Белые и черные
- -
- 100%
- +
– Знай же, что все это говорил мне Павел Иванович Ягужинский, с которым ты, очевидно, в дружеских отношениях, раз и меня обозвала его именем! Чего же еще больше?
И гость и хозяйка громко захохотали.
– Выпьем же за нерушимость нашей дружбы, которую люди и получше Павла Иваныча не способны пошатнуть или поколебать! Поцелуемся! И еще раз! Утешила истинно, дав прямые доказательства невозможности взводимой на тебя напраслины. У вас все люди такие ненадежные, что, если на панов трудно положиться, еще меньше я мог надеяться на паненок. Но ты выказала, что остаешься в прежнем положении. Когда теперь уже многие дальше воротят от меня оглобли…
– Можешь быть уверенным, что Авдотья не такова, как Павел, клеветник на нее… прибавь еще – ей многим обязанный…
– Что же между вами произвело этот разлад? Верно, что-нибудь важное? Взводя на тебя клеветы и стараясь очернить тебя в моих глазах, я полагаю, он не должен уже рассчитывать на возобновление прежних отношений?
– Он знает, что я незлопамятна и неспособна ему отплатить тем же, что он делает, слагая про меня наветы… Придет и раскается; я слаба – и помирюсь, не раз было так… Я уже его знаю и меньше гневаюсь на его двуличность. И ты, как другие, можешь верить, не один раз еще, чего доброго, его словам… и обращаться ко мне с вопросами. Я на них охотно отвечаю, уверенная в своей правоте…
– Нет, постой! Не считай меня настолько податливым на бабские пересуды. И этого опыта уже довольно с меня, чтобы во второй раз тебя не допрашивать. Оставь и забудь, пожалуйста, эту сплетню. Лучше поговорим о деле: я хочу просить государыню обручить моего сына с княжною Марьею Меншиковой и принять в нем участие, которое было обещано… Если не прервут на этом моей речи, я приведу на память разные случаи и в заключение скажу, что с той минуты, когда я лишаюсь лицезрения, долг мой – просить отпуска на неопределенный срок…
– Изрядно, князь… план хорош, только дадут ли известные тебе и мне люди привести его в исполнение?
– Дадут… Если у них есть сильная заступа и подмога, то и мы не без людей… Мне ведь нужно только добиться того же, что, помнишь, ты проделала – со мной прошла прямо к ее величеству… И меня проведет также названая сестрица, княгиня Дарья Михайловна.
– Посмотрим… А ты как с ней?
– Лучше, чем с названым братцем, почитай… Она умнее и рассудительнее. Тот – сбрех. Прежде облает, а потом примется в толк брать. Набросился на свадьбе Голштинских на меня ни за что ни про что, когда я вздумал и его и всех вывести из затруднения, им же возбужденного. Он не разобрал сперва повода и подумал, что я под него подкапываюсь. Ну и наговорил мне дерзостей. А потом обдумал и сам сознался, что наделал глупостей…
– Не все, князь, такие умники, как мы с тобой, особенно из наших сестер! – со вздохом молвила Чернышиха.
– По крайней мере, княгиня Дарья Михайловна из числа таких умниц.
– Мы с ней всегда были не особенно коротки… не смею утверждать… Горбунья – сестра ее – поумнее, кажется?
– Не спорю, может и тебе так казаться, как другим. А мне так этого уж не может показаться, потому что я имел случай убедиться, что она писаная дура, хотя не без хитрости… Только хитрость, особенно женскую, я не принимаю за ум, хотя бы она была и очень тонкая. Хитрость, на мой склад, – одно, ум – другое! И одно с другим согласить даже нельзя, когда дело коснется об отправлениях и исходе. Хитрость добивается самых пустячных следствий. Ум – наоборот. Горбунья Арсеньева добивается одного: чтобы ее считали первою спицею в колеснице. А зачем это ей, она и сама не в состоянии решить. Это ли ум?
– Может быть, частью ты, князь, и прав по своему заключению. Едва ли не все женщины только это самое и считают верхом благополучия, не замечая, что их проводят и через них добиваются другого, когда они, в сущности, думают, что им удалось всем заправлять.
– Авдотья Ивановна, ты сама не заметила, что высказала вполне свои замашки. А я считал тебя гораздо выше по уму…
– Злодей! За мое признание ты платишь насмешкой!.. – И, вздохнув, она бросила на князя кокетливый взгляд. – Довольно, – продолжала она, – нам нечего друг с другом комедь ломать! И ты, произнося последние слова, совсем не отгадал, что я испытываю тебя!..
