Кулай – остров несвободы

Воскресная школа

– Детки были очень хорошие, – подключается к разговору монахиня. – Родители, бывало, беспутные, а детки хорошие. Перед Рождеством наряжали ёлку в храме. Допоздна провозились. Выходим на крыльцо, небо звёздное. Полюбовались. Вон, говорю, Большая Медведица, а там Северная звезда. Начала рассказывать про Вифлемскую звезду, как засверкала она в таком же бархатно тёмном небе необыкновенным светом, привлекая внимание пастухов. И повела их к святому семейству.

Так идём по селу, Маринка Некрасова руку в карман сунула, растерянным голосом говорит:

– Матушка, – а я варежку в церкви забыла.

– Может, – спрашиваю, – по дороге потеряла?

Жмёт плечиками:

– Не знаю.

Не холодно в тот вечер, градусов десять.

– Ищи, – говорю, – по всем карманам. Смотри, вдруг дырка в подкладке, туда провалилась.

Ребятишки давай помогать. Все карманы у неё обшарили. Нет. Надо возвращаться. Шеренгой выстроились на дороге, идём под ноги смотрим. Подошли к храму, а он открытый. Оставили дверь незапертой. У меня похолодело на сердце. Были в селе хулиганы, могли залезть, нагадить. Мы на звёзды залюбовались, я, тетеря, забыла про замок. Достала ключи, начала закрывать, Маринка радостно воскликнула:

– Матушка, нашла варежку!

Если бы не эта пропажа, оставили церковь открытой.

Марина нашла варежку в кармане.

Для них это было чудом. Из ряда вон. Все вместе искали варежку, во всех карманах у Марины. И вдруг она в кармане. Несколько дней только и разговоров было о варежке, пропавшей и чудесным образом снова оказавшейся на месте.

В тот год они тайком от меня вертеп слепили. Договорились между собой, пришли и слепили во дворе церкви. За день до Рождества прихожу в церковь, а во дворе вертеп. Да так старательно сделали. И коровка, и две овечки, святое семейство…

Оля Петрова хорошо лепила, она заводилой была, когда делали вертеп. А весной она повесилась.

В тот вечер пришла в церковь, принесла рисунок. Три девушки за столом… В манере Модильяни, тонкие линии, шеи длинные. На столе перед девушками блюдо с монетами. В воскресной школе двое хорошо рисовали – Вова Новичков и Оля. Мальчик как мальчик, по вдохновению, десять раз напомню, может вообще не сделать, Оля – надёжная. Мы рукописный журнал выпускали. Я сразу отказалась от компьютерных картинок. Дети пусть и сельские, а продвинутые: давайте, говорят, из интернета будем брать. Нет, говорю, лучше сами, так интереснее. В церкви завели ящик для вопросов. В журнале на них отвечали. Про святых писали, о церковных праздниках. Помню, Оля нарисовала преподобного Герасима со львом. Лев грустный-грустный, это когда он осла прокараулил, а караванщики укради животинку, что бесхозно паслась. Преподобный Герасим посчитал, лев проголодавшись, ничего умнее не придумал, как животинкой голод утолить.

В тот роковой день Оля рисунок с девушками принесла, я спрашиваю, к чему?

– Помните, – говорит, – вы читали житие Николая Чудотворца, как святитель золото тайком подкинул отцу трёх дочерей, от панели их спас.

Похвалила Олю, хорошо нарисовала.

Она вдруг говорит, вдвоём сидели в церкви. Не с кем ей было поделиться. Одинокой росла. Страшно одинокой.

– Вы ведь знаете, – говорит, – моя мама отца убила. Как мне жить?

Случилось это задолго до церкви. Пока мать сидела, Оля с сестрой и братом у бабушки с дедушкой жила. Мать после отсидки сошлась с одним местным мужиком, на десять лет младше, и от него ещё троих родила. Сына от первого брака машина сбила. Как раз напротив церкви. Я клирос собрала на репетицию, поём «Свете тихий», вдруг дверь распахивается, отчим заносит тельце мальчишки… Было такое…

Оле говорю на её вопрос «как жить»:

– Мама за свой поступок сама ответит перед Богом, а ты молись за неё.

