во время пребывания в деревне у деда Александра, последний ознакомил его с азами древнерусского и церковно славянского языков, о первом из которых мало кто тогда, да и сейчас имел хотя бы отдалённое понятие… дед его был кладезем познания. но о том ещё речь впереди.
Всё шло своим порядком, дети росли и развивались, Светлана Александровна стала ощущать вкус спокойного семейного счастья, а Зимин-старший большую половину времени проводил в командировках. Жизнь налаживалась. Интеллигентная семья, взращенная на дореволюционных, аристократических дрожжах, стала постепенно походить на обычную советскую семью, по крайней мере, внешне.
Именно внешне, потому что та же Светлана Александровна в глубине души так и не смирилась окончательно со своим положением обычной учительницы, хотя вскоре ей и пришлось это сделать против собственной воли.
…Маленькому Вилору было чуть более десяти лет, когда эта внешне спокойная и идиллическая жизнь внезапно закончилась. Однажды поздним ноябрьским вечером отец приехал домой в сопровождении военных людей, устроивших обыск в его кабинете и перевернувших там всё вверх дном. Действовали эти люди молча и уверенно, лишь изредка что то спрашивая Бориса Евгеньевича. Обыск, завершившийся заполночь, привёл к полному исчезновению отца из жизни его близких.
Что-то неуловимо изменилось в атмосфере семьи, и тем более, детей. Светлана Александровна внешне держалась всё также невозмутимо, однако никто не знает, как дорого ей стоило это внешнее спокойствие.
Но, как говорится, всё проходит, и боль утраты мужа заглаживалась всё тем же временем и заботами о детях. Мальчики росли, один за другим заканчивали школу. Иван поступил в лётное военное училище, готовился стать советским офицером.
Вилор также, долго не думая, по совету матери поступил в медицинский институт, подальше от древней архитектуры, археологии и связанной с ней, как оказалось, политики, сгубившей его отца. После ареста и исчезновения в недрах лагерей Бориса Евгеньевича, Светлана Александровна ожидала худшего в отношении себя, а особенно детей. Однако ничего подобного не произошло. Её не вызывали в соответствующие органы, даже не уволили с работы, а оба сына благополучно поступили в вузы и, со временем, также удачно из закончили.
Когда она годом позже после ареста мужа приехала с сыновьями в деревню к Деду Еремеевичу, тот высказался просто:
«Твой Борис много знал об устройстве этой власти и как она работает. Да и не только эта бесовская Советская власть. Любая власть, эта, либо какая то иная. Особенно власть так называемой буржуазной демократии, которая всего на всего лишь есть примитивная обслуга всё тех же пресловутых денежных мешков, в чём отчасти правы эти треклятые большевики. Но эта их власть у нас в России не совсем обычная, это слепок с прежней, монархической власти, но слепок крепкий, и по всему видно, что она надолго.
Ведь эти люди знали, как власть захватить, а самое главное, – надолго, очень надолго удержать. Много тысяч лет назад власть в таких древних государствах, как Египет, Шумер и Вавилонии была постоянной и прочной, хоть менялись цари и династии. Но сам принцип был неизменен. Основа была магически сцементирована, не подлежала реформированию, и потуги изменить её структуру заканчивались ничем. Вспомни того же Эхнатона, ты же знаешь, чем он закончил? Полной обструкцией и многовековым забвением.
А твой Борис очень много знал, знал устройство этой власти, самое главное, что он знал устройство мавзолея главного современного российского фараона, сам был участником его проектирования и сооружения, а такие знания власть не прощает. Твой муж попал под категорию людей «слишком много знающих», дочь.»
Действительно, вслед за исчезновением Зимина-старшего в многострадальной стране началась очередная «охота на ведьм», периодически накатывающаяся на учёных в последние лет двадцать. Было дело инженеров, дело египтологов, были арестованы и уничтожены Вернадский, Вавилов, к стене отчаяния на грани выживания прижаты генетики и прочие «вейсманисты-морганисты».