– Поправилась и тут-таки! Браво! Каюсь в своей погрешности… Могу, по чести, приставить и твое имя к той, которую считал недружкою всем прочим петербургским паньям и паненкам…
– Благодарю за честь и за привет, пан князь. Я тебя теперь совсем поняла. По плечу тебе разве один найдется здесь – твой названый братец. Остальные мелко плавают.
– Нет, есть еще один, кого я опасаюсь не без причины; он покуда не выступает вперед, но самый опасный человек изо всех здешних. Все Толстые, Матвеевы, Головкины и прочие тому подобные мизинца его не стоят. А держится он в тени, с расчетом разумеется… Пробует почву, прежде чем начать шагать. Этот и мне, и названому братцу, и многим из теперешних воротил даст по тузу исправному.
– Понимаю, о ком ты говоришь… это немец… прехитрая скотина!
– Нет, ошиблась! Немец, на которого ты намекаешь, в подметки не годится тому ухарю – не немцу, а русскому… Он, к слову сказать, умнее и деловитее всех здешних. Оттого его спихнули, говорят, общими усилиями. А теперь снова подняли, да дела не дают делать.
– Вот ты какой ясновидец. Нигде, кажись, не бываешь, а все знаешь.
– Да, прибыв сюда, я думал было за дело приняться и вел бы его, не хвастаясь скажу, получше, чем теперь у вас, да везде разные зацепки встречаю, вот и хочу удалиться восвояси. Думаю только хлопца пристроить…
– Полно хитрить, пан Ян, ты словам Павла Иваныча придал полную веру и с разных сторон заходишь, чтобы испытать меня. Не обижаюсь… испытывай! Все мы люди и человеки, падки на измену и скорее верим в предательство, чем в дружбу. Особенно в деле, где ожидается выгода.
Сапега кивком головы заявил свое согласие со всем, что высказала Авдотья Ивановна, и, ободренная успехом своей защиты, она продолжала развивать дальнейшие доказательства своего неучастия в затеях врагов князя Яна.
– При мне вызвала раз Анисья Толстая в переходы, за шкафчик, княжну Марью Федоровну, и та пробыла с нею долго, оставив меня одну с государыней, немного задремавшей. Воротилась княжна Марья, когда уж ее величество започивать изволила совсем, а я стала сбираться уходить. Княжна Марья и говорит: «Вот ужо я тебя провожу…» Вышли мы это с нею на двор; заперла она дверь да и молвила: «Коли ты, Дуня, была бы с нами согласна, можно бы славное дельце обделать…» – «Какое же, – говорю я, – дельце?» – «Могу сказать, – говорит, – только при условии, что ты в союз с нами пойдешь, а нет… нельзя…» – «Что за тайности, – молвила я, – у вас? Аграфену, что ль, Волконскую норовите отвадить от шмыганья сюда?» – «Нет, – говорит, – не то совсем… Что твоя княгиня Аграфена?! На кой прах она нам? Тебе, может, она помехой, а не нам… А мы смекаем, как бы пособить одному человечку в милость попасть, а другого пооттереть маленько…» Я и смекнула, кого хотят оттереть, а наотрез отказала: не говори мне ничего такого… вашего умысла и слушать не хочу…
– Напрасно ты не выслушала. Это с твоей стороны большой промах, – отозвался Сапега.
– Да, пойди я на соглашение на словах, они вправе были подумать, что я и совсем на ихнюю руку… А я так не могу: с кем в приязни, тому яму не соглашаюсь рыть, хотя бы и на словах…
– Лучше на деле не устраивай западни, а на словах, между врагами, чем больше и решительнее, тем лучше. Впрочем, это такое дело, что мне тебя учить не приходится. Гораздо важнее для меня знать, что тебя не переманили на свою сторону разные княжны Марьи. Если ты на их стороне, тебе есть возможность извлечь из моего разговора пользу, я не скрываю от тебя, что намерен теперь сделать. А коли сказал, будь покойна – и выполню.
Он замолчал и прошелся взад и вперед, погрузившись в думу.
Авдотья Ивановна смотрела на Сапегу не просто со вниманием, но даже более чем с сочувствием. Опытный физиономист, князь Ян, без сомнения, тотчас же разгадал чувства, волновавшие Чернышеву, и перестал в ней сомневаться.
