Белые и черные

Княгиня нашла черты жениха привлекательными и, передавая портрет, одобрительно отозвалась:

– Конечно, конечно. Но, ваше высочество, будьте уверены насчет нашей с Александром Данилычем полной готовности выполнить все, что повелите. Летом ведь Александр полки, что в Риге стоят, к вам приведет, не извольте сумнения иметь на наш счет.

– Я вам, душа моя, все говорю, что на сердце у меня, зная хорошо, что всегда я в вас, друзьях моих, всякое покровительство и приязнь находила и нахожу всегда. Только от вас и жду себе счастливой перемены своего вдовьего положения.

– И мы вашему высочеству преданы всей душой.

– Попроси же, ангел мой, супруга и сама испроведай, о чем я просила вас… К сестре я теперь еду обедать, а завтра заеду к вам за ответом.

Распрощались, и герцогиня уехала к сестре.

– Знаешь, Саша, из-за чего Анна Ивановна норовит выйти замуж за Саксонского? – спросила княгиня Дарья Михайловна, будто ненароком придя к мужу, расставшись с герцогинею.

– Затем, что баба в поре. Вдовство ведь наскучило, известно!

– Нет… Как вижу, не отгадать тебе! Она крепко негодует на своих курляндцев и понимает, что, судя по молве о храбрости саксонского графа, он их приведет в полное повиновение.

– Кто же это тебе сказал такой вздор? Не она ли уж?

– Да… Уж я от нее всю подноготную выпытала. Мы ведь с ней давно в дружбе!

– Поздравляю же с этой дружбой! Нашла она в тебе простушку и провела. Ты у ней правды не узнала, а она все выведала у тебя.

– Я ведь ей только сказала, что ты летом с полками будешь, а ничуть не обмолвилась, ни одним словом, о твоем намерении.

– Отгадает и по тому, что ты ей высказала. Ума в ней, значит, палата, если умела она тебя уверить, что не привязалась еще к саксонцу. А сама уж его и в Митаву требует.

– Это ничего еще… У ней, верь мне, в Митаве есть зазноба. Недаром тебе курляндчик и писал, что Бестужев не нужен.

– Посмотрим, кто из нас прав. Слышанное от тебя заставляет, однако, меня, Даша, крепко задуматься. Вишь куда метнула!

По праву повествователя мы добавим, что, пока шел этот разговор у мужа с женою, герцогиня успела приехать к сестре, Прасковье Ивановне. У царевны она встретила княгиню Аграфену Петровну Волконскую.

Расцеловавшись с ними, Анна Ивановна со слезами на глазах сказала княгине:

– Друг мой Груша, ты выиграла заклад. Дарья Михайловна – верная союзница мужа, а он, я в том уверена, замышляет против меня неладное! Она мне три раза повторила, чтобы я ничего не опасалась и не сомневалась ни в чем, когда Александр Меншиков приведет войско в Митаву. Он же, и никто другой, и на государыню влияет, что она мне теперь не дает никакого ответа на спрос о Морице. А сама же и толкует, что выбору сердца моего не хочет делать препятствия.

– Аннушка, смотри, друг сердечный, не ошибись, будто причиною один Меншиков, что матушка-тетушка хитрить с тобой начинает, – выговорила жившая у сестры царевна Катерина Ивановна. – Не голштинские ли, смотри, больше тут помеху чинят?! Может, Фридрих не оставил еще намерения своего на Курляндию, хоть и не удалось сватовство Карла на Елизавете Петровне? Что ты на это скажешь, княгиня Аграфена Петровна?

– Может статься, и так, ваше высочество! Теперь я ничего не могу сказать, потому что за последнее время мало вхожа к Самой. Теперь Авдотья Ивановна в ходу у ней. Первая советница… А прежде было так, как я вам писала. А теперь опять еще что-нибудь новое будет, потому что Сапега уж в немилости, а виднее всех – Бутурлин.

– А каков он… в родню или выродок?

– Что вы хотите этим сказать?

– Падок он на подарки или чванством занят? Бутурлины бывали в старину первые хапалы.

– В родню, в родню!

Последовал общий смех.

– Можете, Пашенька, и ты, Катя, поэтому сблизиться с тещей Бутурлинчика и пообещать на голые зубы сельцо под Москвой, буде ладит мне согласье на союз с Саксонским! – высказала, несколько подумав, Анна Ивановна. – Мне, как вижу, дольше здесь нечего времени терять, а нужно дело делать! Я и за ответом к княгине не заеду. Их затеи явные.

Действительно, вдова герцогиня Курляндская в тот же день выехала к себе.

Прошло затем недели с две, как получил князь Меншиков цидулу из Митавы.

Цидула была всего из четырех слов:

«Невеста и жених виделись».

В ту же ночь сам князь светлейший оставил Петербург, направившись в Курляндию.

