Однажды на Украине
- -
- 100%
- +
Владыка Пётр читает молитву, которая более года звучит в наших храмах за каждой литургией. В ней мы просим у Бога силою Его дать нам Победу. Просим помощи в одолении врагов, ополчившихся на нас, жаждущих в слепой извечной злобе погубить Россию: «Воины и вся защитники Отечества нашего в заповедех Твоих утверди, крепость духа им низпосли, от смерти, ран и пленения сохрани! Лишенныя крова и в изгнании сущия в домы введи, алчущия напитай, недугующия и страждущия укрепи и исцели, в смятении и печали сущим надежду благую и утешение подаждь! Всем же во дни сия убиенным и от ран и болезней скончавшимся прощение грехов даруй и блаженное упокоение сотвори!»
Меня поддерживают Женины одноклассники, их семьи. И вагнеровцы, с кем воевал Женя. Кирим приезжал в Лучегорск, навещал Наташу. Извинился, что не уберёг Женю. Вместе были в том роковом бою. Кирим дал себе слово встретиться с жёнами, матерями всех погибших товарищей. Уже объехал нескольких. Вежливый, предупредительный. Первый раз позвонил, спросил, всё ли у меня в порядке со здоровьем. Очень удивился, что я в семьдесят три года работаю. Говорю, буду работать, люблю школу, это моя жизнь. Коллектив у нас очень хороший, не тяжело работать. Единственное, проблемы со зрением, а надо у компьютера много сидеть. Онколог говорит: освобождайтесь от гаджетов, компьютеров. А как без них? В этом году уговорила директора, я учитель начальных классов, освободить от четвёртого класса, дать продлённую группу, это легче. Директор пошла навстречу.
Кирим сказал Наташе, что никак не может решиться на поездку ко мне, личную встречу. Я его пригласила, сказала – очень бы хотела поговорить с ним, он выносил Женю после боя.
Первым из Жениных однополчан ещё в апреле позвонил Саша, позывной Олимпус. Представился, сказал, что служил с Женей, хорошо его знает. Сейчас мы напуганы, кругом мошенники, могут хоть кем себя назвать, Саша в разговоре сказал такие вещи, которые может знать только тот, с кем Женя делился личным. Женьку называет братом. Все его так называют.
Олимпус хватил в жизни лиха. Детдомовец. В первом нашем разговоре сказал:
– Всю жизнь хотел кого-нибудь называть мамой, вы не будете против?
Я поначалу смутилась – ни да, ни нет. Он ровесник Женьке, сорок три года. По логике, если он говорит «мама», я должна сыном называть, но у меня один сын – Женька. Поначалу сердцем не приняла эту просьбу. Просто промолчала. Прошло время, сейчас называю его сынулей. Каждый день звонит, утром или вечером. Бывает – и утром, и вечером.
Психика расшатана. У них, у всех воевавших, посттравматический синдром. На него часто накатывает, видит во всём и во всех плохое. Пытаюсь переубедить, что хороших людей больше:
– Саша, ты не прав, не все такие.
Озлоблен. Вернулся с войны, никуда на работу не берут. Живёт в станице в Ростовской области.
– Выйду за ворота, – говорит с неприязнью, – парни наглые, пьяные болтаются без дела, там люди за них гибнут, Донбасс совсем рядом, а они молодые, сильные…
В первом нашем разговоре заявил:
– Не знаю, будете со мной разговаривать или нет, сразу скажу: у меня судимость, отбывал серьёзный срок, из зоны пошёл воевать.
– Ну и что, – говорю, – в жизни всё может случиться.
– Вы – второй человек в моей жизни, кто так отреагировал. Не удивился, что я зэк в прошлом. Женя тоже сказал: «Зато ты настоящий». Бывало, ругал меня, по делу ругал, не обижаюсь. Он был за справедливость всегда.
Саша благодарен Жене за эти слова: «Пусть сидел, зато ты настоящий!»
Тяжело ему, позавчера вечером позвонил:
– У меня желание сесть в машину, разогнаться, – у него машина, благо, сейчас в ремонте, – и уйти на тот свет к брату Жеке.
