Дочь царского крестника

Откликнитесь, земляки

Газета была скромного формата А4, плохонькой полиграфии, но Вера Петровна читала как никакую другую. Листочки с убористой, глаза сломаешь, печатью возвращали в счастливое детство, мечтательную юность. Газету «На сопках Маньчжурии» издавали в Новосибирске земляки-харбинцы. Остатки той блестящей русской Атлантиды, ярко засиявшей в Маньчжурии на каких-то тридцать-сорок лет, и ещё за более короткое время поглощённой миллиардной массой Китая. Харбинцы-кавэжэдинцы, доживающие свой век в России, Австралии, Бразилии, США, собирались в общества, издавали газеты, журналы, устраивали конференции, съезжаясь со всех континентов в Москву…

Вера Петровна, перелистывая газету «русских китайцев», наткнулась на обращение под рубрикой «Откликнитесь, земляки». Откликнуться просила женщина с незнакомой фамилией. Но в приводимой ею списке разыскиваемых первым значился Михаил Фокин – муж Веры Петровны. Искала его Варвара Козлова, в девичестве Прохорова.

Вера Петровна из людей, у которых всё на учёте и по полочкам, достала нужную коробку, быстро отыскала маленькую, размером два на три сантиметра фотокарточку, с которой смотрела семнадцатилетняя девушка с косами. Кружевной воротничок, живой взгляд, чуть приоткрытый рот. Не позирует и не одеревенела от близости объектива. На обороте надпись: «На память любимому другу от любящей подруги Вари».

Много-много лет назад Вера Петровна взяла с полки томик Пушкина, раскрыла, и выпала эта фотография.

– Кто она? – спросила мужа.

– Должна знать. Варя Прохорова. Старше тебя на три года. В Бухэду мы учились с ней в одном классе.

Вера Петровна вспомнила лишь один момент: она с подружками прыгала в «классики», старшая девочка, проходя мимо, сделала строгое замечание малышам: не визжать, вести себя тише. Всё.

– Моя первая любовь, – положит на ладонь крохотное свидетельство прошлого муж.

– Я вторая?

– Ты единственная.

Тем не менее фото Вари бережно хранил всю жизнь. И, судя по всему, справки о ней наводил. Однажды – их дочь уже окончила институт – предложил съездить в турпоездку в Одессу. Собрались, но страшно рвануло в Чернобыле. Путёвки сдали. Через пять лет всё же попадут в «жемчужину у моря». Михаил запросится сверх программы в цирк. До представления сходит в дирекцию. До него каким-то образом, в это не посвятил Веру Петровну, дошла информация – Варвара Прохорова работала в Одесском цирке.

«Да работала одно время с Гешей-клоуном, хорошая была девочка, – вспомнит молодые весёлые годы старушка-вахтёр, к ней, ветерану цирка отправят из дирекции сибиряка, – но давным-давно. Куда девалась? Бог его знает».

«Горсправка» тоже развела руками в неведении.

Под звёздами Бухэду

Они стояли, крепко прижавшись друг к другу, под звёздами Бухэду.

– Варенька, любимая, не хочу отпускать тебя, – шептал Миша.

– Мы будем вместе, обязательно будем, – жарко убеждала себя и его Варя, а глаза наполнялись влагой горечи…

Было тихо-тихо, и только там, за домами Железнодорожного посёлка, на станции, продолжалась жизнь. Набирая ход, отошёл от вокзала поезд. Он устремлялся на северо-запад, в сторону России.

– Мы будем с тобой тысячу лет жить в Москве на Арбате.