– О том, что я буду делать, ты, конечно, узнаешь первая, Авдотья Ивановна, – перервав наконец молчание, сказал Сапега. – Я ведь не к тебе шел, когда встретил тебя. А пришлось как нельзя более кстати… Я убедился, что на тебя могу рассчитывать не меньше прежнего… Так же как и ты на меня… А действовать непременно нужно теперь же, не отлагая, потому что соперники наши не дремлют и приготовляют, быть может, мне отставку. Будь здорова и не теряй из вида кого нужно.
Простились, и Сапега исчез, бросив Чернышеву в море догадок и предположений. Первое дело она прибегла к картам, как делал в то время весь дамский избранный круг при всех дворах.
Карты, однако, на этот раз не открыли истины. Вокруг Сапеги легли разом три дамы, и одна на сердце ему; затем выпали четыре туза и три десятки, из которых бубновая десятка, с червонной дамой, и остались при трефовом короле, который, по мнению загадывавшей, должен был представлять Сапегу. Трефовая и пиковая дамы сняты, как и тузы, но большинство мелких карт затем было червонной же масти. Так что вредного душевному расположению Сапеги или его нежным отношениям, казалось, не предвиделось; и это несколько успокоило приунывшую было сперва гадальщицу.
– Может, все и устроится по-прежнему, – решила она, смешивая карты и отправляясь опять во дворец.
Там между тем на половине цесаревны Елизаветы Петровны она и сестра пришли к соглашению, что нужно немедленно открыть кампанию против кружков, обманывавших государыню и отвлекавших ее от дел. Сестры-цесаревны надеялись на свое значение в глазах матери, так как она придавала большой вес представлениям старшей дочери. Они и рассчитывали: обязать императрицу честным словом, которого та ни при каких обстоятельствах не нарушала.
Решившись немедленно действовать, сестры послали Ильиничну обстоятельно узнать, воротилась ли государыня, и в случае возвращения немедленно известить их.
Когда Ильинична пришла в переднюю, там был один, грустный и недовольный, Балакирев. Он ходил взад и вперед, заложив руки за спину и по временам вздыхая. Вся фигура его выражала сильный упадок духа. Вид Ильиничны в эту минуту был для Вани более чем желателен; он не один раз вспоминал о ней, желая повидаться с нею и через нее повлиять на Дуню, за последние дни, видимо, к нему охладевшую. Причины такой перемены Балакирев, сколько ни перебирал в уме обстоятельств, не мог придумать, теряясь в догадках.
– Что, Иванушка, здоров ли, милый? – увидя заметную перемену в молодом человеке, прямо спросила Ильинична.
– И да и нет… Больше ничего не могу сказать.
– Что же ты с собой сделал?
– Я?! Ничего.
– С чего же болесть-то привязывается?
– Думаю – от беспокойства.
– Разве уж очень тебя туряют теперь? – осведомилась радушно Ильинична.
– Нет, совсем почти никуда не нужно ходить. Коли ходить бы, лучше, может, было бы?
– Немилость, что ль, Самой на тебе стряслась? – попробовала спросить озадаченная Ильинична.
– И того нет. Грех сказать: отличает меня государыня больше прежнего, можно сказать. А сердце, хоть ты что хошь, ноет и щемит у меня, словно не перед добром. Веришь ли, спать не могу. Глаз в иную ночь не придется свести.
– Экой бедный! Да Дунька-то чего смотрит?
Балакирев махнул рукой с полной безнадежностью, и его решительное движение превосходно поняла тетка, у которой невольно вырвалось:
– А-а! Понимаю… Где ж она, бездельница?
– Не знаю… По целым дням пропадает.
– Так ты бы допросил. Куда, дескать, шляешься? Разве это порядок?
– Она уже мне высказала, что всякий с моей стороны вопрос примется ею за желание с моей стороны затеять ссору. Упреки мне и без того надоели… и без вопросов в лад слова не скажет. Ни в чем не потрафишь. Все не так…
– Ох-о-хо!.. Неладное, друг мой, дело! А никого нет еще? – Ильинична указала рукою в сторону почивальни.
– Нет… Не приезжали…
– А с кем уехали?
Балакирев вместо ответа сделал знак, что за спиною, в приемной, кто-то есть, при ком нельзя говорить без стеснения. Ильинична замялась и еще раз спросила:
– А уйти-то отсюда теперь нельзя нам с тобой к тебе?
– И можно и нет… Думаю – неловко: скоро изволят ее величество прибыть. Впрочем, на минутку почему не подняться нам с тобой на вышку-то нашу? Кстати и поем. Обед там поставили, а я не удосужился еще сбегать, перехватить.
