Белые и черные

II. Спровадили?

Послушаем еще и беседу у Авдотьи Ивановны Чернышевой, по возвращении от цесаревны нашедшей у себя гостей, дожидавшихся замедлившую хозяйку. Гости эти были Макаров и Ягужинский.

– Наконец-то и ты к нам завернул, к некошным! – здороваясь с Макаровым, с тенью если не насмешки, то упрека ласково молвила шутница хозяйка.

– Да завертывал я и прежде к вам, одначе все случая не имел дома залучить…

– Полно, голубчик Алексей Васильич, отговариваться… не путем. Раз коли не застал, в другой бы пожаловал, если бы подождал, как теперь… Вот я и перед вами. Спасибо, что подождали.

– Да уж было нашего терпенья… и не будь меня, Алексей Васильич бы не досидел, – смеясь, заговорил Ягужинский.

– Спасибо, спасибо… Экой бедный страстотерпец! – гладя фамильярно по голове Ягужинского, смеялась Чернышева.

– Да спасиба одного, я тебе скажу, мало, коли мы досидели за полночь, алчущи и жаждущи.

– Напоим и накормим вас, странных, – не горюй так да не плачься. Дай только срок. А пока уйду, распоряжусь. А чтобы вам не поскучать моим отсутствием, весточку вам дам на размышленье. Совет будет, и Сенату больше дела, и новые сенаторы назначены… Отгадайте-ка, кто в совет и кто в Сенат?

И Чернышиха исчезла, чтобы распорядиться по хозяйству и сбросить придворный роброн, заменив его шлафроком, тогда называвшимся здесь самарой (cimarra).

Оставшись одни, гости завели следующий разговор вполголоса.

– Дуня не знает, очевидно, – сказал Павел Иванович, – что Сама обещала мне раз светлейшему отложить совет. Дала верное слово.

– Понятно, верное, когда князь к нам приехал и высказал. Пока не решено, он удерживается, как известно, от сообщений. Да и мне его светлость не велел являться завтра рано, до него, с бумагами. Сам обещал быть прежде и заявит, чтобы Дивиера посадили в военную коллегию, а не в Сенат. И список велел мне подождать подавать…

– Дуня, известно, бабьими вестями довольствуется, что которая услышит да переврет еще, того гляди.

– Не переврет никто мне, голубчик, – услышав последние слова, на ходу крикнула Авдотья Ивановна, шурша своей новой самарой. – Вы, друзья, чего доброго, сами теперь обмануты Меншиковым… невольно, конечно… а все-таки обмануты… Его Сама провела, при своей уступчивости и настоянии зятя – сдержать данное слово, неотложно! При мне ведь был светлейший… Точно, просил об отсрочке, и ему обещано. А за ним приехали Сапега с голштинским герцогом, и тот так просил, поддерживаемый Сашкиным братцем названым, что не устояла Катерина Алексеевна – соизволила. Герцог сходил и за Елизаветой Петровной. Заставили ее написать тут же и подписать указ об учреждении совета. А в этот совет назначила: зятька-герцога, первым после себя, а затем: обеих цесаревен, Апраксина, Головкина, Толстого и Меншикова. Сама я видела, как герцог взял указ с собой, уезжая. Накрыли стол для нас троих, но я, из приличия понимаете, отговорилась головною болью и уехала. Да и кстати. Приезжаю и нахожу: дорогие гости ждут.

– А мы, дурачье, тебя еще не только не похвалили, а взводили по заглазью навет, что ты, голубушка, продовольствуешься чужими слухами! Трижды выходим мы дурачье и, яко винные, как подадут винцо, на коленях примем, не иначе, свои стопки. Вот тебе мое искреннее покаяние! – нашелся изворотливый Павел Иванович, стараясь скрыть неприятное впечатление, произведенное на него этими вестями.

