Попутчица Пречистой

Муренсинька

Владыке в то время пошёл восьмой десяток, выглядел бодро, но как оказалось, жизни ему оставалось совсем ничего оставалось. Муж Екатерины, совершенно далёкий от церкви, владыку уважал, как же – из настоящих фронтовиков, получил тяжелое ранение, инвалид. Но не лез с разговорами. Василий Иванович имел за собой грех, был из выпивающих. Однако в день прихода владыки – не позволял себе. Если друзья-товарищи предлагали, отказывался. Об истинной причине, почему компанию не поддерживает, не распространялся. Придумывал какую-нибудь отговорку. Конечно, жена Екатерина наказывала, но не только это. Мало ли что жена, если её слушать, вообще запах вина забудешь. В присутствии владыки и от курения воздерживался.

Василий Иванович плохо представлял, что такое епископ, но раз их всего несколько десятков в стране, значит, звание особенное. Сродни генералу, а то и маршалу. Любил читать письма владыки, во-первых, тот обращался к нему – «боголюбивейший», это раз, а два – всегда на первом месте в письме стоял «Василий Иванович», лишь следом шла «Екатерина Тихоновна».

– Вот видишь, – говорил Екатерине, – кто в доме хозяин!

– Это так в церкви положено, – не очень соглашалась Екатерина, – апостольское правило, на причастие первыми мужчины подходят, к кресту после проповеди. Так положено.

– А значит что? Значит – мужчина главный!

– Вам бы только главными быть.

Владыка как монах держал пост в понедельник, Екатерина в ожидании дорогих гостей старалась приготовить постное повкуснее. Брала рецепты у Елизаветы, та была мастерицей. И Любовь Васильевну расспрашивала, она знала много постных блюд.

Екатерина крайне удивилась в один из первых своих визитов в дом к владыке, когда шила подрясник, удивилась его обращению с кошкой. Самой что и на есть обыкновенной кошкой. Это было отношение старшего брата к младшей беззащитной сестрёнке, нуждающейся в постоянной опеке. С владыки слетала присущая ему сдержанность, преображался, светлел лицом, называл кошку ласковыми именами. Столько тепла появлялось в голосе, нежности. Екатерина выросла среди скотины. В двадцать с небольшим уехала из Новопокровки в Омск. А до этого всё время имела дело со скотиной. Родители держали корову, свиней, овец, конечно, курей. Наособицу стояла в этом перечне корова, как же – кормилица. Её, прежде всего, обихаживали хозяева – вовремя подоить, сена дать, в стайке убрать. Катя девчонкой-несмышлёнышем бежала за матерью, когда та брала подойник и направлялась к корове. Хотелось вот так же ласково разговаривать с Мартой, как делала мама, гладить по рыжей шее. Говорить: «Марта хорошая, Марта послушная». А потом садиться на низенькую табуреточку, ставить подойник… Какая радость, когда белые, туго свитые струи наперегонки устремятся в подойник, со звоном ударят о дно, следом за ними летят другие, вот уже дно закрыто, струи бьют в молоко, вспенивают его. Марта стоит смирно. Хвост мама предварительно привязывала верёвочкой к ноге коровы, иначе могла мотануть им, хлестнуть по лицу хозяйке.

– Мама, когда мне разрешишь доить? – спрашивала Катя.

– Подрасти, моя помощница, куда ты денешься, ещё надоест.

– Мне не надоест! – уверяла Катя.

Белые струйки вонзались в молоко. Катя завороженно смотрела за происходящим. Ещё недавно пустой и звонкий подойник наполнялся на глазах.

– Выйдешь замуж, будет своя коровка!

– Не пойду замуж, хочу Марту доить!

Мама поднималась с табуреточки, брала тяжелый подойник.

– Марта у нас умница, – ласково говорила, – видишь, сколько молока дала. Сейчас мы ей сена бросим. Молоко где у коровки, знаешь?

– Знаю-знаю, – весело смеялась Катя, – на язычке!

К корове относились бережно. А уж к новорождённому телку или тёлочке вдвойне. Ранней весной, когда он появлялся на свет, ещё стояли морозы, беспомощного, еле стоящего на ножках забирали в дом, поили молоком. С овцами обращались проще. Что с них глупых брать. Кошка была необходимым атрибутом в доме, иначе мыши покоя не дадут. Никто из взрослых не ахал, не охал над кошками. Могли и пнуть, окажись не вовремя под ногами. Носом запросто натыкать за провинность, тряпкой отхлестать, если попадалась на воровстве – со стола утащит, другую шкоду учинит. Котят чаще топили. Кто и мог возиться с котятами, кошкой – дети. Взрослые никогда не проявляли сантиментов.

Совсем другое – владыка. Неподдельная любовь. С такой нежностью обращался к кошке, с такой сердечностью. Поначалу это озадачивало Екатерину, потом привыкла.