Александр Еремеевич тогда много чего ещё говорил Светлане Александровне, объясняя ей случившееся с мужем, успокаивая и настраивая её на продолжение жизни, какая есть, но тогда Вилор был ещё слишком молод, многого не понимал и не запомнил.
Единственное, что он тогда осознал, этот одиннадцатилетний мальчик, что власть есть нечто чёрное, безжалостное, в грязно-синих мёртвых ромбических околышах, проникающая повсюду и тянущаяся прямо к твоему сердцу, чтобы запугать тебя и захватить твою душу. Страх есть основа любой власти, понял Вилор. И тогда он решил навсегда закрыть от этой власти сердце, со всеми его чувствами, как от врага своей души.
Именно от власти над людьми, но не от людей.
Солнце сбежало наконец от надоедливого контроля туч и своим явлением открыло глаза Вилору. Он поднялся с цветастой весёлой скамейки и побрёл на вокзал. Дождь исчез, оставив за собой следы в виде разнообразных луж. Командировка его была не из удачных, препарат не подействовал на умирающего больного так, как ожидалось, и причину этого он и должен был выяснить…
Данные отдела статистики по применению мериллита утверждали, что изменения к лучшему наступали в 80 – 85 процентах случаев применения лекарства. Ох уж эти проценты! Ведь Вилор знал по имени каждого больного, как выжившего, так и умершего.
Значит, здесь этот Ющенко принадлежал к тем пятнадцати процентам, коим, увы, было суждено умереть. Вилор прокручивал в голове причины неудачи, но так и не пришел, ни к какому выводу. Ранее было известно, что часть неудач происходило от малой дозировки препарата. Лекарство просто не действовало при слишком малых дозах на онкологических больных. Поэтому при весьма малой дозировке препарата, процесс выздоровления не происходил вообще, как будто бы лечение не осуществлялось вовсе. При хронических, неизлечимых, современной медициной, болезнях, эффект плацебо и малых доз не срабатывал.
Однако, при передозировке, летальный исход был также предопределён, как будто раковые клетки получали дополнительный допинг и размножались с утроенной силой. Оппоненты, а, тем более, завистники Вилора в Конторе вообще ставили его препарат под сомнение. Посему учёные, а тем более и те, кто непосредственно отвечал за конкретного больного, и опасались, прежде всего, передозировки лекарства, чтобы не сделать ещё хуже.
Он с грустью подумал: «Процент неудач будет всегда, особенно, при невозможности сделать на сто процентов верную диагностику, от которой и зависит дозировка в каждом случае. Только верная диагностика может определить дозировку.»
Кроме того, он прекрасно понимал, что даже двум больным с одинаковым диагнозом должна быть предписана разная дозировка средства, исходя из истории болезни, анамнеза, конституции больного и прочих неравных условий. Лекарство действовало эффективно, но избирательно.
Иногда доходило и до трагиказусов: у них в закрытом стационаре Института наблюдался и лечился вскоре после войны один из высших партийных деятелей, страдавший неизлечимой саркомой сердца, правильно подобранная доза мериллита поставила его на ноги, совершив чудо. Но, тем не менее, жизнь сановника вскоре трагически оборвалась: он был арестован и вскоре расстрелян, как «враг народа» или же скрытый космополит, короче, стал неугоден Хозяину, поэтому никто так и не понял, в чём была его вина, и была ли вообще. Пропаганда в виде радио и газет делала своё дело, а ей Зимин никогда не верил, памятуя наказы Деда… «Не бывает независимой пропаганды, не верь, всё всегда зависимо».
В тот раз Вилору подумалось, что, умирая от болезни, человек зачастую обретает намного более лучшую участь, чем иногда продолжая жить свою во многом предсказуемую жизнь.
Одно теперь было несомненно: вопрос излечения каждого конкретного больного всегда зависит от конкретной дозы мериллита, которая должна быть строго индивидуальной для каждого пациента. Дозу назначает врач. А врачей подобного профиля у нас практически нет, работы же ведутся с особой секретностью.
Эти секретные инструкции по применению новых средств пока были разосланы всего по семи основным городам страны вместе с базовым препаратом, – мериллитом. Трёхдневные курсы повышения квалификации для местных врачей были явно не достаточны.