Говорю:
– Саша, это не выход. Жизнь лёгкой не бывает. Тебе досталось, как мало кому, столько испытал. Детства нормального не видел, рос без родителей, воевал. Остался живой после такой мясорубки, и теперь сесть за руль и врезаться в бетонную стену. Ты Женю зовёшь братом, меня мамой. А обо мне ты, сынок, подумал? Я потеряла Женю, ещё и тебя… Мы за полгода стали родными, ты меня очень поддерживаешь своими звонками, и опять я буду одна…
Мне кажется, он был выпивши. Хотя их порой трудно понять, почти все заикаются после контузии. Я ведь со многими общаюсь…
Это было ещё до гибели Жени – позвонили из Лучегорска, попросили навестить парня. Недалеко от моего дома госпиталь, парня туда привезли из Донбасса, оторвало взрывом руку. Несколько раз ходила к нему, деньги родители прислали, смартфон попросили купить. И меня затянуло. Его уже выписали, а я продолжала ходить, это стало потребностью. Пока с ним общалась, с другими познакомилась. Много ребят с Сахалина, Сибири, Дальнего Востока.
Каждую субботу, стало уже потребностью, иду. Суббота у меня выходной, и у них с десяти утра свободное время, рядом с госпиталем парк, выходят туда. В школе рассказала женщинам, тоже появились желающие. Не скажу – шефство. Напекла, например, одна пирогов и понесла. Они смущаются, начинают отнекиваться: нас хорошо кормят. Мы им ягоды летом носили, сначала клубнику, потом вишню. Они, как дети, радуются угощениям, нашим визитам. Для меня, конечно, они дети и внуки. Молоденькие – девятнадцать, двадцать лет. Безрукие, безногие выезжают на этих инвалидных колясках. Картина не для слабонервных. Человек сорок на колясках. Да молодые все… Начнут играть в футбол на инвалидных колясках. И азартно так, ну, дети и дети…
Кто без рук, их вывозят на прогулку.
В одно из первых моих посещений парень без ног говорит:
– Вы нас простите за наше уродство, беспомощность… Вот такие мы теперь.
И начал, по-русски говоря, ныть…
– Не виноваты вы не в чём, – говорю, – за что мне вас прощать.
Никогда не говорю о гибели Женьки, не козыряю этим. Тут не выдержала.
– Вы радуйтесь, что остались живы! Наоборот, вы счастливые, вернулись с войны живыми. У меня сынок лежит в земле. Погиб в Бахмуте! Все мы туда когда-нибудь уйдем. А пока цепляйтесь за жизнь, нельзя киснуть, Бог оставил вам жизнь, значит, живите за себя и за погибших парней. За моего сына…
И, вы знаете, они стали на меня по-другому смотреть, глаза заблестели. Я стала для них своей, ведь я тоже покалечена войной. Тяжело им, у многих в душе отчаяние. Редко приезжают родственники. Как-то прихожу, а женщина, возраста моей дочери, стоит и плачет-плачет. Подошла к ней, спрашиваю, что случилось.
– Я вот приехала, а сынок мой два дня назад умер…
Честно скажу, не было жалко её. За полгода она впервые удосужилась. Получилось, приехала к холодным ногам сына. Живёт в Новгороде. Рядом ведь. Не стала расспрашивать, почему полгода собиралась к раненому сыну. Люди с Камчатки, Сахалина приезжают. Парни быстрее выздоравливают, отогреваются рядом с родными. Мне парнишка один по секрету признался, без ноги он: «Тётя Лиля, мне медсестра одна очень нравится, и я ей». И счастливый. Видела потом эту медсестру, молоденькая девчонка, простенькая, а он светится, глядя на неё. Представляете, какая жизненная мотивация! Он безногий, покалеченный нужен кому-то. Само собой, осуждать легко, возможно, у матери умершего парня была очень уважительная причина. И всё одно, не могу понять: сын столько времени в госпитале, не могла найти хотя бы одного дня? С виду – обычная наша женщина. Конечно, ей было тяжело. Она ещё до конца не осознала случившееся, этот крест ей нести теперь до конца своих дней.
Не стала расспрашивать её, утешать, говорить, что сама смерть сына пережила…
После похорон Жени первый раз пошла в госпиталь пятнадцатого апреля, в день его рождения. Потом до летних каникул ходила пусть не каждую субботу, но часто. И дочь ко мне присоединяется по возможности. Я уже говорила, она в Кронштадте живёт, а работает в Питере. Бывает, кто-то из моих приятельниц присоединяется. Летом реже ходила, на месяц уезжала в Лучегорск, осенью почти каждую субботу иду в госпиталь… Он стал частью моей жизни…
А ещё хожу в Троицкий собор.