Пока совет не был еще учрежден, он думал попасть в его члены, но теперь приходилось ему оставить всякую надежду. Разлад в день свадьбы цесаревны с партией Толстого заставил его ухаживать только за Меншиковым, а теперь он пожалел о своей непредусмотрительности. Поэтому, когда внесли поднос с кубками, Павел Иванович с досады осушил свой кубок залпом прежде всех, и, когда хозяйка, взяв кубок, чокнулась с Макаровым, Павел Иванович схватил другой кубок, чокнулся с нею и опять осушил его одним махом. Этот усиленный прием не охмелил его, но кровь прилила в голову и в глазах появилось выражение мрачной злости. Это сразу подметила хозяйка и вкрадчиво произнесла, ударив его по плечу:

– Не вешай головы умной, молодец хороший! Не то мы с тобой видали и не то переживали! А теперешнюю печаль-тоску скоро, будь уверен, снимет с тебя легкая рука… как моя, к примеру сказать…

Ягужинский молчал, а Макаров усмехнулся, отозвавшись:

– Я бы, Авдотья Ивановна, от одного такого обещанья не только бы повеселел, но самую вестницу радости расцеловал бы…

– Можно, сударь, целовать, кого позволят, – сурово ответила хозяйка на эту непрошеную любезность.

– Да ты и обиделась словно, Авдотья Ивановна, – возразил ошеломленный делец.

– Чего тут обижаться… Было бы на кого!.. – надменно обрезала еще раз генеральша Чернышева, обратившись совсем дружески к Павлу Ивановичу и принимаясь его утешать.

– Ты, как видно, другого склада, друг, у того нежности на уме, а ты совсем раскис с чего-то. А я было думала, что ты вправду пришел рассеять мою тоску-кручину без мужа… как погляжу на тебя, ты словно совсем переродился с молодой-то женой? Хуже неутешного вдовца глядишь… Уж не сбираешься ли, по примеру прежней супруги, черное платье вздеть и вконец отречься от наших сует мирских? Право, я тебя не узнаю! В прошлом году, по весне, что ль, ты, говорят, не к месту перетрусился от посещения Андрюшки Ушакова и стал даже друзей предавать, себя неумело выгораживая. А теперь опять совсем не в себе стал оттого только, что вас светлейший уверил, будто совету не быть, ан не выгорело. Да скажи, по крайней мере, по душе, разве тебя какая корысть связывает с нашим величайшим, прозорливейшим и всевластнейшим герцогом всея Ингрии и прочих?

На этот вопрос, однако, ответа не последовало, а наступила долгая пауза, среди которой раздалось очень кстати заявление дворецкого:

– За стол пожалуйте!

– Ну, алчущая братия… поплетемся для подкрепления сил своих! Авось, укрепившись, ты, Павел Иваныч, и поведаешь мне свою грусть-тоску великую, скорбь-печаль неразмычную, – со смехом прощебетала шутница, встав с места и приглашая гостей перейти в столовую. Макаров, преразвязно встав, проворно прошел за дверь. Без него схватила Авдотья Ивановна Ягужинского за мягкие руки и, тряся его, наклонилась и прошептала на ухо:

– Оправься скорей… да сбагри как-нибудь Алешку… Ты знаешь, как он мне противен… Зачем только ты притянул его сюда сегодня?

Ягужинский отвечал тоже шепотом:

– Я не виноват тут… ты знаешь его навязчивость и цепкость. Мне бы самому хотелось с тобой один на один перемолвить, он и мне мешает.

– Добро же, я с ним справлюсь, не мешай только! – таща за руку Ягужинского, в дверях шепнула Дуня.

Вот все трое сели за стол, и, разливая по тарелкам похлебку, Авдотья Ивановна влила в кубок Макарову целую фляшу сэка; как можно было заключить по лицу кабинет-секретаря, он был очень польщен этим, не обратив внимания на то, что Ягужинскому и себе хозяйка влила понемножку из пустой почти фляги, предлагая тост – за бывших врагов, превращающихся в друзей!

Макаров с непритворною радостью чокнулся с нею и опорожнил почти половину высокого кубка, не подозревая тут коварства хитрой Чернышихи.