В последнем случае доза явно была малой, ведь больной прожил довольно непродолжительное время, после того, как ему начали вводить препарат. Так что срочный приезд Зимина сюда ничего не решал, и последний прекрасно понимал это. Он был бессилен перед этой частной смертью.
Так, размышляя, Вилор дошёл до вокзала, где до отправления его столичного поезда оставалось минут двадцать. Он подошёл к перрону, отыскал свой вагон, добрался до купе, и, не обращая внимания на случайных попутчиков, забрался на верхнюю полку и сразу уснул, как только поезд пришёл в движение. Напряжение уходящего дня было слишком сильным, его можно убрать лишь хорошим сном, что Зимин и сделал.
В 1943 году Вилор Зимин экстерном закончил своё медицинское образование во Втором Медицинском институте столицы и добровольцем ушёл на фронт.
Его прикомандировали к полевому госпиталю Н-ского фронта, которым в то время командовал талантливый полководец Константин Константинович Рокоссовский.
В госпитале Зимину предоставили место по профилю терапевтического врача, отвечающего за послеоперационное состояние прооперированных больных. После операций раненых сортировали – тяжёлых отправляли в эвакогоспитали, а остальные долечивались на месте, с тем, чтобы вскоре вновь отправиться на передовую. Был уже конец этого решающего и переломного года войны. Только что позади была Курская дуга, фронт медленно но уверенно начал продвигаться на запад.
Энтузиазм войск рос с каждым шагом этого продвижения и в победе более уже никто не сомневался. И этот предвкушаемый запах победы в это самое время начал покорять запах смерти.
Было очевидно, что немцы в России в очередной раз вляпались, несмотря на предостережения своего умного, даже сверхразумного Бисмарка. Каждый человек тогда на фронте в силу зову самой природы, надеялся дожить до победы. Работая в этом госпитале, наблюдая за послеоперационными бойцами, способствуя лично их выздоровлению, Вилора тогда привлёк такой интересный факт.
Люди с травмами и ранениями практически схожей тяжести выздоравливали зачастую по разному. Имелась небольшая корреляция на возраст раненых, но само это правило тоже было относительным. Пожилой боец, за пятьдесят и более лет мог иногда выздороветь раза в два быстрее, чем более молодой воин, со схожими очагами поражения и симптомами ранения. Про таких людей, очевидно, в былые времена и родилось присловье: «…Заросло как на собаке». Интуитивно Зимин связывал эти быстрые выздоровления с настроем и установками самих бойцов, в чём он не раз убеждался.
Бывали и совсем интересные случаи, вот один из них.
Однажды в госпиталь привезли контуженого артиллериста с прострелянной и раздробленной правой рукой. Хирург быстро и чётко сделал своё дело, достал осколок снаряда из поражённой лучевой кости, наложил гипс, но Вилору сказал: «Этот видимо, отвоевался, кость то вдребезги, сухожилия порваны». После операции этот артиллерист долго приходил в себя, у него напрочь выбило из головы всю его память вследствие контузии.
Когда он пришёл в себя, прооперированный после наркоза, он, не помнил, как его зовут. А случилось так, что танковый снаряд противника разорвался рядом с его пушкой, наградив артиллериста, кроме ранения руки, ещё и сильной контузией.
Вилор по несколько раз в день подходил к бойцу и заговаривал с ним. У Зимина был свой подход к людям, больным и здоровым, и к тяжелораненым, в частности. Он пока не говорил контуженому бойцу его имя, как тот попал в госпиталь, не навязывал никаких наводящих вопросов, словом, держался с ним, как с обычным человеком, будто в памяти. Вилор просто садился рядом, говорил с ним о войне, о победе, которая обязательно скоро наступит, о ждущей дома семье, о солнце, которое пока ещё часто бывает сокрыто от взгляда человека пороховым дымом и взрывами бомб… Зимин проявлял просто человеческий интерес к человеку.