В своей проповеди после литургии владыка Пётр говорит о силе материнской молитвы на евангельском примере язычницы хананеянки, которая упросила Иисуса Христа исцелить жестоко бесновавшуюся дочь. Материнская любовь, самоотверженная вера в Господа, смирение перед Богом, сила прошения, когда всем сердцем, всей душой возносится молитва за своё чадо, неотступность оказали своё действие, дочь была исцелена. Счастливы дети, говорил владыка, которые постоянно находятся под покровом материнской молитвы. И ещё сказал: у каждого из нас, христиан, есть небесная заступница – Матерь Божия. Она слышит наши молитвы, неотступно просит своего Сына о прощении наших грехов и даровании Божией милости.
Не скажу, что изначально подтолкнуло Женю к вере. За год до войны стал постоянно ходить в церковь. Сначала один, потом с Наташей и Климом. Они не так часто, он – постоянно по воскресеньям. И в будние дни…
Я приехала в Лучегорск, обратила внимание на это. Он спросил:
– Мама, ты против?
Училась в пединституте, за крестик на шее могли исключить. В семье у нас ни одного верующего. Мужчины все военные, женщины – учителя. Всю жизнь была далека от Бога.
– Мне в церкви очень хорошо, – говорил Женя. – В душу приходит спокойствие. Могу всё взвесить, обдумать. Близких людей обрёл в храме. Батюшка наш, отец Сергий – сама любовь, внимание, уважение…
Женя старался помочь церкви. При мне забор покрасил. Свою краску принёс, кисти.
– Мама, ты бы знала, как это хорошо поработать во славу Божию. Всегда на таком подъёме делаю церковные дела.
За внука Захара теперь молюсь. Двадцать пять лет ему, два раза был в Сирии. Красивый парень, а стал, как дедушка, лысый. В тревоге живёт. На сторожевом корабле служит. За него теперь молимся – научилась, не могла раньше, а теперь молюсь. И за упокой души Жени. Недалеко от моего дома Троицкий собор. Утром иду на работу – зайду, свечи поставлю. И вечером после школы. Поплачу. Батюшка мне говорит, ты очень часто ходишь, достаточно одного раза в неделю. А мне хорошо в церкви, часть боли уходит, становится легче. Бог помогает моей душе.
Батюшка Сергий отпевал Женю. «Мой сын, моё духовное чадо», – говорил о Жене. Извещение о смерти я легко прочитала, сразу решила – явная ошибка, не Женька. Женя родился в 1980 году, в извещении стоял 1986-й. Женя воевал в Донецкой области, это я знала, в извещении Луганская область. Женя говорил, что у него в части есть однофамилец. Посчитала: путаница, сердце ничего не подсказало. Не кольнуло – это ведь Женя мой, сыночек.
В Лучегорске в военкомате нам выдали жетон его и крестик. Наташа на сорокалетие подарила Жене серебряный крестик и цепочку. Я попросила отдать мне жетон. Ничего, говорю, мне больше не надо, только жетон, который был на Жене. Мне с ним легче. Шнурок не очень аккуратно завязан, не перевязываю, как сын завязал, так и ношу, не снимая.
Этим и живу. Самое страшное, думала, с каждым днём будет легче, а оно – наоборот. Вечером накатывает… В школе забываешься, работы много, какая-то суета, домой заходишь, и такой ужас охватывает. Голова никакая, и впечатление, будто всё изнутри вырвали у тебя, осталась чёрная пустота. И тревога, не могу от неё избавиться. При дочке стараюсь держаться, а когда одна… На работе говорят: какая вы стойкая. А что, говорю, хотите, чтобы я свалилась и стонала? Не дождётесь…
Стала ненавидеть цветы, полное отторжение. Всегда любила. Первого сентября рук не хватало домой нести, заваливали букетами. День учителя – цветы обязательно, на Восьмое марта всегда дарят бывшие ученики и настоящие. Женька на день рождения дарил. Муж первые годы совместной жизни без всякого повода приходил с букетом. Сама отучила. Кокетничала, наверное, скажу:
– Не надо мне цветы, ученики вёдрами дарят, ещё и ты…
Он послушался. На Восьмое марта, в день рождения подарком отделается и всё. Один год так, второй. Я с претензией:
– Почему перестал дарить цветы? Разлюбил, что ли?
– Сама ругалась, – заворчал, – зачем трачусь, мол, без моих цветов ученики вёдрами дарят.
– Пусть один цветочек, но твой! Чисто по-женски – и не надо, и надо.
