Традиции сентиментализма в творчестве Л.Н. Толстого

Установление сходства-различия для определения специфики каждого уровня становится необходимым. Во всех культурах, тяготеющих к жестокой каноничности (типа культуры европейского средневековья), различение идет по линии «правильное – неправильное». Жанровые различия воспринимаются вне знаковой ситуации «обозначаемое – обозначающее», ибо покоятся на идее «естественных» атрибутов каждого жанра, спор «номиналистов» и «реалистов» не находит еще завершения. Выдвинутая Гердером идея плюрализма и равенства культур существенно изменила ситуацию. Дихотомическое разделение уже не является полярно-оценочным (Шиллер о поэзии «наивной» и «сентиментальной»). Диаду «классическое – романтическое» искусство уже романтикам приходится превращать в триаду (Шлегель). В 1840-е годы в России появляется термин реализм. В середине XIX века Я. Брукхард и Ж. Мишле описывают культуру Pенессанса. В 1880-е годы Велифлин распространяет известный ранее термин «барокко» на литературу. В начале ХХ в. Ван Тигем вводит термин «предромантизм»15. Начиная с манифестов романтиков, литературная критика стала провозглашать все новые и новые течения: натурализм, символизм, имажинизм, акмеизм. Ученые отнюдь не спешили сразу же всерьез принимать любое громогласное заявление о новом направлении. Если бы возникали новые объекты и им наука давала бы новые названия, то в конце концов ничего страшного от роста словаря не было бы. Но обращает на себя внимание даже способ образования новых терминов – «Предвозрождение», «Постклассицизм». Исходная классификация встречается с затруднениями: возникает «спорная территория». Традиционная схема смены направления выглядит так: Ренессанс – барокко – классицизм – романтизм – реализм (сентиментализм – факультативен). Введение в схему «предромантизма» означало, что наблюдаются явления, уже не «вмещающиеся» в классицизм, но и не «дозревшие» до романтизма. Наличие же термина «сентиментализм» порождает тяжелую конкуренцию с «предромантизмом». П.Н. Берков стремился определить специфику художественного творчества вышедших из лона классицизма писателей, сочувственно воспринимающих идеи Просвещения: «Литературно-стилистическое выражение четвертого периода русского Просвещения суммарно можно было бы назвать “постклассицизмом”; здесь мы встречаем и элементы сентиментализма и классицизма, и перерастание классицизма в реализм, и черты предромантизма. Было бы однако ошибкой прямолинейно назвать это многообразие стилистических исканий каким-либо термином, например сентиментализмом, реализмом или предромантизмом. Это сильно обеднило бы наше представление о художественной, эстетической жизни последней трети XVIII в.»16. Появился третий участник событий в искусстве между эпохой классицизма и романтизма. Применительно к этому же периоду Карел Крейчи считать допустимым назвать такой стилевой набор: «рококо – модернизированный вариант классицизма, «бидермайерштиль», т.е. бюргерский, очень сентиментальный, с элементами реализма, руссоизма, гесснеризм, юнгианство, вертерианство, оссианизм, гердеризм». Возникает проблема «спорных территорий». Приходится признать, что в одно и тоже время могут сосуществовать несколько литературных направлений, и даже тот факт, что один и тот же писатель может сочетать в своем творчестве черты разных литературных стилей (эволюция Карамзина от «Бедной Лизы» к «Истории государства Российского», что соответствует переходу от сентиментализма к предромантизму; путь Пушкина от романтизма к реализму). Затяжные дискуссии ведутся о том, романтическими или реалистическими являются «Полтава» Пушкина, «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя, «Герой нашего времени» Лермонтова. В 1930-1940-е годы полноценными считались лишь реалистические произведения, защита шедевров, созданных классицистами, сентименталистами или романтиками, осуществлялась так, что в них находили реалистические элементы. В настоящее время большинство ученых считают, что любое произведение художественно многослойно. Если художественный мир упорядочен, то небезнадежны попытки установить истоки порядка. Важную роль играют понятия «стиль» и «метод». В некотором смысле поэтика их (стиль и метод) объединяет: она описывает образ и показывает механизм его возникновения в литературе. Чем сильнее литературный канон, тем яснее конструкции поэтики (именно исследование фольклора, мифа и древних религиозных литератур поэтика достигла больших успехов).