Она расплакалась:

– Мне так, матушка, тяжело, такие разговоры по селу.

Перед этим в школу пришла фельдшер, тоже какая-то без царя в голове, и говорит Оле: «Ты беременная». Оля ей: «Ничего я не беременная». Та: «Нет, беременная». Начали девчонку клевать. Дым откуда пошёл? Отчим начал домогаться падчерицы. Жуткая деградация в селе. Был случай – дядя изнасиловал племянницу. Пьянство среди детей… Сколько самоубийств при нас произошло. Олин отчим мужикам по пьянке брякнул, мол, у меня ещё одна жена подросла. Олиной матери выгнать бы такую скотину в три шеи.

Оля приходила ко мне с рисунком первого мая, а второго смотрю в окно, по улице идёт в сторону церкви. Какое-то время миновало, глядь, второй раз в том же направлении прошествовала. У меня стол у окна, нет-нет да брошу взгляд на улицу. Ещё подумала, что это Оля туда-сюда курсирует? Кольнуло во мне и тут же угасло – ну, ходит и ходит, мало ли что. Ночью Оля в бане повесилась. Может, решалась на дороге к церкви. Утром подружка её Оксана прибегает вся в слезах… Оля завела на три ночи будильник, поднялась, и пошла в баню…

Как показала вскрытие, беременной она не была. Всё сошлось в одно: отчим, фельдшер, и моя интуиция ничего не подсказала.

Хорошие были детки. С некоторыми переписываемся по интернету. У некоторых уже свои дети имеются. Мы Олю похоронили, прошло месяцев пять, уже учебный год начался, говорю: «Надо сходить к Оле на могилку». В воскресенье после службы отправились. «Давайте, – говорю, – приберёмся. Могила – это святое место. Раз крест стоит – место святое. А здесь столько веток, листвы…» С собой грабли прихватили, метелочку. Убрали могилу, крест протёрли.

Не могу без слёз вспоминать те похороны. Лежит в гробу рыженькая девочка. И себя корю, нет бы, форточку открыть да окликнуть, позвать к себе. Не заметила её, когда в первый раз обратно от церкви прошла, потом гляжу, снова в направлении церкви идёт. Всего-то и подумала: что это Оля туда-сюда ходит?

Убрали мы Олину могилку в тот раз, поплакала я с девчонками. Потом, смотрю, они пошли к могилкам бабушек, детушек, давай прибираться. Светлые души…

***

Читая газеты, документы

Часто требовали из деревни подводы, чтобы везти из Тары кулаков за болото. В феврале 1931 года пришлось и мне везти этих людей в дальний путь. Мне тогда шёл семнадцатый год. Дело к весне и дорога часто портилась. В Таре собралось более 100 подвод. Загрузили их людьми и имуществом, и обоз наш тронулся. Сундуки с одеждой, железные кровати, швейные машины, и некоторая домашняя утварь – вот вещи, которые разрешалось брать.

В мою подводу посадили девушку. Хорошо одетая, культурная. Ехали через Пологрудово на Литковку и Петровку. Всё чаще стали останавливаться: то завёртка порвётся, то копыл выпадет, то оглобля сломается. Ехали около месяца. Кончился корм для лошадей, иссякли продукты. Нас кормили в деревнях, через которые мы проезжали… Ну а после этих деревень начались настоящие страдания. Поехали по болоту, а затем лесом. Начали умирать дети и старики, хоронили их рядом с дорогой, в снегу. Страшный случай произошёл на речке Кулай, где мы заночевали. Там повесилась моя пассажирка. Двадцать один год ей был. Схоронили её здесь же, в глубоком снегу.