После жаркого – новый тост за общее примирение! Ягужинский и хозяйка только приложились к своим кубкам, а Макаров опять хлебнул так основательно, что показалось дно в опорожнившемся сосуде. Авдотья Ивановна заметила это и немедленно долила кубок Алексея Васильевича как бы вином того же цвета. Но на самом деле вместо вина влита была ею Макарову сладкая, очень крепкая, с мускатным букетом наливка. Тут внесли индейку, и хозяйка предложила спрыснуть ее. Переходя от слов к делу, Авдотья Ивановна подняла свой бокал, произнеся пожелание общего мира, причем, первая отпив, сказала:

– Ты, видно, Алексей Васильич, не хочешь жить с нами в ладу, оттого и медлишь пить!

– Н-нет! – запинаясь и уже сильно хмелея, произнес медленно Макаров и, как только хлебнул из своего кубка, так и совсем охмелел, а через несколько минут скатился под стол на мягкий ковер, покрывавший пол; хозяйка и Ягужинский, докончив ужин, поспешно вышли из столовой.

Авдотья Ивановна тихонько приказала дворецкому ничего не трогать со стола и унести свечи.

– Ну, теперь мы можем по душе поговорить, один на один. Садись.

Павел Иванович сел на софу рядом с Авдотьей Ивановной и забросил руку ей за плечо, совсем дружески.

– Ну, говори же, отчего слова мои о совете привели тебя в отчаяние? – спросила Чернышева, взяв Ягужинского за руку.

– Что греха таить… С нашими бывшими союзниками я разошелся, погорячившись, а теперь вижу, что Сашка ненадежен и власть переходит к ним. А подходить и сближаться с ними и неловко, да, думаю… и пользы будет мало… коли совет составился… Я, значит, остаюсь ни у того берега, ни у другого, и людей, на кого могу положиться, – немного…

– И со мной считая…

– Да, и с тобой… если…

– Если что? – с живостью спросила Авдотья Ивановна.

– Если ты не станешь мстить мне за невольное вероломство.

– Я пошутила… Я не изменяюсь к людям, которых считала когда-нибудь друзьями, – добавила она со вздохом.

– И я таков же! – неуверенно отозвался Павел Иванович.

Авдотья Ивановна взглянула ему в глаза, засмеявшись; он покраснел и смешался. Почему-то зачесались у него ладони, и он начал водить пальцами правой руки по ладони левой, видимо собирая мысли, чтобы продолжить чуть не на полуслове обсеченную речь.

Чернышева была очень довольна действием своего маневра на собеседника, от которого намерена была потребовать за великодушное забвение его вероломства, в свою очередь, выполнения дела, успех которого ее теперь сильно занимал.

– Видишь, Павел, каково криводушничать? – вдруг молвила Чернышева, положив свою руку в руку Ягужинского, и полусердито-полумилостиво прибавила: – В искупление своей провинности передо мной ты, безусловно, должен сделать, что я теперь скажу тебе.

– С полной готовностью и охотою! – ответил виноватый, пожимая ее руку.

– Покуда ты с Сашкой ладишь, скажи ему, чтобы Григорью, с назначеньем в Ригу, дали полномочия делать что нужно… Это, скажи, в его же, Сашкиных, интересах. Взамен того я теперь же постараюсь начать Самой заговаривать, что светлейшему нужно обозреть состояние дел в Риге и… может быть, в Митаве. Это ему теперь на руку, потому что задумал он прибрать к рукам курляндчиков. Удастся ли это – другое дело… но разуверять его в неуспехе – не нам, да и не время. Нам выгоднее даже, чтобы его светлость осчастливил – двоих особенно – своим отъездом…

– Это конечно… Но зачем тебе-то подсовываться с Григорьем на помощь? Не все ли равно Григорью сидеть в Москве? Тебе здесь теперь нужнее, я полагаю, быть, чем в Риге?!

– Да обо мне и речи нет. В Москве ли муж али в Риге, я здесь уж останусь теперь несомненно… А его в Ригу решено послать и… не отвертишься… А коли пошлют – выгоднее быть на своей воле, чтобы делать что можно, не отвечая за глупость других.

– А разве может, ты думаешь, Сашка Григорью это обделать? Дадут ли другие-то? Узнать бы – не станут ли перечить просто из-за его ходатайства?