В русской литературе XVIII в. классицизм, как стиль, был достаточно определенным. Фактически Сумароков в «Эпистоле о стихотворстве» предложил жанровый канон, а теория «трех штилей» Ломоносова давала ключ к отбору слова. С сентиментализмом положение сложнее. Карамзин и его единомышленники входили в литературу без особого шума, избегали обличительной полемики, руководств по созданию художественных текстов не издавали, и культивировали культ легкого и изящного обращения со словом. У сентименталистов не теоретические трактаты расчищали путь поэзии и прозе, а «безделки» намекали на то, как можно «чувствительно» и приятно писать. В языковой реформе Карамзина лингвистика и поэтика достигла многого. Воздействие этой реформы перешагнуло границы литературы и границы жизни сентименталистов. Они резко продвинули языковую культуру нации, подготовив деятельность Пушкина и его последователей. Сентименталисты также сохранили свой языковой стиль, хотя исторически выступал как стадия упрощения языка(по сравнению с «высоким штилем»). Анализ поэтического стиля сентименталистов, представлен в книге Г.А. Гуковского «Очерки русской литературы XVIII века». В этом труде исследователь показал, как создавался семантический сдвиг в поэтическом слове, породивший зыбкость и тонкость выражения, позволяющий поэту выразить свой индивидуальный взгляд на мир, преодолеть жанровую объектность, внеличностный характер изображения, присущий поэзии классицизма. Впоследствии Гуковский свой метод анализа углубил в книге «Пушкин и русские романтики». Выяснилось, что теория поэтической речи, построенная на оппозиции «субъект-объект», обладает более широким кругом приложения. Она применима и к романтизму. Анализ Гуковского позволяет выявить специфику построения поэтической речи сентиментализма в соотношении с классицизмом, но не дает основания для дифференциации сентиментализма и романтизма. Важные наблюдения о сентиментально-патетическом слове и о романе воспитания мы найдем в трудах М.М. Бахтина, в них выделена структурная подоснова сентиментального мира идиллии. Е.Н. Купреянова и Н.Д. Кочеткова в своих работах проанализировали жанровые характеристики сентиментальных повестей. Ю.М. Лотман дал описание функции путешественника в «Письмах русского путешественника» Карамзина.

Едва ли можно утверждать, что существует цельное органическое описание поэтики сентиментальной литературы. Можем говорить об известном наборе сентиментальных «маркеров», сентиментальных «меток», параметров, но в систему они все еще не выстроены. Из-за этого конечно, затрудняется «диагностика» сентиментальных элементов структуре более поздних литературных произведений. Такое состояние связано с общим подходом к русскому сентиментализм, господствующий в науке.