И в сопровождении Ильиничны Ваня пришел в свое опротивевшее ему теперь жилище, в котором пахло затхлым, как во всяком редко отворяемом покое. Сквозь разбитое стекло страшно дуло, но Иван, должно быть, этого не замечал или не обращал внимания.
Посадив Ильиничну, Балакирев взял ложку и принялся неохотно за простывшее кушанье.
Ильинична встала, вышла из дверей, посмотрела, нет ли кого в соседнем помещении и на лестнице, и, воротясь, сказала Ивану:
– Как приедет Сама, дай знать на половину цесаревны Елизаветы Петровны.
– Да нам заказано туда ходить без приказа.
– Вот те раз! Это что-то опять новое…
Балакирев пожал плечами, не ответив.
– А бездельница-то где теперь помещена?
– Переведена к детям… или к цесаревне… прах их разберет… Одно знаю, что не вижу ее, а коли улучу в своей каморке, норовит убежать поскорее…
– Что же с нею сделалось?
– Связалась, должно полагать, с кем!
– Не может быть. Да как она посмеет! Да я ее задавлю… прямо задавлю…
Балакирев сделал движение, показывавшее, что ему неприятны эти слова.
– Ты, Ваня, прямо мне говори, толком: ты, что ли, сам отвадил девку от себя? Так и знать будем. А сама она не посмеет против меня такую неподобь плести. Я не свой брат: так – стало быть, так, а нет – такую встряску задам, что перестанет дурить!
– Насильно мил не будешь, Авдотья Ильинична! Страхом да угрозою тоже тут не помочь моему делу… Бог с ней, коли нашла лучше. Я, как честный человек, скажу – разве я заслужил это прежним? Богу не угодно, значит, чтобы я загладил свой грех благословением. А со дня прошлой Пасхи, когда Дуня впервой куда-то пропадала, я и думой не согрешил против нее… И ту не видел… а она…
– Не говори больше. Я знаю, что мне делать. А ты дай знать непременно, несмотря на запрещенье, когда вступит государыня к себе…
– Сиди же здесь. Я поднимусь, как только войдет. Этим я не нарушу запрещенья, а ты знай сама, как поступить. Увидишь и…
– Понимаю. Ступай с Богом, да твердо держи обещание.
И он исчез, оставив Ильиничну одну на свободе раздумывать.
Мечты баронессы Клементьевой занесли бы ее очень далеко, но внезапный приход Ивана возвратил ее к неприглядной действительности.
Ваня, верный себе, ничего ей не сказал, а только кивнул головой, как бы в самом деле прощаясь, беря шляпу и надевая плащ.
Ильинична так же молча простилась с ним и, дав ему сойти, сама неслышно прошла в коридор, на половину цесаревен.
– Дома теперь! – молвила она лаконически своим высоким доверительницам, и обе сестры, взявшись за руки, пошли к государыне-матушке.
V. Обман расчета
Если бы кто-нибудь, любопытствуя знать, что происходило при преемнице Петра Великого в высших сферах петербургского мира в начале 1726 года, спросил у любого деятеля (даже участника в интригах, сменявших одна другую с бесследным исчезновением горячих надежд и расчетов): «Что теперь у вас делается и кто у вас больше в силе?» – ответ мог быть один самый верный: «Не знаю!»
В государыне, доброй, ко всем расположенной, с некоторого времени стали замечать холодность к горячо любимым ею дочерям. Замужняя цесаревна давно уже подметила этот странный поворот в чувстве матери, но старалась сама себе не доверять, относя холодность к наветам враждебных людей, ловко настраивавших государыню для своих видов. Казалось с первого взгляда даже довольно убедительным, что честолюбцы, удалив дочерей с целью сильнее влиять на одинокую монархиню, вооружают ее величество клеветами самыми низкими и злостными. А узнать, что именно внушено матушке-государыне, очень трудно цесаревнам, особенно старшей, знавшей, что императрица не любила прямо высказываться и что только по одной холодности можно было судить о ее нерасположении.
Вот одна из причин решимости цесаревны Анны Петровны заставить сестру Елизавету сблизиться для взаимного дружного воздействия на мать, меньше всего ожидавшую теперь, в минуту раздумья, нападения врасплох.