В. Зайцев. Газета «Ленинский путь» № 8, 9 февраля 1991 года, г. Тара

Не отдадим – нужна самим

Владыка Феодосий отправил монахиню Евдокию в Васисс, помочь батюшке с клиросом. Ехала на месяц-другой, подучить местных, преподать азы клиросного пения и обратно в цивилизацию. Получилось не совсем так, точнее – вовсе не так. Батюшка в апреле приехал в Васисс, начал организовывать приход. С клиросом загвоздка. Да и понятно, чудо было бы, найдись в Васиссе сведущий в церковном пении, батюшка тоже не специалист.

– Батюшка, ты привези с города, – прихожанке, – петь-то мы поём, любую песню, хоть под баян, гармошку или под стопочку – но как по церковному, не знаем.

Петь они пели. Батюшка однажды подходит к церкви, оттуда, аж стёкла дребезжат: «В жизни раз бывает восемнадцать лет…» Бабушки вспомнили молодость на полную громкость. Да так хорошо выводят. Ну, молодухи и молодухи… Голоса сильные…

– Не боги горшки обжигают, – сказали батюшке, – нам бы показать да рассказать – мы тоже выучимся.

Батюшка приехал в Омск и к владыке Феодосию, так и так, нужен человек клирос в Васиссе поставить.

– Ищи, – коротко благословил владыка.

«Легко сказать ищи», – подумал батюшка и поехал в субботу в Ачаирский монастырь. Учась в духовном училище, он со всеми священниками перезнакомился, половина сокурсников приняли сан. В Ачаирском монастыре спрашивает у иерея, который монахинь окормлял, где бы клирошанку толковую на время взять. Пожаловался на владыку, мог бы приказным порядком кого-то откомандировать, сказал «ищи», будто так просто заманить в глушь человека.

Ачаирский батюшка похвастался:

– Тебе бы нашего регента, кого хочешь научит, но мы её вам не отдадим! Даже не думай!

Батюшка обиделся:

– Да не беспокойся ты, не претендую на вашу звезду!

Дескать, если не отдадите, нечего и душу травить.

Батюшка приехал в Ачаир в субботу. Раз суббота – обязательно архиерейская служба. При владыке Феодосии так было установлено. Все это знали. Обязательно паломники из Омска. И простые миряне, и к владыке приближённые. У батюшки Андрея одно на уме, всех знакомых, имеющих отношение к церковному пению опросил – не нашёл отчаянных с ним поехать. Регента, которым хвастал ачаирский батюшка, не было, куда-то отлучилась из монастыря.

После службы отец Андрей сходил к святому источнику, на обратной дороге у храма Димитрия Солунского снова встретил батюшку, пожалевшего регента – «мы вам своего не отдадим». Встреча оказалась промыслительной. Батюшка указал на монахиню, стоявшую на крыльце храма.

– Вон наш регент! – и снова повторил: – Не дадим тебе, самим нужна!

– Ты так говоришь, будто я покушаюсь на неё, силком хочу забрать, – в сердцах высказался батюшка.

– Не обижайся, ты сам подумай: оно ей надо ехать в ваш медвежий край! И вообще, идём лучше на трапезу.

За трапезой после ухи владыка поднял отца Андрея:

– Нашёл певчую?

– Нашёл, – уверенно ответил тот.

Трапеза по случаю чудной августовской погоды происходила на свежем воздухе. Монахиня Евдокия несла послушание на раздаче первого-второго. Сцена была достойная кисти живописца. Стоит монахиня перед бадьями с ухой, рыбными котлетами, салатом, а со спины к ней бурёнка подходит. Упитанная коровка, рыжего окраса, с белым пятном на боку, один рог наполовину сломан. Монахиня не видит парнокопытную гостю, та, как истинно монастырское существо, нисколько не смущается большим количеством священства за трапезой, и владыка ей не указ, преспокойненько склоняет морду к одному из котлов…

Владыка засмеялся:

– Матушка Евдокия, бурёнке-то налей! Видишь, заинтересовалась, чем вы владыку потчуюте!