Однажды владыка выделил котёнка Екатерине. Договорились заранее, у владыки жила в доме кошка Медведка. Родила в очередной раз котят, всех раздали, последнего Любовь Васильевна привезла в корзинке в один из понедельников. Владыка приболел в тот день, «в баньку» не поехал, но написал письмо следующего содержания:

«Боголюбивейшие Василий Иванович, Екатерина Тихоновна! С любовью примите нашу воспитанницу и храните ее как зеницу ока. Как я вам прежде писал, и теперь повторяю, велико превосходство человека над остальными тварями. Но это превосходство не только не освобождает человека от обязанности относиться к животным с милосердием, жалением, но даже обязывает нас к такому отношению. Немилосердие к животному умаляет наше превосходство над ними и препятствует нам иметь те же чувствования, то же настроение, что и во Христе. Жаление животных служит средством для душевного совершенствования человека. От великой и сильной жалости, объемлющей сердце, и от великого страдания сжимается сердце человека и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого-либо вреда и малой печали, претерпеваемых тварью. В житиях пустынников и аскетов мы найдем немало примеров такого милующего отношения не только к прирученным животным, но и к диким тварям, которых укрощали своей добротой эти земные ангелы и небесные человеки. Такое чувство любви к твари имеет несомненную связь с любовью к Богу, как Истинному Хозяину живых Тварей. На разумном лежат и положительные обязанности по отношению к неразумным. Человек должен заботиться о чистоте, об удобстве помещения животных, об их здоровье, лечить их болезни, кормить их досыта, уменьшать их страдания при болезнях. Эти обязанности настолько важны, что несоблюдение их служит признаком нравственной распущенности, нечестия. Премудрый сказал: “Праведный печется о жизни скота своего, сердце же нечестивых жестоко”. Твёрдо помните, что наш Искупитель и Господь Иисус Христос искупил вместе с человеком всю тварь поднебесную, что наше Евангелие есть Евангелие всей твари. Жалеть и судить невольных соучастников нашего рабства тлению значит проповедовать Евангелие всей твари. “Блажен иже скоти милует”».

До евангельских высот поднялся владыка в этом письме-проповеди о Божиих тварях.

Кошечка, подаренная Екатерина звалась Мурочкой, владыка звал её исключительно Муренсинька. Ни одного письма к Бороденко он не заканчивал без поклона кошке. Примерно такого содержания: «Дорогой Муренсиньке кланяемся, здоровья, счастья желаем. Медведка – мама твоя – и я». И это делал совсем не сентиментальный пастырь, а более чем бескомпромиссный в принципиальных вопросах владыка, твёрдый, суровый, несговорчивый. Не зря был не угоден властям, которые всё сделали, дабы отправить в молодом для архиерея возрасте на покой. Слишком держался независимо, слишком ревностно окормлял паству своей епархии. Снова упрятать владыку в тюрьму, как сделали это в тридцатые годы, не упрятали, но и терпеть не захотели.

Надо сказать, к духовным чадам в принципиальных вопросах владыка тоже относился со всей строгостью, если те делали себе послабление в сторону мирского. Был случай, Екатерина взялась шить иеродиакону подрясник в Успенский пост. Делать это могла урывками, по вечерам, днём работала. Обещанный иеродиакону срок подходит, а она ещё не бралась за работу. То одно отвлекало, то другое. Кроме того причаститься надо было в пост. Успение выпадало на рабочий день, четверг, в сам праздник не получалось принять святых Христовых Таин. Оставались суббота и воскресенье перед Успением. А тут подрясник. Как всё успеть? Села за шитьё в пятницу вечером, в субботу до поздней ночи шила (ни на литургию, ни на всенощную не пошла) и в воскресенье на литургии не была, оверлок сломался, вручную швы обмётывала. Как результат, к причастию не ходила.

Владыка Венедикт узнал об этом факте и сразу сел за письмо духовному чаду. Выдержал послание в самом строгом тоне. Екатерина всегда ждала писем владыки, чаще всего это были поздравления к церковным праздникам. Всякий раз послания доставляли огромную радость. И потом до самой смерти она будет бережно хранить эти небольшие листочки, исписанные чётким убористым почерком. Каждая буковка читалась, каждая красиво выписана. Перечитывая слышала голос владыки.

– Владыка, вы так красиво пишите, – скажет однажды.

– Я гимназию с золотой медалью окончил, – улыбаясь, ответит он. – Учили нас хорошо.