Муж умер двадцать лет назад. Не любил лечиться, вовремя не обратился к врачу, меня не послушался. Совершенно неожиданно стала вдовой…
Таких похорон, как Женькины, не видела. У меня папу, ветерана Великой Отечественной, так не хоронили. Дядя вообще был начальником Кронштадтской школы мичманов и прапорщиков. А Женю, невоенного человека, с такими почестями, да ещё наградили орденом Мужества. Митинг на центральной городской площади Лучегорска. Очень много народу собралось. Строй пограничников, офицеры Бикинской воинской части, откуда мобилизовали Женю. Мы сидим, перед нами цинковый гроб. С правой стороны от него небольшой столик для цветов, люди подходили-подходили к гробу с цветами, целая гора на столике выросла, подставили второй, третий… В основном кроваво-красные гвоздили. Мне Женькины боевые товарищи сказали, в луже крови умирал он, пока шёл бой, истёк кровью, а подобраться к нему, вытащить было невозможно. Смотрю на цветы, будто не они на столах, а кровь, и Женька мой там лежит.
После этого смотреть на цветы не могу. Первого сентября ученики идут с букетами, я в руки боюсь взять.
– Ребята, – прошу, – вон вазы, поставьте туда, пожалуйста.
После уроков пошла к девчонкам-гардеробщицам:
– Забирайте цветы, раздавайте – в библиотеку отнесите, в столовую, себе возьмите, кто хочет.
Ни одного цветочка домой не взяла. Для меня цветок – это часть страданий сына. Может, неправильно это, никому не говорила о нелюбви к цветам, вы первый. Но так и есть. Увижу цветок, и сразу картина перед глазами: мой сын умирает, истекая кровью…
Владыка освящает камень в основании церкви. Хмурое небо понемногу разъясняется, расчищает путь солнцу и Ангелу новой церкви, он занимает свой охранный пост в вышине. Невидимый, до скончания века будет стоять над храмом, над святым местом, которое являет нам пример силы материнской любви, материнской молитвы, заступничества Пречистой Богородицы.
Пресвятая Богородица, все святые, молите Бога о нашей Победе!
Командировка на войну
Данное повествование – результат разговора с бойцами спецподразделения. По условиям нашего сотрудничества не могу называть фамилий героев (да и не знаю), придумывать не хочу. Договорились: буду употреблять позывные… И те, пожалуй, изменю. Да, изменю. Все они полгода провели в зоне специальной военной операции. Каждый мог погибнуть, не один раз случалось на тоненького – или-или, но Бог миловал. Пули просвистели мимо, снаряд не разорвался, ракеты, им предназначенные, прилетели вовремя на встречу с моими героями, да те припозднились…
Первым собеседником был Игрок. В начале разговора попросил его провести экскурсию по базе спецподразделения. С готовностью согласился. Показал спортзал, тренажёрный зал, завёл в комнату с экипировкой – бронежилеты, щиты, каски, разгрузки… С помощью Игрока надел бронежилет. Тяжёлая штука, побегай-ка в ней, бегать не стал, снял бронежилет… Спецподразделение занимало первый этаж многоэтажного дома. Игрок, идя впереди, вёл по коридору от комнаты к комнате. Светлая футболка, серые спортивные брюки. Глядя на его фигуру, почему-то вспомнил Таманцева из романа Владимира Богомолова «В августе 44-го». Смершевца, контрразведчика, скорохвата, на счету которого были десятки задержанных немецких диверсантов, подготовленных в лучших разведшколах врага. Игрок с Таманцевым были одной комплекции, ничего лишнего в теле, узкие бёдра, тонкая талия, широкие плечи, внешне – не богатырь, но чувствовалась сила. И возраста примерно одного, до тридцати, когда опыт, скорость мышления, сила мышц – всё это вместе взятое наиболее продуктивно для воина-спецназовца. И все бойцы, точнее большинство, с кем довелось беседовать, были до тридцати и чуть больше, при этом не отличались гренадёрским телосложением. Игрок и его товарищи рассказывали мне, конечно же, далеко не всё, делились информацией дозированно, но вполне хватило и этого, чтобы рассказать о командировке спецподразделения в зону СВО.
Корректировщик
Эту задачу поставили на третий день, как прибыли на место. Элитный жилой дом-свечка, в один подъезд. Оперативники получили информацию: дом с началом операции брошен, жильцы сбежали, но на последнем этаже – по ночам свет. Предположительно – корректировщик-наводчик. На объект выдвинулись ближе к вечеру, установили периметр вокруг здания, группа бойцов пошла на зачистку.