Монахиня вскрикнула, обнаружив за спиной корову. Несмотря на благословение владыки, не стала обслуживать бурёнку, отогнала грозным окриком.

Инцидент с коровой был исчерпан, владыка вернулся к делам насущным, снова обратился к отцу Андрею:

– Кого ты нашёл?

– Да вон, – батюшка указал на монахиню Евдокию.

Владыка посерьёзнел лицом:

– Она согласна?

– Не знаю.

– Интересно ты нашёл, – заметил владыка и повернул голову к монахине:

– А ты согласна?

– На что, владыка святый?

– Поехать с ним в Васисс.

– Согласна.

Ту их совместную дорогу в Васисс, батюшка описал таким образом:

– До Тары ехала, по сторонам смотрела, всё ей было страшно интересно. После Тары смотрю, настроение у регента резко пошло на минус. А когда увидела домик, который ей выделили для проживания, совсем скисла.

– Не будь благословения владыки, – смеётся монахиня, – на следующий день помахала бы ручкой – только меня и видели. Про себя решила: месяц и всё, ни за какие коврижки больше не останусь. Пусть владыка хоть что со мной делает. Да ещё комары в первый вечер налетели. В шоке была! Батюшку лениво кусают, а на меня набросились.

Обет Господу

Летит машина, батюшка внимательно смотрит на дорогу, она далека от совершенства, участок с выбоинами, не дай Бог колесом на скорости угодить. Матушка рассказывает свою историю:

– О вере слышала дома всегда. Прадед был старостой церкви в Заводоуковске, держал странноприиимный дом. По рассказам бабушки, у её брата жили старица и слепой иеромонах. Монастыри позакрывали, он приютил бездомных, до смерти жили. Крестили меня в двенадцать лет. Как бабушка говорила: «Крестили в тот год, как Брежнев умер». Я говорила, дед с бабушкой верующие, а мама была партийной. В церковь по молодости лет забегала с подружкой. У той одна бабушка немка, другая украинка, обе ходили по праздникам в Крестовоздвиженский собор.

Папа мой в тридцать лет ослеп. Нашли у него гидроцефалию головного мозга, водянка по-народному. Он двадцать два года слепым жил. Мне было девятнадцать, дома никого, мы с ним вдвоём. И папа стал умирать. Меня охватил ужас, не знаю, как поступить, стала кричать:

– Господи, оставь папу жить, я в монастырь уйду.

На колени упала, руки к окну простёрла и кричу. Отчаяние охватило, ничем помочь не могу. Вырвалось: «В монастырь уйду!» Вдруг он очнулся. Сел на кровать. У меня отлегло от сердца – папа живой.

Прошло несколько лет, поехала к знакомым в Ачаир. Тогда впервые услышала о монастыре, его только начали строить.

Значения не придала, и думать не думала: туда бы в монашки. Своё обещание Богу забыла

В двадцать лет написала первое заявление в загс. За день до регистрации отказалась. Нет, не могу, не хочу, поторопилась. Дала от ворот поворот жениху. Прошло два с половиной года. Снова собралась замуж. Подаём заявление в загс. Парень хороший. Да я непостоянная, перед самой регистрацией: нет и все. В двадцать семь лет попадаю в больницу с бронхиальной астмой. Клиническая смерть, четверо суток в коме. С больницей рядом Христорождественский собор. Ощущение, пока была без сознания, постоянно слышала колокольный звон.

Очнулась, говорю:

– Господи, мне так хорошо.

Смотрю, мама рядышком.

– Доченька, – говорит, – радость моя.

А по щекам слёзы.

Поставили мне диагноз: бронхиальная астма. Более-менее отошла и отправилась в храм. «Господи, – говорю, – не знаю, чем тебя благодарить, я живая осталась». Пучок свечей купила. Всюду поставила. Проходит несколько дней, я на больничном, дай, думаю, в церковь схожу. И так меня стало тянуть туда. Сплю, а мне снится – иду в храм, двери открываю, свечи мерцают, хор поёт. Тянуло страшно. Жила в ожидании, скорее бы воскресенье – в церковь пойти.