Должно быть, поездка не оправдала всех надежд на удовольствие. Или само удовольствие не принесло обычного оживления, – только государыня воротилась к себе более недовольною, чем поехала. Неудовольствие она всегда выражала расхаживаньем по комнате с опущенною головою, время от времени размахивая руками или поводя ими вдоль лба, от левого виска к уху. Взгляд ее величества, под влиянием горького раздумья, бывал померкший, болезненный, и на губах изредка появлялась сардоническая улыбка, сообщавшая чертам лица жестокое, почти дикое выражение.
Именно эта страшная улыбка исказила приятные черты грустной монархини в то мгновение, когда впорхнули в ее опочивальню красавицы дочери, овладевшие врасплох бесцельно двигавшимися руками, охладелыми и как бы засохшими. Словом, нервное раздражение, томившее добрую государыню, достигало своего апогея. Видя томный взгляд матери, как будто не слыхавшей их привета, цесаревны с ужасом переглянулись и с рыданиями, одновременно вырвавшимися у той и другой из груди, покрыли поцелуями руки матери, обливая их слезами. При первых звуках рыдания дочерей и сама Екатерина зарыдала, заключив их в свои объятия. Слезы мгновенно облегчили внутреннюю боль, мало-помалу успокоив страдалицу.
Несколько мгновений прошло в тихих нежностях. Совсем облегченная слезами, Екатерина сказала, как бы просыпаясь от тяжелой грезы:
– Слава богу, что вы со мной! Мне так легко теперь дышится…
– И всегда бы легко дышалось, мамаша, если бы вы позволили нам чаще быть с вами, – сказала цесаревна Анна Петровна.
– Я с вами, дети, и то, кажется, беспрестанно вижусь… – был ответ тихим голосом, но с некоторою холодностью.
– Ну, полноте, мамаша! Как – беспрестанно?.. Сегодня третий день никак мы не видались. Вчера не пустили меня совсем, сегодня не велели ходить до приглашения, – с жаром выговорила Елизавета Петровна.
– Неправда, неправда… ты все путаешь, – не совсем уверенно оправдывалась мать.
– Как – неправда? Видно, вы, мамаша, чем-то были заняты, если забыли, как присылали приказ, чтоб не ходила.
– Карл был у вас утром… его даже в переднюю не пустили к вам, – прибавила Анна Петровна.
– Я не могла его принять… нездоровилось и спать хотелось… просила после предложить пожаловать…
– Так вы были нездоровы? И как скоро выздоровели, слава Богу… Не успела я к Аннушке с отказом прийти, как, глядим, вы едете мимо…
Лицо матери вдруг страшно изменилось. Гнев мгновенно исказил черты, готовые было успокоиться и принять обычное доброе выражение.
– Ты слишком много позволяешь себе, Лиза! Кто тебя научил так ко мне обращаться?! – закричала императрица, и глаза ее сверкнули.
Анна Петровна в слезах бросилась на колени, хватая руку рассерженной матери, но Елизавета Петровна, сама горячая, не думала проявлять покорность.
– Я не смела бы вам это высказывать, если бы дело шло обо мне одной. Запретить мне приходить к вам вы властны, но зачем приказывать обманывать сестру и выставлять меня перед нею лгуньей? За то, что я говорю теперь, я готова подвергнуться вашей немилости. Не может быть, чтобы вы сами это сделали! Это вы приняли на себя дело окружающих вас. Гневаясь на нас и приближая их к себе, вы делаете меня невольно виноватою. Обращаюсь к вашему собственному суду! Вы любите правду и учили нас прежде всего говорить правду, без изворотов… Зачем же теперь, желая скрыть, что вас провели приближенные, вы отступаете от своего правила? Я за свою вину готова на коленях просить у вас прощенья, но дайте и вы слово: не дозволять нас обманывать вашим именем… – И она упала на колени перед матерью и схватила ее руки, уже получившие обычную теплоту и мягкость.
Очевидно, смелая цесаревна одержала победу. Рук от нее не отнимали и не отталкивали от себя… Склоненная покорно голова пылкой цесаревны мало-помалу поднялась. Вот она взглядывает на лицо матери. Видит по щекам ее струйки слез и бросается целовать плачущую. Поцелуи без слов уладили дело, которое снова растолковывать оказалось ненужным для обеих.
Вот уже сидят все трое на канапе, в объятиях друг друга.
– Так вы очень встосковались, не видев меня долго? – спрашивает сияющая мать.