– Или в Петербурге на Невском…

– Да, в Ленинграде. И поедем обязательно в Одессу, я увижу Чёрное море…

– Не хочу тебя отпускать! – Миша обвил свою шею Вариными косами. И снова их губы слились…

Утром поезд увёз Варю из Бухэду в обратную от России сторону. Она стояла у окна, сопки Большого Хингана горели золотом берёз, дубняка, желтизной лиственниц. По щекам бежали слёзы. Поезд дальше и дальше уносил от лиственницы с вырезанной ножом-складничком надписью «Миша+Варя=Л»…

Станция Бухэду стояла сразу за Большим Хинганским хребтом, если смотреть со стороны России. По китайской легенде Большой Хинган – это каменные останки чудища-дракона, распластавшегося на пол-Азии. Голова в Амур упирается, хвост до Великой Китайской стены дотянулся. Окаменеть бедняга окаменел, да придёт по китайскому поверью золотое времечко, оживёт ископаемое чудо-юдо и двинет прямиком на северо-запад, освобождая, понятно для кого, земли до Ледовитого океана. Весёленькая легенда для белого человека.

Для китайцев дракон – не змеюга-бройлер с рогами и крыльями, не пресмыкающе-летающая тварь, а небесный император – божество. Русские этому чудищу сроду не поклонялись, посему дракон при прокладке Китайской Восточной железной дороги в избытке попортил строителям кровь. На западной части КВЖД прохождение Большого Хингана стало наисложнейшим делом. Изыскатели и проектировщики поломали светлые головы, как через хребет переваливать, а потом по нему спускаться паровозу с хвостом вагонов? Каким образом исхитриться покороче тоннель пробить? Решили задачу красиво – заложили двухкилометровую петлю с рельсами да шпалами. Так называемую (по имени инженера-разработчика) петлю Бочарова. Вписанное в шестисотметровое ущелье железнодорожное полотно шло кругом, пересекая себя, чтобы войти в тоннель на нужной отметке. Пересекало не в прямом смысле. Едешь по верхнему пути к тоннелю, а под ним каменная труба, в которой рельсы ещё хранят тепло от прохождения твоего поезда. Сам тоннель проложили длиной в три долгих километра и с постоянным подъёмом. Блестящее инженерное сооружение.

Позже японцы задумают пробросить магистраль в обход трудному участку. Да не успеют, советские воины молниеносным броском изгонят оккупантов из Маньчжурии в 1945 году. Китайцы, вытеснив русских с этих земель, идею упрощения железнодорожной жизни и освобождения дракона от рельсов взяли у японцев на вооружение и претворили в реальность. В Китае рабсилы с киркой да лопатой было несметное количество. Самое механизированное транспортное средство на ту пору – китаец с коромыслом. Вприпрыжку, будто приплясывая, тащит корзины с грузом, коромысло в такт пружинит. Если тысячи китайцев друг за другом с коромыслами, приплясывая, пойдут – горы с места на место перетащат.

В конечном итоге дракон Хингана был освобождён от рельсов и поездов, паровозным дымом его нутро коптящих.

Наши проектировщики в конце XIX века – русские трудностей не боятся – не посчитали нужным идти в обход, пошли напрямую. Китайцев не смутило удлинение пути, куда им торопиться, все рекорды по росту численности населения побили. Для Китая лучше пусть граждане лишнее время в поездах проводят, в окна смотрят, на природу любуются, отвлекаясь при этом от прироста населения.

Кстати об изыскателях. Один инженер-расчётчик допустил небольшую ошибку. Можно сказать, незначительную в масштабах поставленной задачи. По его планам проходчики, с разных сторон пробивающие Хинганский хребет, должны были радостно встретиться, скажем, в день n. А они не додолбились друг до друга в расчётный срок. Воспитанный в рыцарских традициях инженер застрелился. Подумал – ошибся в линии тоннеля. Первый президент Ельцин обещал со всех телевизоров лечь поперёк рельсов в случае ухудшения жизни трудящихся. Но даже вдоль не прилёг. В нашем случае проходчики закричали «ура!» в день n + m, когда прошили встречными курсами гору и увидели друг друга в образовавшемся отверстии. Шли правильно, строго навстречу друг другу. Одним словом, поторопился инженер прибегнуть к оружию.