Работала на почте оператором, возвращалась домой поздно, на церковь оставалось лишь воскресенье. А мне мало. Не хватает одного дня в неделю. Разреши каждый день ходить – устали бы не знала. Взмолилась: «Господи, если мне нужно в храме часто быть, помоги с работой». Через какое-то время двоюродный дядя пришёл к нам в гости, с отцом общался, я за компьютером сидела, мама что-то позвала, захожу к ним в комнату, дядя Лёня говорит:

– Лена, что ты к этой почте прилипла? Суета, народ раздражённый, каждый день на работу ходить и платят не ахти. Пошли к нам оператором газовых котельных. Заработки хорошие, День-ночь отработала, трое суток дома.

Думаю, это знак свыше. Пусть я чистой воды гуманитарий, с физикой и химией в школе дружбу не водила, да где наша не пропадала. Иду на курсы, без сучка и задоринки учусь, на отлично сдаю все экзамены, в том числе химию с физикой. Работа как раз по мне. Смена в день, на следующий день – в ночь, затем трое суток дома. Ходи в церковь сколько хочешь. Довольнёхонькая, пролетают три или четыре месяца, во мне накапливается чувство – мало мне этого, а куда дальше двигаться не знаю. Да Бог ведёт. В Великий пост на крестопоклонной неделе ко мне подходит регент нашего Христорождественского собора, примерно моего возраста, и спрашивает:

– Не хотите на клиросе петь?

Врач предупреждал, с моей бронхиальной астмой петь не смогу. Не помню, к чему сказал о пении, певицей даже в художественной самодеятельности не выступала. Петь заказано по причине, вдохи при пении нормально делать не смогу. Так врач объяснил. В эти детали регента посвящать не стала, зачем нагружать своими болячками постороннего человека. Об астме умолчала, в другом покаялась – музыкального образования нет, какая из меня клирошанка после этого.

– Вы попробуйте, – регент настаивает, – батюшка вас благословляет. В храм вы ходите постоянно, поможете клиросу.

Раз батюшка благословляет, почему не попробовать. Быстро у меня получилось. Вдохи нормально делаю, никаких неудобств, о которых врач предупреждал, через две-три службы я уже читала на церковнославянском, будто с Псалтырем родилась. Клирос в соборе серьёзный, не бабушки из окрестных домов, таких слухачей, как я, всего одна женщина, остальные с консерваторским образованием или после Шебалинки – музучилища имени Шабалина.

Вот когда я была счастлива. На работе в ночную никого, я одна, пою в полный голос. Дома папе пела. Ему нравилось. Особенно «Херувимскую» любил, «Богородицу», сто второй псалом – «Благослови, душе моя, Господа»…

– Лена, как хорошо! – скажет. – Ты меня приучила, на работу уйдёшь, а я жду, вот Лена придёт, будет мне петь.

И вдруг в один момент что-то во мне разладилось. Будто шторку закрыли. Ни в одну ноту попасть не могу, начинаю читать – то и дело запинаюсь, ударения неправильно ставлю. То в автомате шло – здесь, через пень колоду. Регент недоволен. Я пошла к батюшке, разревелась перед ним. Мудрый человек он начал успокаивать:

– Господь показал – ты можешь. Трудись дальше, не отчаивайся. Так бывает.

Молилась Сергию Радонежскому, Николаю Чудотворцу, не помогают молитвы, священномученику Сильвестру. Думала, всё, конец моему клирошанству. Паниковала – как я без пения буду жить?

Папа просит спеть, а я не могу признаться: папа, Лена своё отпела. Отнекиваюсь на его просьбы, мол, горло болит. Его приучила к своему пению, и сама не мыслила вне клироса себя. Регент вроде как в шутку обронила:

– Что Иисус Христос сказал? Неплодоносящую смоковницу срубают и сжигают.