Русская культура отрефлексировала сентиментализм как литературное явление только в начале XIX века, определенная группа писателей была признана как единая школа (карамзинское направление). Граница школы была обозначена полемикой «славянороссов» с «галлороссами», навязали ее Шишков и его союзники. Но к этому времени Карамзин отходил от своих прежних идейных позиций и художественных принципов, пережив в 1790-е годы глубокий мировоззренческий кризис. Карамзинисты лишились своего вождя, а полемика по поводу «Липецких вод» Шаховского и создание «карамзинского» Арзамаса относится к тому времени, когда сентиментализм окончательно перестал восприниматься как новое слово. Ему уже пели отходную не только «архаисты»-новаторы, но и поклонники Карамзина. В начале 1820-х годов Пушкин отверг стилистику карамзинской прозы. Но сентиментализм еще не исчез, П.И. Шаликов еще только готовился издавать «Дамский журнал», который будет выходить в 1823-1833 гг. В середине 1830-х годов Белинский, проходящий школу немецкой романтической эстетики и философии Гегеля, выделил карамзинский период как важный этап развития национального духа и призвал Пушкина на литеpатуную арену. Во второй статье цикла «Сочинения Aлександра Пушкина» Белинский писал: «Карамзиным началась новая эпоха русской литературы… Карамзин ввел русскую литературу в сферу новых идей – и преобразование языка было уже необходимым следствием этого дела… Карамзин первый на Руси заменил мертвый язык книги живым языком общества… Карамзин первый на Руси начал писать повести, которые заинтересовали общество… Чуждые творчества, они они все же не чуждые таланта, ума, одушевления, чувства и в них, как в зеркале, верно отражается жизнь сердца, как ее понимали, как она существовала для людей того времени… Карамзин был первый на Руси образованный литератор, а первым образованным литератором он сделался потому, что научился у французов мыслить и чувствовать, как следует образованному человеку. “Письма русского путешественника”, в которых о живо и увлекательно рассказал о своем знакомстве с Европою, легко и приятно познакомили с этою Европою русское общество. В этом отношении “Письма русского путешественника” – произведение великое, несмотря на всю поверхностность и мелкость их содержания… В своем “Московском журнале”, а потом в “Вестнике Европы” Карамзин первым дал публике истинно журнальное чтение… без Карамзина мы не знали бы истории своего отечества, ибо не имели бы возможности смотреть на нее критически… Есть два рода деятелей на всяком поприще: одни своими делами творят новую эпоху, действуют на будущее; другие действуют в настоящем и для настоящего… Первые, если они действуют на литературном поприще, завещают потомству творения вечные, неумирающие; вторые – пишут для своих современников, и их произведения для будущих поколений получают уже не безусловное, но только историческое значение, как памятника известной эпохи… весь период от Карамзина до Пушкина следует называть карамзинским… Озеров был результатом направления, данного русской литературе Карамзиным. В трагедиях Озерова преобладающий элемент – сентиментальность» (Белинский, VII, 132-140). Насколько глубоко и проницательно проанализировал критик деятельность Карамзина. Если обратить внимание на выделенные им аспекты и направления карамзинской деятельности, то эта статья Белинского представляет собой текст-основу, на которой можно писать о сентиментализме в учебниках, справочниках и энциклопедиях до сих пор. Белинский подробно и широко обозначил семантическую зону сентиментализма и указал на ее доминирующий элемент – «сентиментальность».

Время появления самого термина «сентиментализм» в русском литературоведении точно до сих пор не установлено. Слово «sentimental» пришло в Англию в 1740-е годы как заимствование из французского. Оно обрело значение «чувствительности» в сентиментальном смысле (тонкость, чувств, отзывчивость, способность к эмпатии и т.д.) после выхода «Сентиментального путешествия» Стерна – т.е. в 1760-е годы, определив семантику от французского слова sentimental. Двуязычие, распространенное в среде русского дворянства, обеспечивало эквивалентность значений слов «sentimental» – «чувствительный», особенно если учесть, что Стерна чаще всего читали во французских переводах. Русские же переводы Стерна уже содержали слово «сентиментальный». Так этот термин не стал заметным, выдающимся фактом.

Первым крупные исследования сентиментализма относятся к концу XIX – началу ХХ века. Стали издаваться труды трех выдающихся филологов: «Карамзин – автор “Писем русского путешественника”» и «Очерки из истории русского романа» В.В. Сиповского; «В.А. Жуковский. Поэзия чувств и сердечного воображения» А.Н. Веселовского и «Ж.Ж. Руссо и литературное движение конца XVIII – начала XIX века» М.Н. Розанова. Эти исследователи оценили становление сентиментализма в европейской культуре как цивилизаторский процесс, обеспечивающий рост гуманности в обществе, обогащающий внутреннюю жизнь личности.