То письмо в Успенский пост достала из почтового ящика, распечатала конверт, и обдало холодом. Письмо предназначалось только ей. Обращался владыка сугубо официально никаких «боголюбивейших». «Екатерина Тихоновна! – прочитала она и сразу навернулись слёзы. За первой строкой следовало: – Меня удивил Ваш последний поступок. В субботу Вы должны были причаститься Святых Тела и Крови Христовых, быть причастницей Святых Таин Христовых. А это для истинной христианки должно быть всегда важнее и драгоценнее всего земного, должно быть всегда на первом месте. Между тем Вы пренебрегли этим величайшим Таинством, и в угоду какому-то иеродиакону, предпочли Христу работу земную, сшить этому иеродиакону подрясник в первую очередь, а Христос-де подождет, чтобы приступить к Нему с исповедью и причащением Его Святых Таин. И после этого смеете себя называть христианкой?! Не страшитесь грозного Судию Христа, который вот таким неверным Его последователям, скажет на Страшном Суде: Я не знаю Вас, идите от Меня проклятые в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его. Убойтесь сего приговора и если Вы, действительно, христианка, то, прежде всего и всех угождайте Господу, а никому из людей, хотя бы и священный сан носящих. Думаю, что больше такого предпочтения людей Христу Вы не повторите. А в этом грехе покайтесь немедленно чрез духовника Господу Богу».

При первой возможности Екатерина исповедалась и покаялась.

И вот этот строгий епископ вдруг с бесконечной любовью обращается с кошкой. Он помнил день рождения Муренсиньки, поздравил её следующим письмом: «Дорогая Муренсинька! 26 июля исполняется один год (первая годовщина) со дня твоего рождения. Твоя мама – Медведка и я сердечно поздравляем тебя с днём твоего рождения и от души желаем тебе крепкого здоровья, счастливой, радостной жизни на многие годы, твоих хозяев поздравляем с новорожденной. Веруем и уповаем, что хозяйка сварит тебе хека и иное приятное для тебя угощение, а хозяин за твое здоровье и благополучие поднимет заветную чарочку и выпьет с криками: Ура! Будь здорова. Кланяемся твоим хозяевам.

Твоя мама Медведка и искренний друг».

Это было именно письмо-поздравление кошке, хозяевам ничего в нём не приписано, лишь призыв подобающе отметить столь знаменательный для кошки день.

Муренсинька не была паинькой. Любила забираться на шкафы, гулять по верхотуре, как по бульвару. И вообще, относилась к высокогорным кошкам. Взлетела по ковру под самый потолок и прыгала оттуда на кровать, круша подушки, сбивая покрывало. А в юной поре смертельным номером (не столько для кошки, сколько для Екатерины) было катание на тюлевых занавесках. Закончилось это пристрастие тем, что однажды под весом четвероногой циркачки гардина обрушилась, ударила трюкачку по голове. После чего Муреньсинька исключила сей номер из репертуара.

Ничего не стоило ей заскочить на стол, если там было мясо или рыба. Пост Муреньсинька не соблюдала.

– Если бы не владыка, – грозилась всякий раз Екатерина, – ты бы у меня искала пятый угол!

Владыка, приходя, обязательно спрашивал:

– Ну что, Муренсинька, хозяева тебя не обижают?

– Её обидишь! – говорил Василий Иванович.

Муренсинька любила приходы владыки, бежала к нему в прихожую, тёрлась о ногу, а потом не слазила с колен.

– Вот так вот, – деланно обижалась Екатерина, – я её кормлю, а она от вас не отходит.

Накануне другого сверхважного события в жизни кошки – годовщины обретения нового жилища, владыка прислал следующее письмо: «Дорогая Муренсинька! 12/XI исполняется один год, первая годовщина, твоего жительства на проспекте Мира, 23В, кв. 56 у благочестивых супругов Бороденко. Поздравляем тебя я и твоя мама Медведка с сим твоим юбилеем и сердечно тебе желаем много лет жить в добром здоровье, мирно и спокойно, наслаждаясь любовию и расположением к тебе твоих хозяев. Будь здорова и счастлива. Любящие тебя Мама Медведка и искренний друг. Хозяевам твоим кланяемся. Надеемся, что хозяин в день твоего юбилея – 12 /XI поднимет за твое здоровье чарку, а хозяйка угостит вкусной рыбкой».

– Иди слушай, – позвала кошку Екатерина и зачитала письмо. – Поняла?

– Про хек точно поняла! – живо отреагировал Василий Иванович, видишь хвостом завиляла. – А про чарочку я понял! Наливай, мать! Сам владыка распорядился, ничего не попишешь!

– Тебе-то, конечно, только и надо что чарочка! – с неудовольствием бросила Екатерина.

– А я что? Владыка пишет!

Екатерина не зря остро реагировала на «чарочку». Василий Иванович страдал русской болезнью – выпивал. Мириться с этим Екатерина не хотела ни в тридцать лет, ни в сорок, ни в шестьдесят. Гневалась, ругалась, скандалы закатывала.