Она в шутку, а для меня удар – получается, бесталанной одна дорога – на свалку. Казалось, ничего страшнее быть не может, если с клироса погонят за профнепригодность. Месяца два как чумная ходила.

Вот уж испытание. Потом чувствую – вернулось. В ноты стала попадать, читать без всяких яких. Но ещё робела, опасалась – вдруг снова разладится. В воскресенье владыка приехал в наш храм. Как водится со своим хором. Руководитель – Раиса Денисовна, преподаватель Шебалинки. Нас тоже привлекли, подпевать, так сказать. Меня позади Раисы Денисовны поставили. Я в напряге, стараюсь петь в сторону, чтобы не слышала. Она заметила, шепчет:

– Что ты отворачиваешься, пой нормально. Всё хорошо.

После службы спрашивает:

– Не хочешь в субботу в Ачаирский монастырь?

Конечно, хочу.

– Приходи утром к Казачьему собору.

Всё удачно сложилось, в субботу у меня выходной. К собору подхожу, Раиса Денисовна показала на «газель»:

– Садись.

Села на самое неудобное место, спиной к водителю, прямо как в Евангелии: садитесь на последнее место, чтобы не попросили пересесть на худшее.

Мне всё равно как ехать, спиной к движению, лицом ли – в молодости не укачивало нисколько. Сижу довольная, и вдруг входит владыка Феодосий. Без малого не ринулась на выход. Владыка напротив садится. Сижу, как кол проглотила, голову не поднимаю, ужас какой. Страшно разволновалась, сердце колотится. Митрополит собственной персоной в полуметре от меня.

Он спрашивает:

– Как зовут?

Выдохнула:

– Елена, владыка святый.

Он мне посох подаёт, держи, мол. Держу, и боюсь пошевелиться. Сама не своя, владыка так близко. Он говорит:

– Вот смотрю на тебя, Лена, поездишь ты поездишь в монастырь да и останешься в обители.

Я ни слова в ответ. Боялась ляпнуть невпопад.

Монастырь произвёл ошеломляющее впечатление. Настолько хорошо.

Начала ездить при первой возможности. В субботу, если нерабочая, обязательно, кроме этого в будни. Послушания всякие разные несу – по кухне, на уборке территории, на клиросе пою. Игуменья, матушка Вера, меня привечала. Интерес к клиросу в Христорождественском соборе стал ослабевать, одна мысль в голове – в монастырь съездить. Отпуск подходит, я к игуменье за благословением в монастыре пожить.

– А как же, – спрашивает, – клирос в Христорождественском? Настоятель не будет ругать меня.

– Там, – говорю, – без меня хватает людей.

Пожила месяц в монастыре, потом взяла месяц за свой счёт. И поняла, без монастыря не могу. Решила уволиться. Начальник, дядя родной, слушать не хочет, твердит: «Не отпущу, только чрез мой труп. У меня желающие на твоё место сразу найдутся. Хорошая работа, хорошая зарплата, не дури». Не знаю, что делать, дядя человек уважаемый. И тут на неделю уезжает, я к заместителю. Тот заявление подписывает и говорит, широко улыбаясь:

– Лена, желаю тебе счастливой семейной жизни. По своему опыту скажу: со временем понимаешь, семья – главное в жизни.

У меня лицо вытянулось, глаза по блюдцу, говорю:

– Какой такой семейной жизни?

Он улыбку спрятал:

– Мне сказали, ты замуж выходишь и переезжаешь с мужем в другой город.

– Я в монастырь ухожу.

Засмущался:

– Будем считать, по семейным обстоятельствам.

Хоть по каким, главное – заявление подписано, бегу в отдел кадров. Дома ни слова. Дядя долго мои документы держал, никого не брал на моё место, надеялся, вернусь.