После 1917 г. изучение сентиментализма велось уже на ином культурно-психологическом фоне. Шкала престижа культурных течений прошлого была изменена. В классицизме удовлетворяло гражданское и государственное начало, в романтизме – возвышенность выдающихся личностей, от сентиментализма веяло мещанскими радостями в замкнутом, отгороженном от мира гигантских строек уголком. В условиях существования «литературных фронтов» миролюбивый и сострадательный сентиментализм был обречен: он нес на себе печать «неполноценности».

Самым важным сдвигом в интерпретации русского сентиментализма можно считать изменение в трактовке его связей с европейским Просвещением. Просветительская природа искусства XVIII векa все реже и реже приравнивается к политическому радикализму. Нельзя утверждать, что выделены какие-то новые параметры в просветительской концепцию. Но изменился «вес» параметров. Революционные идеи просветителей перестали выдвигаться как мировоззренческая полноценность социальной и политической позиции интеллектуалов XVIII в. Защита достоинства личности, ее внесословной ценности, права на счастье, трезвая оценка сословных привилегий и спокойное отношение к метаморфозам политической жизни Европы 1790-1812 гг. – все это стало восприниматься научным сообществом как весьма позитивные черты мировоззрения Карамзина – самого влиятельного сентименталиста. Начатое в конце 1950-х годов исследования творчества Карамзина (Ю.М. Лотманом, Г.П. Макогоненко, П.Н. Берковым) с большой обоснованностью утвердили взгляд на Карамзина как на мыслителя европейского масштаба, как на идеолога, философия которого тесно связана с европейским Просвещением. Менялась и концепция русского масонства, которое не рассматривалось как течение, враждебное Просвещению и сентиментализму, что снимало оттенок подозрительного отношения к связи молодого Карамзина с масонами, позволяло более объективно оценить масонские традиции в дальнейшей деятельности Карамзина (идеал общественного служения, работа на просвещение общества и т.д.). Реабилитация мировоззрения Карамзина, утверждение значимости его творчества и творчества И.И. Дмитриева не могли восстановить престиж сентиментализма как художественного направления. В начале XIX века Дмитриев отошел от литературы, а Карамзин занялся историческими трудами. Эстетический же аспект «карамзинского направления» был разработан значительно меньше. Старая традиция видела в сентиментализме на XIX века умирающее литературное течение. Учение просветителей XVIII века в России XIX века модифицировалось, утратив свой политический радикализм. Началась разработка проблем историзма и национального самосознания без сильного привязывания к априорной просветительской доктрине. Классическое Просвещение в чистом виде в эпоху наполеоновских войн перестало быть последним словом в науке об обществе и человеке. Поэтому нахождение «просветительских корней» в карамзинском творчестве восстанавливало идейную «полноценность» только в период издания «Московского журнала» и создания «Писем русского путешественника». Но при всем том возникало новое осложнение: чем больше достоинств находили в творчестве Карамзина, тем шире становилась пропасть между ним и писателями «карамзинской школы». Когда Карамзин писал «чувствительные» повести, можно было говорить о достижении русского сентиментализма, воплотившихся в карамзинской прозе. В XIX веке реальной литературной продукцией сентименталистов оказалась лишь поэзия и проза Шаликова, Брусилова, Панкратия Сумарокова.