В Чжалантунь за бобовым маслом

Возвратимся к нашим героям. Год шёл пятидесятый. Варя Прохорова и Миша Фокин учились в седьмом классе Бухэдинской школы. «Возраст Ромео и Джульетты», – подсчитает знаток Шекспира. Не совсем. В нашем случае к семи годам недостаточно ещё семь прибавить. Варе исполнилось семнадцать, а Мише семнадцать с половиной. Вовсе не второгодники. Жизнь в условиях японской оккупации Маньчжурии, политических передряг не способствовала нормальному школьному обучению. Большинство детей ходили в школу с отставанием в два-три года.

Сблизило Варю и Мишу бобовое масло. Так именовалось соевое. Подсолнечное, само собой, вкуснее для русского человека. Только в маньчжурских краях приходилось подстраиваться под китайские особенности. «Вкусно-вкусно на бобовом масле!» – грустно шутили русские в том смысле: попробуй-ка выжми из продуктов что-то путное, коли готовишь не на подсолнечном.

На исходе зимы и бобовое пропало из лавчонок Бухэду. Расторопные китайские торгаши на этот раз дали маху в маркетинговых расчётах, и русский торговый бухэдинский люд не подсуетился вовремя. Тогда как на станции Чжаланьтунь масла бобового хоть залейся. Никакого дефицита. Туда Мишина мама надумала отправить сына с бидончиком. Варина мачеха прознала готовящуюся шопинг-поездку и тоже захотела маслом разжиться. Миша не стал противиться идее ехать с попутчицей. Хотя Варя была подругой Лели…

Накануне Миша пережил сердечную драму… После танцевальной вечеринки без всякого умысла провожал одноклассницу Лелю Панину. Им было по пути. Болтали о том, о сём. У своей калитки девушка вдруг повернулась лицом к парню, обняла его и крепко поцеловала в губы. Тот ни сном ни духом, а она… Настоящим долгим поцелуем… Таким сладким, таким головокружительным. Миша от счастья полночи не спал… Вкус поцелую не сходил с губ…

Миша стал мечтать о новых провожаниях Лёли, новых поцелуях, и даже, как честный человек, о дальнейшей совместной жизни… Много ли надо наивному парню… Глаз с Лели в школе не сводил. И вдруг скандал на всё Бухэду…

– Правда, что Леля и Китаёзович? – спросил Миша у Вари на пути за маслом.

– Ещё какая, – не стала лукавить Варя.

Она знала о поцелуе у калитки…

В конце сороковых годов, начале пятидесятых китайцы, можно сказать, в благодарность за строительство КВЖД, за освобождение Китая Красной Армией от своих вечных врагов японцев начали теснить русских в Маньчжурии. Лозунг: «Почему вы без языка коренной нации живёте на нашей территории?» – давно известен. Пекин постановил: русские должны поголовно осваивать иероглифы в учебных заведениях. Может, в этом и есть какой-то резон, да где взять учителей? Набирали преподавателей с бору по сосенке, кто под руку попадётся. В Бухэду назначили Валентина Ивановича.

Валентином был настоящим, Ивановичем не совсем. Отец из китайцев китаец, мать – вообще самая что ни на есть. Ходила на крошечных специально изуродованных ножках. Делалось это в соответствии с древним китайским законом, который установил один из императоров. Согласно преданию, его жена самым банальным образом наставила ему рога – сбежала с заезжим красавцем. Чтобы впредь затруднить китаянкам подобные супружеские измены, китайским девочкам с малолетства бинтовали крепко-накрепко ступни. Им расти надо, а бинты не дают. Ступни превращались со временем в маленькие треугольники-клинышки, на коих ходить-то трудно, а уж бегать от мужей с залётными ухарями и подавно. Отец Валентина Ивановича владел мануфактурным магазином «Синимо» и любил русских и всё русское. Были и такие среди китайцев. Сыновей назвал Валя, Петя и Саня. Валя имел юридическое образование, при этом русский язык знал на уровне лавки отца. Ученики под парты сползли, когда Валентин Иванович на первом уроке, нарисовав иероглиф, обозначающий человека, сказал:

– Это червек.