В монастыре первые два месяца как на крыльях: радость – словом не выразить! Счастье! Никакой работы не чуралась, на все службы ходила. Конец мая, берёзы зеленью опушились, ветерок с Иртыша, рано утром выйдешь – хвали, душа моя, Господа! Сердце поёт! На траве роса сверкает, солнце поднимается, лететь хочется.

Потом начались искушения. Тяжко было. Старые монахини гнобили: ходи с молитвой в сердце, глаза в пол, не улыбайся, ты в монастыре, а не на дискотеке. Если я по жизни такая, как могу на раз переделаться.

Приезжает владыка… Я сама смиренница. Глаза в пол, молчу. Он в недоумении:

– Лена, что ты как истукан?

И говорит игуменье:

– Один нормальный человек был и того изуродовали.

Матушка Вера залепетала:

– Владыченька святый да мы ничего, она привыкает!

– Вижу, как привыкает!

А потом я постриг приняла.

Папа парализованный лежал. Из монастыря приехала, привезла ему крестик. Надела, он обрадовался. Говорить не мог. Что интересно, иногда речь возвращалась…

В тот раз захожу, а крестик на полу. У меня сердце похолодело:

– Папа, ты что – от креста отказываешься?

Он голову тянет от подушки. Поняла, просит надеть. Может, во сне сорвал.

Мы друг друга на сердечном уровне понимали. О постриге не сообщала ему. А тут речь вернулась к нему, говорит:

– Доченька, видел во сне твою свадьбу! Только почему-то платье у невесты чёрное. Почему ты в чёрном платье?

– Папа, я стала монахиней, приняла монашеский постриг.

Он посмотрел на меня и единственное, что сказал:

– Да.

Не знаю даже, одобрил или нет.

Приехала в Васисс. Вроде, на месяц-другой, клирос собрала, воскресную школу открыла. Батюшка Андрей, мол, не торопись, зимник будет, на Кулай съездим. Очень хотелось на Кулай. Думаю, ладно, в монастырь успеется. Взрослых мало ходило в церковь, а детки очень хорошие. Неизбалованные, кто-то из неблагополучных семей, все ребятишки славные.

Сентябрь прошёл, октябрь снегом отметился, в первых числах ноября капитально лёг. Папа умер десятого декабря 2004 года. Мне настолько плохо вечером сделалось. Не могу себе места найти. Разладилось во мне всё. Часов пять было. Прилягу, думаю, минут на пятнадцать, отдохну, потом встану на молитву. Прилегла, вдруг будто кто-то за руку взял, открываю глаза, папа передо мной. Пытаюсь крикнуть: папа, ты откуда? Он палец к губам своим приставил: «Тихо, доченька, не кричи, я умираю». «Папа, – говорю, – а как же я? Не умирай, я сейчас поеду к тебе!» – «Ты, доченька, не успеешь, ты только не кричи. Меня отпустили к тебе проститься». И руки крестом на груди, как на причастие, складывает и уходит.

Я поднялась с дивана, ничего понять не могу, в этот время заходит сосед и говорит:

– Твоя мама звонила.

У меня сердце оборвалось:

– Папа умер?

Пусть мне хоть что говорят, это он был в Васиссе. Я физически ощутила прикосновение его руки. Утром поехала в Омск. Батюшку Владимира позвала отпевать. Он зашёл, посмотрел на гроб, перекрестил:

– Мученика в роду имеете.

Монастырь

– Двадцать два года папа пролежал, – продолжала рассказывать о себе монахиня Евдокия. – Человек тихий, спокойный. Девятнадцать лет прожил после моих слов «в монастырь уйду, если папа жить будет».

Непередаваемые ощущения, когда постриг приняла. Во всё веришь без всяких подтекстов, принимаешь, как должно быть, и чудеса на каждом шагу. Господь укрепляет веру, помогает, будто посадили тебя на саночки и везут по жизни. Отец Иоанн идёт по дороге к воротам, меня увидел.