Тщательное исследование поздней прозы «карамзинистов» кардинально ничего не изменило. Вскоре писатели создавали новые тексты, а не переписывали старые слово в слово, всюду видны какие-то изменения. Появляется новый поворот темы, усложнение, непривычная ранее огласовка мотива, некоторое расширение круга реалий, установление нюансов. В повести Н. Брусилова «История бедной Марьи» присутствуют традиционные атрибуты пастушеской любви, но нет абсолютно реальных черт ни крестьянского, купеческого быта, хотя известно, что героиня – дочь богатого откупщика, возлюбленной – «бедный поселянин» Милон, а его соперник – богатый купец Эраст. О Милоне известно только, что он «добрый, нежный, чувствительный»: вопреки всякой вероятности он оказывается грамотным и вырезает на дереве надпись о признании любви. О Марье говорится, что она с младенчества «носила в душе своей какую-то печать меланхолии». Развязка имеет мелодраматический характер: «бледный, отчаянный» Милон подошел к Марье только что обвенчавшейся с Эрастом, «взглянул на нее страстно и пронзил сердце свое кинжалом». В повести не дается никакого анализа психологии героев, не показана эволюция их переживаний. Однако герой Брусилов интересен тем, что он совмещает в себе черты идиллического пастуха и романтического героя»17. Повесть Брусилова была опубликована в 1805 г. В 1772 г. появился роман Гете «Страдание юного Вертера», ставший уже известным в России в 1780-е годы – вначале во французских переводах, затем в переводе Виноградова. «Чувствительный» герой романа, нам известно, заканчивает жизнь самоубийством. «Прекрасная душой и телом» героиня «Бедной Лизы» Карамзина также соединила «чувствительность» с решительностью Вертера, она утопилась. Повесть была опубликована в 1792 г. В «Письмах русского путешественника», изданных в 1791-1891 гг., помимо воспоминаний о «Вертере» повествуется не один раз о чувствительных самоубийцах (о Биндере, который «ненавидел свое состояние и в самом деле был выше его как разумом, так и нежным чувством», поэтому застрелился). В 1795 г. Карамзин издал «Сиерру-Морену» – повесть, в которой рассказывается, как Эльвира, полагая, что ее возлюбленный Алонзо погиб, согласилась выйти замуж за другого. Алонзо закололся на глазах у «вероломной». Видеть новацию Брусилова можно лишь в зоне примитивной комбинаторики: «чувствительный» Милон покончил с собой не как «чувствительный» Вертер (с помощью пистолета), а закололся на глазах возлюбленной, как испанец Алонзо. Своеобразие такой «комбинации» выглядит особенно бледно, если учесть, что в произведениях «предшественников» события показаны на значительно более богатом бытовом и психологическом фоне. В сентиментальных повестях можно обнаружить лишь очень умеренные новации, которые далеки от творческих открытий и по своей природе схожи с появлением новых комбинаций при перестановке и сочетании известных мотивов, что сопровождается введением в повествование несущественных для художественной структуры, а потому случайных бытовых реалий.

В контексте художественных открытий деятельность «карамзинистов» XIX века оправдать, все-таки не удается, но традиционная пессимистическая оценка судьбы русского сентиментализма остается в силе. Попытка отстоять завоевания сентиментализма, доказать его историческую состоятельность воплощается в концепции органического преобразования, метаморфозы карамзинизма. Отбрасывая устаревшее в своей художественной природе, карамзинская «чувствительная» литература перевоплощается в другие литературные типы. Так решается вопрос в статье Н.Д. Кочетковой «Русский сентиментализм», которая вышла в 1978 г. в сборнике «Русский романтизм». Эта статья очень важна для данной работы, так как представляет взгляд на будущее сентиментализма. Сентиментальная литература выступает в этой статье как источник, обеспечивающий становление романтизма, но это его «сырьевой» источник. Романтизм возьмет все ценное из сентиментализма, отбросив устаревшее; ценное получит свое развитие в романтизме, но зато потеряет свою сентиментальную специфику. Это путь евангелического зерна, которое само гибнет, но из него вырастает новое: «Нравственные искания русских писателей-сентименталистов, их концепция человека, стремление возвысить его над обывательским практицизмом, сословную элитарность заменить элитарностью другого порядка – все это во многом еще ограничено идеалами века Просвещения, но уже предваряет художественные открытия романтиков. «Созерцательно-мечтательная» линия русского романтизма представленная наиболее ярко Жуковским, непосредственно вырастает из творчества Карамзина и писателей его окружения. Но и «мятежный» романтизм декабристов, а затем Лермонтова, в какой-то мере восходит к попыткам сентименталистов создать новый тип героя – человека, богатого духовно и нравственно, ценного своей неповторимой индивидуальностью, противостоящего светской среде и в конечном счете протестующего против того, что «терпеть без подлости не можно»18

Примечания