Рано утром следующего дня у крыльца Ивана Бутурлина остановилась одноколка Бассевича. Из этого всем знакомого здесь экипажа вышел он сам и взялся с напряжением за тугой молоток, привешенный, по-голландски, у дверей снаружи.

Через минуту послышался шорох и медленно отворилась дверь на крыльцо.

– Дома барин?

– Не встал еще. Приехал из дворца поздно.

– Когда же видеть можно? Спроси.

– Не смею будить.

– Какая досада! Ну, в полдень, например… мы будем двое либо трое. Предупреди, что нам нужно с ним видеться и ему наше предложение обойдется не без выгоды… и тебе благодарность. А вот задаток!

В руку слуги опустилась светлая монета.

– Рады стараться для вашей милости. Скажем: с кем изволите заехать?

– С Шафировым и с графом Матвеевым.

– Будем ждать-с.

От Бутурлина одноколка голштинского министра покатила по берегу Большой Невы к Троицкой пристани, на перевоз.

Ял причалил ко второй пристани от угла. Выйдя из яла и еще подымаясь по ступеням, посетитель увидел в открытое окно хозяина.

– Здравствуй, Петр Павлыч! Ждал ли гостей так рано?

– Не совсем… а ждал, только не ваше сиятельство, а другого нужного человека, и с приятелем еще.

– Кого же?

– Дивиера с графом Матвеевым.

– Как нельзя более кстати.

– Как? И тебе они нужны, что ль?

– От тебя к ним сам ехать хотел. По крайней мере, к последнему.

– Подожди, так здесь увидишься. Да, я надеюсь, и дело одно, чего доброго, у вас с ними? Или, по крайней мере, по одному поводу с твоим посещением и они соберутся. Хочешь, скажу, что сразу отгадал и повод твоего посещения: уехал!

– Правда, правда! Стало быть, и они смотрят на выезд как на удобное время для действия на кое-кого.

– Конечно!

– Я ведь хочу Матвеева и тебя свезти к Бутурлину.

– Зачем?

– Прямо торговаться. Что возьмет за выполнение предъявленного требования – остановить полет нашего летунчика около Митавы?

– Недурно… Потолкуем. Да вот, кажется, подъезжает и наш генерал-полицеймейстер.

Действительно, Дивиер и Матвеев через минуту причалили к пристани у двора Шафирова, а еще через минуту все четверо уже дружески держали друг друга за руки.

– Что доставляет нам приятную встречу с вашим сиятельством здесь, в укромной хижине нашего дорогого друга? – спросил Матвеев, пожимая руку Бассевича.

– У нас, я полагаю, один повод видеть Петра Павлыча и принять меры для взаимной поддержки по поводу отъезда общего врага, – ответил, прямо глядя в глаза Дивиеру и Матвееву, Бассевич.

– Вы, значит, вступаете с нами в согласие? Или сами сбираетесь действовать на свой страх и от нас потребуете только не мешать вам? – спросил Дивиер.

– Как вам угодно. Я хотел графа Андрея Артамоныча и барона Петра Павлыча взять и ехать к Александру Бутурлину… договориться с ним: что он возьмет добыть указ, как следует подписанный, повелевающий: захватить светлейшего и передать тому, кого мы пришлем за ним… отсюда…

– Дело важное, но опасное! Указ тут ничего не значит; некому будет исполнить его. Военного начальника такого не найдешь! – ответил Дивиер.

– Вы не верите, значит, возможности осуществления дела, а сами не прочь действовать заодно, когда общий враг будет взят и привезен?

– Тогда другое дело!

– А вы, господа, как? Едете со мной к Бутурлину?

– Едем все! – был общий ответ.

Шлюпка генерал-полицеймейстера около полудня подвезла четырех пассажиров прямо к дому Бутурлина на Неве.

Ждать не пришлось. Пустили сразу, и хозяин, уже одетый, сам встретил гостей и поклонами ответил на приветствие каждого, пропуская в повалушу. Посредине ее, у лавок, был стол, уже накрытый и уставленный закусками.

– Милости просим присесть, господа енералы. А коли скажете, и знать будем, чем могу служить вашим милостям? – спросил хозяин усевшихся гостей.

– Александр Борисович, – заговорил прямо Бассевич, – ты теперь в случае… не скрывайся; единственная помеха прочности твоего положения – светлейший. В ночь он уехал в Курляндию и там будет принуждать дворян себя выбрать в герцоги. Значит, изменяет российскому престолу, действуя к ущербу его прерогатив на эту страну в лице вдовствующей герцогини. Вот указец: «Князя Александра Меншикова, преступившего присягу богопротивными и нам зело вредительными намерениями, повелеваем схватить и передать подателю сего нашего указа, без всякого мотчанья и сумнений, и дать достаточный эскорт для сопровождения». Нужно добыть подпись, контрасигнирующую и сообщающую силу этой бумаге! Сколько хочешь ты за подпись? Меншиков и тебе оказывается бревном поперек дороги…

Бутурлин задумался, но, вероятнее всего, рассчитывал: сколько заломить.