Больше походило на червяка, чем человека.

Да только смеётся тот, кто смеётся последним. Пройдёт немного времени и Валентин Китаевич (так за глаза именовали ученики преподавателя) сам будет хихикать, сужая и без того узенькие глазки, над русскими грамотеями. За год под руководством Лели изучит, начиная с букваря, русский язык так, что сам начнёт поправлять вчерашних насмешников, когда те говорили «ложить» вместо «класть», ставили неправильно ударения в русских словах. Леля оказалась отличной учительницей.

Было Валентину Китаевичу тридцать лет, имелась жена-китаянка, двое детишек. А тут Леля – русская красавица. Русые волосы, заплетённые в толстую косу, серо-голубые глаза, белая кожа… Леля была страстным книгочеем. Основной источник книг – школьная библиотека, но в ней порядки были строгие – семикласснице, хоть и семнадцатилетней, не давали раньше времени «Анну Каренину», «Войну и мир», тем более Мопассана и Золя. Валентин Китаевич способствовал удовлетворению страсти ученицы к книгам, пачками брал для неё. Однако отношения между ними не остались на уровне «учитель – ученица», пошли дальше. Варя была посвящена в их жгучую тайну, случалось, играла роль курьера-связного.

Лелю Бог наделил недюжинными способностями, без разницы было английский или китайский изучать, математику или физику. Всё укладывалось в милую головку с лёту. Знала без счёту стихов, прекрасно декламировала… Лучшая ученица в классе, причём, не прилагая к тому особых усилий. Напрягаться она не любила. Ни в чём.

«Что ты, Леля, как родиха ходишь?» – ворчала Варина бабушка. Школьная форма у Лели вечно без пояса, без фартука, балахоном.

Валентина Китаевича это не останавливало. Несколько месяцев они ухитрялись скрывать свои страстные взаимоотношения.

«Как он меня целует! – под страшным секретом рассказывала, переходя на горячий шёпот, Леля лучшей подруге Варе. – Как обнимает! Как трогает везде! Гладит!..»

Варя слушала с замиранием сердца, боясь задать вопрос про самое-самое…

Валентин Китаевич бывал у Лели дома в Этапной пади, по-народному – Этапке. Городок Бухэду состоял из пяти посёлков. Один из них – Этапная Падь. Китаевич заходил к Леле в отсутствие матери и отчима. Его не смущало, что у возлюбленной вечно грязная посуда кругом, в комнатах кавардак, а девушка лежит с книгой, вместо того, чтобы засучить рукава и прибраться к приходу гостя желанного…

Прокололись любовники на вокзале. Леля поехала в гости к брату на станцию Цицикар. Валентин Китаевич, кавалер как-никак, провожал тайную пассию и не удержался от поцелуев. Китайские железнодорожники засекли безнравственное поведение учителя и ученицы, донесли своим жёнам, те всполошились – «русский плохой девка мужик семья уводит» – доложили по начальству. Учителю устроили разнос по китайской линии. С проработкой и вынесением на вид…

Леля от позора навсегда переехала к брату в Цицикар. С Валентина Китаевича как с гуся вода: получив нагоняй от китайского начальства, продолжал работать в школе. На что учитель физики и математики Иван Ефремович Добролюбов возмутится до глубины души. Из-за вставных зубов дикция у него хромала, говорил, как позже генсек Леонид Ильич Брежнев будет, который вместо «систематически» выдавал с трибуны «сиськи-масиськи». Это не мешало Ивану Ефремовичу прекрасно знать свои предметы. Был он человеком строгих правил, потребовал выгнать Валентина Китаевича из школы за его безнравственный поступок. «Тогда я уйду!» – хлопнул он школьной дверью, не встретив поддержки у начальства. Правили бал китайцы.