– Ну, тут у Самой можно настоять… и дадут. Только бы заговорил кто-нибудь первый… А коли Сашка что задумает, ты знаешь его – упрется. И нехотя сделает.

– Да сам-то он, скажи на милость, разве не шатается и не близок к тому, чтобы сгинуть? – задал глубокомысленный вопрос Павел Иванович, уставив взгляд на собеседницу.

Та тоже задумалась на минуту. Сообразив, однако, известные ей обстоятельства, она твердо сказала:

– Нет. Как ни стараются его отпихнуть, но, поверь мне, покуда усилия друзей Сашкиных совершенно бесплодны. Есть еще у него сильная заступа в сознании Самой. Выслушает все про него и позлится только, верь мне, больше для вида. Пытается заезжать с разных сторон князь Ян. Готова я и с тобой, и с кем хочешь об заклад побиться, что все это ни на шаг не подвигает дела. А Сашка теперь, относительно своей заступы, ведет дело умно: не напрашивается, избегает и редко показывается. Но знает он очень многое и умеет пользоваться своим знаньем, когда нужно. Придет на несколько минут и внезапным приходом сгладит, как бы и не было ничего из того, что успеют нагромоздить против него приятели…

– Если это правда, Авдотья Ивановна, то незачем ему ехать в Митаву! Или, чего доброго, он нарочно говорит, что поедет, а только отводит глаза и сам не думает шага делать из Петербурга?

– Ну и этого не скажу. Ехать он хочет заправду и имеет основания надеяться, что больше сделает, явившись туда лично. А если сказать прямо, когда он поедет, – это, разумеется, и ему неизвестно. Да и зависит от тамошних обстоятельств, а никак не от здешних. Отсюда он может во всякое время уехать; а долго пробыть в Митаве рассудок запрещает. Поэтому раньше, чем нужно, он и не пустится отсюда.

– А здесь ему разве не могут напомнить: не пора ли ехать?

– Тот, кто первый напомнит, из врагов его, может выслушать такой ответ, который отобьет охоту напоминать.

– А из друзей?! Да из таких, на которых не придется, может, окрыситься, а разве благодарить за заботу?

– Ну, такие друзья напоминанья не будут делать. Будь уверен. Скорее, враги. А я ничего не слыхала, даже и о приготовлении чего-нибудь подобного.

– А в совете-то, чего доброго, такое определеньице вдруг смастерят, что Сашка один против всех ничего не сделает и должен будет принять да выполнить неукоснительно? А есть ведь кому такую пульку отлить в совете, мне кажется?!

– А мне не кажется… Алешка, что дрыхнет там, держит руку своего барина, Сашки, крепко. Верь мне… и сюда он прислан для почета ко мне самим же лешим. Почуял враг, что со мной теперь выгоднее в миру жить, чем в войне!

– Какая же ты ловкая отгадчица! Мне и в голову сперва не пришло… а теперь, как сказала… сообразивши, могу и я согласиться, что это похоже на правду.

– А коли верно я угадала, так тебе мне не след перечить или мешать. Дуня остается – еще раз повторяю – та же. И не злопамятна. И готова тебя поддержать… не так, как ты…

И тяжкий вздох хозяйки и гостя облегчил их груди; затем гость и хозяйка как бы инстинктивно поцеловались и обнялись. Прочный мир и союз был заключен, таким образом, без всяких проволочек и колебаний.

– Я ведь – ты знаешь очень хорошо – не особенно льну к Толстому с братьей, хотя и сильны они. Я не верю в прочность их силы. Сашка знает все, что у них делается, и через Алешку постарается добыть предложеньице, которое или совсем уничтожит их дело, или даст этому делу другое направление.

– Ну… я не совсем могу согласиться с этим… – возразил Ягужинский.

– Да как не совсем? Полно… Возьмем хоть совет ваш в самую свадьбу цесаревны. У всех у вас закипело сердце от Сашкиной выходки. Все решили собраться немедленно и покончить с ним, учредя совет. Стали рассуждать, и все перессорились. Ты первый, и, правду сказать, тебе-то и непростительнее всего было так поступить.