– На первый случай – десять тысяч червонных… а там посмотрим… За подпись я этим согласен удовольствоваться, чтобы моего имени, однако, не было упомянуто!

– Идет. Господа, будьте порукой, что он не попятится!

Бутурлин взял черновой указ из рук Бассевича, и каждый из его спутников касался рукою своею руки случайного ходатая.

– От кого же я получу обещанное? – спросил Бутурлин Бассевича, когда все приложились.

– От меня!

– Когда вы заедете за указом?

– Пожалуй, вы сами завезете мне подписанный указ, и в ту же минуту выдам. Кажется, так дело проще.

– Когда же?

– Как успеете, но… не позднее как через неделю. Деньги готовы и сейчас уже.

– Хорошо!

– Прощайте же – жду. Вы, господа, со мной?

– Я, и я также, – ответили Матвеев и Шафиров, – побудем еще с Александром Борисычем. Мы и без вас были бы у него. Нужно перекинуться двумя-тремя словами… о своем деле.

– Как хотите. А ты, Антон Мануилович?

– Я тоже с ними вместе. Коли нужна моя шлюпка, можете на ней ехать и пришлите обратно сюда.

Бассевич распростился и вышел.

– Взялся ты, Александр Борисович, за смелое дело, – заметил Матвеев.

– А что так?

– Да ведь как государыне покажется это самое обвинение светлейшего? Ино не покажется… опалится, тогда что?

– Этого бояться нечего… можно подготовить, подстроить, и сойдет обвинение ладно… гнев даже возбудить на время удастся. Есть потруднее кое-что…

– Что же еще потруднее?

– Кто подпишет. Начинаю припоминать, Лизавета Петровна не пойдет против Сашки Меншикова – первое дело, а второе дело, меня она старается не замечать, когда встречается у государыни. Есть одна надежда. Если так вывезет, ладно будет!

– Каковы намерения ваши, через кого добыть вам подпись, я не знаю, – спокойно сказал Бутурлину Шафиров, – но одно бы должно было заставить вас подумать: предложение со стороны голштинской, да еще с премией. Им, голштинцам, значит, больше всех мешает Меншиков, и понятно, почему теперь именно они отваживаются на насилие… им надо остановить появление русского хозяйничанья. Императрица, будьте уверены, не соизволит, потому Анна Петровна и не берется за дело… А вы суетесь.

– Я в наших же общих выгодах, господа, – изворотился Бутурлин.

– Да! Коли бы это и так… но… трудно, – говорил сам с собою вполголоса Матвеев.

– А я так вам скажу – и указ будет подписан… и пошлется… да попадет Меншикову же в руки, а он сам останется тем же, что и был, – отозвался Дивиер.

– Но, если уж, – высказался Шафиров, – Бассевич вызнал, как захватить Меншикова, коли даже и указ написан у них, а требуется одна подпись, то, смотрите…

– Что для фельдмаршала эта подпись – будь она и подлинная? Особенно когда он будет при войске? Кто наложит на него руки? Вздор вся эта голштинская затея! И того, кто станет требовать захвата, – первого схватят да к Меншикову же приведут! Дальше, поверьте, ничего не будет. Тогда с этим указом он воротится и примется за расправу.

– Ну и пусть ведается с голштинцами. Ведь Бассевич не в свою же голову это гнет?! За ним – герцог и герцогиня. С дочерью что поделать?

– Ну, зятя и дочь он оставит, сперва заставит только выдать участников, – заметил Матвеев.

– А ты что ж, небось, коли станут спрашивать, так прямо и ответишь, я? Известно, станешь говорить, знать не знаю, – совершенно свободно отнесся Бутурлин к Матвееву.

– А если незнаньем-то не удастся отделаться, – тогда что?

– Нам не в первый раз к Самой прибегать. «Сохраняя верность к вашему величеству, без всяких других побуждений… Меня выдавая – себя выставите…» Н-ну и ничего… И сам он дальше рыться побережется…

– А ты не то говори, Александр Борисыч! Соединились мы с тобой раньше голштинского закидыванья невода на щуку зубастую! При неминучей беде открытия – все станем заодно. У него есть силы, и у нас кое-что, у него есть смекалка, и мы умом-разумом раскинем. Вызов Бассевича важен во всех отношениях. Если бы первый блин и комом сел – гром разразится на голштинцах как на зачинщиках. Будут те обороняться или нет, русаки тут ничего не теряют. Да еще и барышок окажется, чего доброго! Изобретение, может, и не самого Бассевича, как я смекаю… а немца – похитрее его, что Сашка сам тянет на свою голову выше нас поставить. Раскрытие-то поохладит этот пыл, пожалуй, да и поотодвинет, коли не оттолкнет совсем, немца… Ну так, с общего согласья, друзья, беремся за дело? Попробуем оборудовать указец. Авось и удастся, – решил Бутурлин. – Запьем же, чтобы по маслу пошло!

И он приказал подать братину.