– Да, мама, пожалуйста, не гневайся так вперед! – снова начинает свою жалобу Елизавета Петровна. – Тебе самой это нездорово. Я и теперь не берусь тебе пересказать своего испуга, когда, схватив твою ручку, я почувствовала ее холод – словно она была неживая… Вот что значит нас не видеть и ехать больной… с… – Она слегка погрозила пальчиком, что вызвало у всех троих улыбку.
Очередь ласки переходит к старшей цесаревне.
– Мамаша, мы с сестрой решили просить вас позволить нам приходить к вам непременно утром и вечером, как было при отце и как мы привыкли с детства. Уделите нам немножко времени и побольше вашего прежнего расположения и… мы будем вполне счастливы.
– Хорошо, хорошо… Аннушка, милая… приходи…
– И вы примете?
– Непременно!
– И запретите нам отказывать?
– Сделаю… сделаю…
– Докладывать о нас не нужно… ведь мы не кто другой…
– Да отчего же? Пусть доложат. Это вас не задержит… вы идите себе…
– Еще я хотела просить у вас.
– Чего?
– Вас окружают люди, которые, конечно, любят вас меньше, чем я! – заявляет Анна Петровна.
– Как и я, – вставляет Елизавета. – Поэтому нам необходимо, наблюдая общую выгоду, в отсутствие ваше всегда быть в совете. Мы – будьте покойны – ничего не пропустим без внимания… Войти в дело не трудно, если хочешь узнать самое важное… и спросить можно, чего не поймем…
– Но нам нужно быть с вашими министрами в совете, потому что они друг против друга коварствуют и враждуют, а от этого страдает дело… При нас они мало-помалу отучатся вмешиваться в дела своих личных счетов и начнут судить более беспристрастно, чем было…
– Согласна! Да я уже вас и сама назначила в совет. Тем лучше, если вы хотите входить в дела и судить. Мне приятно убедиться, что вы строго относитесь к своим обязанностям, к народу, и государству, и к нашему дому. Пока племянник и племянница ваши не вышли из детства, вы хорошо сделаете, входя в дела. За одно это намерение вы стоите примерной награды. Я вас украшу моим орденом.
И, говоря эти слова, государыня встала с места, подошла к комоду, отворила верхний ящик, в котором хранились алмазные знаки ордена святой Екатерины, достала две звезды и по очереди, сперва старшей, потом младшей дочери, возложила сама ленты и звезды, сопровождая награды родственным поцелуем. Новые кавалерственные дамы тут же получили и поздравления.
Во время сцены поначалу почти драматической в комнате ее величества не было никого, кроме трех героинь. Но в мгновение, когда августейшие руки возлагали знаки ордена на удостоенных, весь штат комнаты ее величества оказался в полном сборе, и все поочередно приветствовали их высочества. Явилась и баронесса Клементьева.
Узнав, в чем дело, Авдотья Ильинична присоединилась к толпе поздравляющих и, произнеся обычные заученные благожелания, подошла к государыне, поцеловала ручку и стала на колени с возгласом:
– Помилуй, государыня, меня, бесталанную!
– Чего же ты хочешь?
– Повели Ивану Балакиреву жениться на моей Дуньке!
– Я не могу принуждать ни его, ни твою племянницу…
– Не о принуждении прошу, а о разрешении…
– Охотно разрешаю, если мое разрешение поможет твоему желанию, но без принуждения с моей стороны.
– Матушка-государыня, повели только призвать перед себя Дуньку и вымолвить соизволь, что разрешаешь.
– Изволь… Позвать Дуню!
Никто не вызвался, а только все глядят одна на другую.
– Сходи же, Авдотья Ильинична, за ней сама…
– Позволь, ваше величество, Ивану меня заменить.
– Пусть.
– Ваня, ты здесь, батюшка? – запрашивает Ильинична и выходит в переднюю, в коридорчик, на крыльцо – нигде его нет.
Бежит наверх – и там его нет. Идет на половину внучат государыниных – и там нет. Зато откуда-то мелькнула племянница.
– Тебя-то и надо, голубушка! Подь-ко сюда… тебя к государыне требуют.
Племянница, мрачная и расстроенная, недовольно повинуется. Приходят.
– Вот она, матушка… ваше величество!..
– Ты слышала, что тетка просит, чтобы я разрешила тебе выйти за Ивана? Согласна ты?!
Нет ответа.
– Что же ты молчишь? Говори!
– Наш союз не принесет счастья ни мне, ни ему…
– Слышишь, Ильинична!
– Беспутная ты! Что выдумала? Давно ли мне говорила, что не позволяют… Зачем же ты меня обманывала?