Задача усложнялась тем, что в цокольном этаже в довоенную пору работало казино с отдельным входом. Приняли решение сначала зачистить цоколь, тем самым обезопасить тыл. Скорее всего, из казино имеется вход в дом, а значит, можно оставить за спиной врага. В казино бросились в глаза оборудованные лёжки и ряд мониторов, на которые выведены камеры наблюдения – лежи и следи за происходящим вне дома, а тебя с улицы не засечь. Надежда на то, что тревога ложная, ничего серьёзного, не оправдывалась, в доме, без сомнения, нечисто. Группа спустилась в подвал. Электричества не было, шли с фонарями. Как подтверждение, далеко не мирные жители обитали в здании – попалась растяжка. Двигались максимально аккуратно. Сняли ещё одну растяжку. Больше подозрительного в подвале не встретилось.
В жилой части дома на каждом этаже по три квартиры. Железные запертые двери, вскрывать пришлось каждую. Вскрыть не проблема – секундное дело, но что ждёт за порогом? Квартиры выглядели, будто хозяева уехали в отпуск, вот-вот вернутся. Жильцы не из бедных: шикарная красивая мебель, картины на стенах. Были квартиры в стадии отделки. В одной начали стелить керамическую плитку на полу кухни и бросили, в воздухе висел запах ремонта, строительных смесей… Две квартиры стояли с голыми стенами, здесь так и не начинали отделку. Одна, вторая, пятая квартира… Утомление пришло после третьего этажа. К напряжению добавлялась жара. Днём температура поднималась до сорока в тени, на солнце и того больше, к вечеру становилось легче, но незначительно. Когда ты в полной экипировке, в постоянном ожидании выстрелов… Но все квартиры выглядели безобидно – обычное жильё мирных граждан.
Как признавался Игрок, в последней квартире, считая, что будет такой же, привычно вскрыли дверь, и первое, что бросилось в глаза, – на них смотрела камера видеонаблюдения, Спартак сделал шаг за порог в прихожую, навстречу раздалось зудящее «пи-пи-пи» от видеокамеры. Игрок выстрелом погасил её, опасаясь датчика, реагирующего на движение… После операции Игрок признается Спартаку: «Услышав звук, подумал: откомандировались». «У меня самого ёкнуло, – прозвучало в ответ, – сейчас сработает мина». В прихожей на диванчике валялись два бронежилета натовского производства и короткий ствол – пистолет «форт».
Квартира трёхкомнатная, в каждую комнату вела дверь из коридора. Двери закрыты, за каждой могли ждать. «Сейчас бы щит», – не без тоски подумал Игрок. Основные средства защиты ещё лежали в контейнерах, щиты не успели достать…
Начали проверку комнат – одна, вторая… Везде чисто. На подоконнике кухни на треноге стояла подзорная труба, нацеленная на здание ВГА – временной городской администрации. Пункт наблюдения был идеальным. Через такую мощную трубу можно запросто считывать лица входящих-выходящих. Посетители администрации были под контролем. Скажем, вышла нужная персона, тут же об этом стало известно тем, кого она интересовала на тот или иной предмет. И весь жилой массив вокруг администрации, многоэтажные дома и частная застройка, прекрасно просматривался.
Средних размеров обеденный стол был приставлен к стене. На нём два бокала, печенье в керамической вазочке. По цвету жидкости в бокалах читалось – кофе. Игрок сунул палец в бокал. Сам он любил кофе с огня, мелкими глотками пил обжигающую губы, язык вкусную жидкость, так опустошал треть большой чашки, маленькие не любил, чуть остывший кофе, если была возможность, пил в рассидку, не спеша. Кофе, обнаруженный на столе, можно было пить в рассидку…
Или боевиков предупредили, что здание оцеплено, или, скорее, они услышали посторонние звуки. Осматривая кухню, Игрок обнаружил потайной ход. Дверцу в спешке не закрыли плотно, потому и бросилась в глаза. Была закамуфлирована под духовой шкаф, открываешь – а за ним вентиляционная шахта. В свете фонаря Игрок увидел вбитые в кирпичную стену скобы, служившие ступеньками. Игрок со Спартаком спустились по скобам до первого этажа. Внизу в стене зияла дыра, кирпичи выбиты, это был выход из вентиляционной шахты на улицу. Стена смотрела в сторону частного сектора, под ней густо росла сирень. Выбравшись из шахты, бойцы осмотрелись. Растяжку увидел Спартак, в свете фонаря блеснула проволока. Спешили беглецы, замаскируй тщательнее, можно было и не заметить сюрприз. Не исключено, растяжка была заготовлена заранее, оставалось только растянуть. Явно работали профессионалы.