– Теперь, пораздумав, я, пожалуй, могу перед тобой сознаться, что не признаю себя правым и даже виню во всем. Но тогда… вгорячах…

– Тотчас после обеда… хотел, может, сказать… Тостов так достаточно было, – рассмеявшись, ехидно сострила Чернышева, а Павел Иванович хотел улыбнуться, но лицо его приняло выражение легкой досады, ослабленной, разумеется, смирением кающегося грешника, которому уже отпущен прошлый промах.

Авдотья Ивановна лукаво погрозила пальчиком и промолвила с нежным упреком:

– Смотри же, Павлуша! Со мной не думай устроить что-нибудь на то похожее. Я сумею проучить, не теряя, как и они, дружбы с тобой, но почувствительнее накажу, чем только обход местом в совете. Я потому должна это тебе сказать, что у нас с тобой, кроме партии Толстого с братией, есть противник не им чета. Он опаснее, потому что несравненно умнее и тоньше, да и ближе, чем они, становится нам поперек дороги… Знаешь, о ком я говорю?

– Не совсем вслушался… Повтори, – отозвался Ягужинский.

– Чем повторять, прямо скажу: Аграфена Волконская. Покуда я успела ее от Самой пооттереть… Надолго ли – трудно сказать… А это такая баба, из которой десять мужиков-хитрецов, вроде твоего тестюшки, выкроить можно… Ее цель – забрать власть в свои руки. Подладиться к кому угодно княгине Аграфене не стоит никакого труда, было бы только время да возможность подойти. Стало быть, против нее нет другого средства, как не давать ей хода… Знаешь ли, на что она бьет?

– Узнаю, коли скажешь…

– А сам и догадаться даже не можешь?

– Да с чего догадываться-то? Я ничего не слыхал даже о том, что она сильна при Самой.

– Так сильна, что и слова нельзя высказать против, а нужно всем соединиться да разбивать все, что она только ни выскажет Самой… Отговаривать нужно, разумеется, сперва, чтобы позатянулось дело, а потом и подавно, чтобы забылось.

– Да что ж она такое затевает?

– То же, что и мы… только гораздо ловчее… Заговорит-заговорит и подведет турусу такую, что Сама выскажет то, что ей нужно, а она, хитрячка, словно тут ни при чем.

– Все прекрасно… но чтобы разбивать ее планы, нужно, я думаю, верно знать, на что она метит? – спросил, перебивая Авдотью Ивановну, Ягужинский.

– Да говорят же тебе, что метит она на то же самое, на что и мы, – управлять Самой. Только дело-то ее самое мошенническое.

– Не понимаю! Коли бьет она на то же, на что и вы, то как же вам удастся, отговоривши по ее предложению, направить то же самое, только от себя?

– Да кто же тебе говорит, что то самое? Вестимо, то самое нельзя, да и не нужно… А нужно свое пустить в ход, чем государыню занять и чтобы ей больше понравилось. И увидела бы она, что Аграфенино предложение хуже, чем наше…

– Да как же хуже-то, когда по ее словам не сделается?

– На словах, разумеется, – договорила с сердцем Авдотья Ивановна, видимо начиная кипятиться от противоречия Ягужинского.

Тот поглядел на хозяйку не без удивления и, дав ей немного успокоиться, прибавил:

– Всего лучше с чего-нибудь начать разбирать Аграфенины затеи. На чем же ты в последний раз, например, заметила, что Аграфена подставляет тебе ножку?

– Да вот на чем: сидим мы да калякаем с Самой, вдруг подходит Бията и на ухо что-то начинает шептать. Ее выслушали, махнули рукой в сторону лестницы. Баба кивнула головой в знак того, что поняла, и ушла. Через минуту слышу – шуршит реброн в коридорчике и на лестницу. Выждала я с четверть часа, вижу, Сама мнется. «Прощенья просим, – молвила я, – никак ваше величество изволите поджидать кого ни на есть?»

– Д-да… – с неохотой ответили мне, – в другой раз заезжай.