Всего две недели сладко мечтал Миша о Леле, как раскрылось её жуткое коварство. Парень пребывал в сказочных грёзах, счастливо думал: он единственный избранник, поцелуй у калитки – предвестник неземного чувства.

– Неужели она могла с этой макакой? – не хотел верить Миша.

– Да! – безжалостно рушила Варя последнюю надежду парня.

– Убить такого мало! Не буду больше учить китайский!

В Чжаланьтунь они ехали с ночевой. Миша остановился у дальних родственников, Варя – в церковной сторожке. Дочь священника, фельдшерица, была хорошей знакомой мачехи.

Бухэду – станция рабочая. Два депо, вагонное и паровозное плюс обслуживание тоннеля. Чжаланьтунь в двадцатые годы по инициативе управления КВЖД превратили в курортное место. Железнодорожников лечили кумысом и природными красотами. В благодатное летнее время приезжали они со всей линии в Чжаланьтунь принимать солнечные, воздушные и водные ванны. Курортный посёлок украшал искусственный пруд на реке Ял, беседки разных стилей – стреловидно устремлённая к небу готика, витиеватое, само себя запутывающее в кренделях барокко…

Миша с Варей быстро наполнили бидончики маслом, оставили в местах ночлега дефицитный для Бухэду продукт и пошли гулять по-зимнему Чжаланьтуню.

Конец февраля не июль, а и не хуже по красоте. Деревья в куржаке. Снегу немного в этих краях выпадало, но белизны был русской. Скрипел под ногами, сверкал мириадами искр. Беседки – готика и барокко – горбатые мостики, закатное красное небо. На Мише меховые, что печки тёплые рукавицы, на Варе вязаные. Мороз к вечеру разошёлся. Девичьи руки озябли. Миша начал растирать узкие длинные пальцы, греть горячим дыханием. Проказничая, Варя приложила кончики пальцев к губам парня, Миша сделал целующее движение навстречу.

– Какой ты! – шлепнула Варя инициативного кавалера по щеке.

И снова приложила к губам пальцы в ожидании сладкой инициативы.

– Щёки у меня тоже замёрзли, – скажет провокационно девушка и тут же притормозит движение кавалера губами в сторону лица, дескать, не это имела в виду.

Миша приложит горячие ладони к пылающему румянцу девичьих щёк.

Вечером они пили чай у Мишиных родственников, потом кавалер пошёл провожать девушку.

В церковной ограде росли раскидистые вязы. Заиндевелые, волшебные…

– Берендеев лес, – выдохнет девушка.

– А Варя – распрекрасная царевна, – выдохнет парень.

Миша + Варя

Вернувшись в Бухэду, они станут снова и снова искать возможности быть рядом: в школе, в русском (или советском) клубе, на вечеринках, что устраивали друзья в домашних условиях. Обычно на вечеринках танцевали под патефон. Русские в Маньчжурии называли его виктрола. В русском клубе, что находился в Железнодорожном посёлке танцевали под радиолу, там было электричество. Хитом сезона считался фокстрот «Партизанская борода». Пластинка с этой песней была нарасхват.

Борода моя, бородка,

До чего ты доросла!

Говорили раньше «щётка»,

Говорят теперь «метла».

Парень я молодой,

Но хожу всё с бородой.

Ух, как лихо отплясывала молодёжь модный фокстрот:

А когда прогоним фрицев,

Будет время – будем бриться.