Группа Игрока, закончив зачистку, встала в оцепление, в здание зашли оперативники.
– Слушай, а вы шкафы, диваны проверяли в квартире с потайным ходом? – спросит Игрока после операции оперативник.
– На всё не было времени, – ответит Игрок, – мы и в других квартирах только шкафы открывали, диваны, кровати нет.
Оперативник расскажет, что в квартире с потайным ходом, в спальне, под матрацем кровати лежали два автомата АК-74 с полным боекомплектом, с десяток гранат. Оперативнику было под сорок, раньше служил в спецназе, с горькой усмешкой скажет:
– Начни нацики, прежде чем нырнуть в потайной ход, воевать, могли и положить кого-то. Уберёг вас Бог…
Этот разговор состоится утром, а сразу после зачистки Игрок встанет в оцепление, его место будет напротив уличного кафе. Оно находилось на другой стороне неширокой улицы. Рядом с двухэтажным зданием несколько столиков под тентом. За одним сидели два крепких парня. Игрок пересёк улицу, его заинтересовал один из парней – он ел пиццу, запивая пивом из высокого бокала. Парень поднял голову от тарелки, их взгляды встретились. Лицо показалось знакомым, где-то видел, но где? Игрок повернулся спиной к кафе, в голове щёлкнуло – Боцман! Игрок просматривал соцсети, следил за украинскими пабликами. Среди одиозных националистов был Сергей Коротких по кличке Боцман. Парня, евшего пиццу под пиво, он видел на фото с Боцманом. Стояли в обнимку перед объективом, откровенно позируя. Бравые, уверенные в себе хлопцы.
Игрок подошёл к командиру, доложил об увиденном.
– Проверь, – коротко бросил тот.
Игрок позвал Спартака, но парней за столиком уже не было.
– Однако чухнули, – усмехнулся Спартак. – А ты молодец, вычислил.
– Мне надо было сразу…
Через десять минут начался обстрел. Один снаряд разорвался на площади перед кафе, второй угодил во двор казино. Игрок упал у забора, вжался в землю… Несколько взрывов один за другим раздались за домами. Первое, что пришло в голову – прилёт в их ПВД (пункт временной дислокации). Вернувшись на базу, они узнают: «хаймерсы» накрыли ПВД полка спецназа другого ведомства. Многоэтажное здание сложилось, погребая под стенами и бетонными перекрытиями бойцов. За первой волной последует после паузы вторая, накроет тех, кто приехал разбирать завалы, вытаскивать раненых и погибших.
Прилёт «хаймерсов»
Спецподразделение Игрока прибыло на место командировки во второй половине лета. Типичный южный украинский город. В мирное время, в сезон, он был полон отдыхающих. Рядом – Чёрное море, Днепровский лиман. Каждый день поезда привозили сотни праздно настроенных граждан. Жизнь изменилась с началом войны. Городу поначалу повезло, сдали без уличных боёв. Никаких разрушений. В первые месяцы с приходом России он жил мирной жизнью, создавались рабочие места, завозились в нужном количестве продукты, горючее, работали магазины. Рынки были забиты всякой всячиной. Овощи, фрукты, молочка из-под домашней коровки, мясные ряды со свежайшим товаром на любой вкус, прилавки с рыбой – морская, речная. Игроку пришлась по вкусу местная брынза. Сибиряки шалели от обилия фруктов, которые росли на каждом шагу, можно на рынок не ходить.
А ещё город поразил обилием фашистской символики – свастики во всех видах. Она хвастливо кричала со всех сторон: смотрите на меня, я снова на Украине. Могла быть гранёно точной, по трафарету выведенной, попадалась нарисованная нетвёрдой детской рукой. Свастика красовалась на стенах домов, заборах, деревьях. В то же время встречались здания, административные и жилые, с серпом и молотом на фронтоне – это осталось от Советского Союза. За более чем тридцать лет со времён СССР ничего в городе социально значимого не построили, новое государство не вкладывалось в его развитие, свастику нарисовать было проще.
Идиллия в городе не входила в планы Киева. Целенаправленно бомбили Антоновский мост через Днепр, стремясь отрезать этот путь из России, нарушить логистику снабжения города гуманитаркой, сильно доставалось от арты жилым кварталам. Киев чётко следовал политике держать мирное население в страхе.