– Вышла я в переднюю и попросила вызвать попрощаться ко мне Анисью Кирилловну. Пошли за ней, а я стою да смотрю в щелку в коридорчик и вижу: прет сверху княгиня Аграфена Волконская. В дверях ее встретила Сама и ну целовать… Пойми ты – целовать! словно друга какого ненаглядного, с которым невесть сколько не видалась. Во мне, знаешь, все поворотило! Вот уж не ожидала-то! Эту толстуху в друзья такие, думаю, приняла… С чего такая благодать? Дней через пять прихожу. Доложили; повелела ждать. А у Самой такие россказни и смехи и чей-то голос – не вдруг я признала – повесть прехитрую ведет о том, чтобы матушка-государыня не изволила никому много вверяться. Что все, окружающие ее величество, норовят тянуть на свою руку, а до подлинного желанья Самой никому и дела нет. Пела, пела и стала словно вставать, прощаться. А Сама ее опять уговорила сесть. Я битых четыре часа прождала… все меня не зовут… Послала спросить: соизволят ли принять, или в другой раз? В другой раз пусть попринудится пожаловать – услышала я приказ и с бешенством ушла. Иду домой да и думаю: дай-кась и я удеру им штучку. Воротилась… Пообедала у себя… Велела сани подать и… к Сапеге. Чего, говорю, ты глядишь? Не чуешь разве, такая приязнь завелась… что говорят-говорят и наговориться не могут целые дни… всем отказывают. Это неспроста… Тот закручинился. Нечего, говорю, робеть, а надо вдосталь спознать: как и что. Пойдем-ка вместе… Ты скажи, что меня насильно повез… вот и разберем, по разговорам, что там зачинается.

– Ну и что ж? – нетерпеливо перебил Ягужинский.

– Дай срок, дойдем… узнаешь…

– Так говори скорее. Очень занятно…

– То-то, занятно… Мне уж было не до занятности. Почуяла, что готовит баба неладное – всех норовит оттереть да одна владать. Врешь, думаю, это старуха еще надвое сказала. Приехали. Сапега прямо вломился, а меня ведет за руку. Сама так себе, ничего… Указала глазами, сесть где мне. Я и села подле княгини Аграфены. Что соловей твой распевает, словно сваха заправская: за что Самой, нашей матушке, век молодой губить – замуж, вишь, лучше идти! Понимаешь ты, куда гнет? Ну, коли это, голубушка, у тебя в предмете, так наше дело, думаю я, не плошать, неравно и впрямь сосватаешь.

У Ягужинского скользнула по лицу страшная улыбка, и он кинул взгляд на лицо Авдотьи Ивановны, сохранявшее прежнее злое выражение, показывавшее, что она как бы верила осуществлению высказываемого плана! Павел Иванович сосредоточил все силы своего ума, чтобы понять конечные планы Чернышихи.

Желая скорее и точнее проникнуть в них, Ягужинский, крепко заинтересованный дальнейшим ходом рассказа хозяйки, весь обратился в слух, боясь проронить слово из того, что услышит. Но ожидания его не оправдались. Заметив ажитацию гостя, хозяйка заговорила о приеме Сапеги и пустилась делать свои заключения о том, как много значил теперь польский магнат при лице высокой особы, на которую думала действовать княгиня Волконская. Но этот вопрос Ягужинский сам обсудил со всех сторон, и потому он не представлял для него интереса. Павел Иванович желал скорее узнать имя предполагаемого кандидата, и нетерпение его росло по мере того, как Авдотья вдавалась в ненужные подробности. Наконец он не вытерпел и спросил:

– Да кто же кандидат Волконской-то?

Эти слова, как внезапно раздавшийся удар грома, заставили рассказчицу вздрогнуть и разгневаться: она забыла и то, что не успела договорить, и потеряла самую нить рассказа.

Выругавши кого-то в третьем лице, она продолжала:

– Мы тотчас и положили настаивать на приближении к Самой внучат. На Елизавету Петровну я взялась действовать непосредственно и к ней приставляю свою верную Дуньку.

– Какую такую? – спросил Павел Иванович.

– Ильиничнину племянницу… Да дело не в ней одной. Она мне нужна не только здесь, а и в других двух местах… уж я сумела ее и настроить совсем, как следует… да закружила ее так, что она у меня будет верным соглядатаем и за Ванькой Балакиревым… А он…