Бриться, мыться, наряжаться,

С милкой целоваться…

В школе разрешались вальс, полька, падеспань, падеграс, на всё остальное категорический запрет. В русском клубе, кроме «школьной программы» танцевали фокстрот и водили танго. Не теперешнее, когда «ни миллиметра промеж дамой и кавалером», тогда танго – почти тот же вальс, тем не менее – в школе запрещали… Безнравственным считался танец…

Хитрые учителя придумали мудрый ход: троек нет за неделю – иди на танцы, учился абы как – не получишь разрешение на фокстрот и другой запретный плод… Сами на дверях в клубе не стояли шлагбаумами, вместо них ребята из Союза советской молодёжи (имелся такой в Маньчжурии) следили за соответствием успеваемости и тягой к развлечениям в конце недели. Миша китайский вообще не любил, после Лели и подавно, но пришлось подтянуться. Как же Варя в клубе, а он… Да и стыдно перед ней…

Потом нагрянула весна. С буйством цветов.

Их в окрестностях Бухэду росло несметное количество. Начинался цветочный сезон с багульника. Добывали его на сопках, по пояс в снегу проваливаясь. Поставленный в воду голый без листьев прутик в один день выстреливал светло-сиреневыми цветочками. Накануне Вербного воскресенья дети шли в поход за вербой. Росла в окрестностях крупная и мелкая, белая и красная. «Верба бела бьёт за дело, верба красна бьёт напрасно». Бьёт не бьёт, а любит места низкие, у воды. По уши намокнешь, ломая ветки с пушистыми шариками. Снег уже сырой, на речках верховодка… Горные реки и летом холодные, а уж весной… Вода в Бухэду славилась. И для паровозных котлов что надо – мало накипи, и для пива – бухэдинское по всей КВЖД шло на ура. Вкусная водица, что там говорить, но когда пьёшь, а если она в башмаках – приятного мало…

Пасхальные дни чаще украшали подснежниками, которые по-книжному невкусно именуются пролесками. Нежные цветочки, выстреливая на освободившихся от снега полянах, притягивали густой синевой солнечное тепло к промёрзшей земле. Весна шла неудержимо, вот уже на хрупкой короткой ножке появились бархатисто-синие кукушкины слёзки. За ними россыпи ландышей – снежно-белые гроздья миниатюрных цветов в окружении сочно-зелёных разлапистых листьев – заполнили поляны. Наконец нагрянула дурманящим запахом черёмуха, развесила белые простыни вдоль речек и в заброшенном железнодорожном саду. Безбожными охапками ломала детвора юная и великовозрастная душистую красоту. И вообще – цветы собирали с размахом, никакой Красной книги не существовало в помине. Да и какая книга: щедрость природы была безграничной, бери – не убудет… Дети считали, если рвать, так уж рвать. И хихикали над директором школы.

Он, Коптев Борис Иванович, был из дореволюционных интеллигентов, агроном, тогда как жена, Екатерина Павловна, – актриса петербургских театров. Жили старики в посёлке Теребиловка, в народе – Грабиловка. Каждый погожий весенний, летний вечер выходили супруги на прогулку с углублением в природные окрестности. Екатерина Павловна, худенькая с прямой спиной старушка, в платье моды двадцатых годов, он в белых летних льняных брюках, белой толстовке, лицо испещрено шрамами. В сорок пятом гнала славная Красная Армия японцев с китайского материка обратно на острова. Наши артиллеристы для ускорения бега, прежде чем войти доблестным частям в населённый пункт, если японцы ещё не покинули его, вели артобстрел. В случае, если покинули, срезали лихим выстрелом колокольню или ещё какую-нибудь выступающую часть для острастки. По Бухэду тоже шарахнули. Любопытный Коптев на тот момент стоял у большого школьного окна, взрывной волной выбило стёкла, осколками испещрило лицо. Благо, глаза чудом не задело.

Неспешно совершали супруги променад, а возвращались из лесу не с пустыми руками. Обязательно с цветком. Непременно одним. Не больше. Это мог быть ландыш или подснежник. Или тигровая лилия – оранжевая с крапинкам. Или царская лилия – точно такая по цвету, как тигровая, но с закрученными лепестками. А какие роскошные белые и розовые пионы росли в окрестностях Бухэду!