Алексей, так звали раненого бойца, вскоре стал вставать с кровати, сам себя обслуживать, пока лишь одной рукой. Он мало разговаривал, только раз заявив Вилору, когда тот сидел рядом с ним:
– Доктор, Вы должны знать, что у меня в голове пустота, просто не знаю, кто я и что я. Вы мне сказали, что я русский, что я живу в Советском Союзе, и что идёт война с Германией, а меня ранило в руку и заодно контузило. Но, представляете, доктор, у меня такое ощущение, что я родился в этой палате. Я сейчас помню только тот момент, когда я открыл глаза после этой операции. В моей голове почти нет мыслей, и иногда мне бывает всё равно, что было со мной когда-то раньше. Итак, памяти у меня совсем нет. А рука моя не работает. Но чувствую внутри я себя почти превосходно, как будто родился заново. Меня лишь немного волнует, а что со мной будет позже, в будущем, доктор?
– Взгляните сюда, – Зимин достал фотографию и показал её Алексею.
На фото он увидел сидящих мальчика лет одиннадцати в школьной пионерской форме, и двух девочек погодков, ненамного младше мальчика. Зимин спросил артиллериста:
– Вы не можете вспомнить этих детей?
Алексей пристально смотрел на фотографии, но недолго, и отвечал:
– Впервые вижу, доктор, этих детей.
– А ведь, это Ваши дети, Алексей.
– Мои?
Тот ответил сразу, скорее автоматически, но в его голосе не было удивления, лишь какое-то бесстрастное недоумение…
Главный хирург и начальник полевого госпиталя, подполковник Ясенский, которому непосредственно подчинялся Зимин, однажды в разговоре с молодым доктором сказал:
– У Алексея сверхтяжёлый случай афазии Брока, и, видимо, ваш контуженый боец неизлечим.
И продолжил:
– Вы мне рассказывали о равнодушии больного к своему прошлому, но ведь в данное время это прошлое у контуженного просто-напросто отсутствует. Так что, логично, что у него нет к этому прошлому интереса, поэтому, лейтенант, готовьте больного к отправлению в эвакогоспиталь.
– Но ведь у него, как и у любого другого человека есть оно, это его прошлое. Просто он его не помнит и не ощущает, —
добавил Зимин.
Ясенский вновь заметил:
– Он у нас сейчас, как новорожденный младенец, после контузии жизнь началась как бы с чистого листа. Кстати, каково состояние его руки?
Ясенский, раскрывая чуть шире свои глаза, в упор посмотрел на Зимина.
– Кости руки срастаются, но пока парализация остаётся.
А так он нормально чувствует себя, ходит, мало лежит, активен, – отвечал Вилор.
– Что ж, где то через неделю будем комиссовать, и пусть едет к жене и детям. Видя их, его память может и восстановится. Ему нужен достаточно сильный стресс, а то он тут у нас лежит, как у Христа за пазухой.
При глобальном стрессе может закончиться парализация, и память восстановиться, а сейчас мы ему уже никак не поможем, – этими словами Ясенский завершил этот мини консилиум.
…Однако, как никто из людей не знает не только своего будущего, а тем более, будущего другого человека, так и этим предположениям главврача было не суждено осуществиться. Вернее сказать, Ясенский был прав, предугадывая возвращение памяти прошлого к Алексею. Однако всё случилось по-другому…
Советские войска продолжали наступать, тыловые части подтягивались колоннами к линии фронта. И через несколько дней после беседы врачей о судьбе Алексея одна танковая колонна проходила недалеко от размещения госпиталя. Внезапный налёт немецких бомбардировщиков, поддерживаемых штурмовиками, сопровождаемый грохотом разрывов падающих бомб, попытался нарушить её ход к линии фронта.
Зимин в этот момент был на обходе, как вдруг раздался умопомрачающий вой и свист совсем рядом, а затем мгновенно раздался взрыв, двухэтажное здание госпиталя, его стены зашатало воздушной волной, послышался звон разбившихся, видимо, не укреплённых оконных стёкол.
«Этим гадам и красный крест, что тряпка для быка», только и промелькнуло в голове Вилора. Однако этот взрыв был единственным, близким к госпиталю, остальные прошлись вдалеке, атакуя колонну танков.