Под черным знаменем

5 октября 1918 года Германия, разбитая на Западном фронте, запросила у Антанты перемирия. Немного позже капитулировала и Австро-Венгрия. Части германо-австрийской армии на Украине стремительно покатились на Запад, теряя порядок и воинскую дисциплину. Теперь солдаты из недавних оккупантов превратились в толпы беглецов, желающих только одного – поскорее добраться до родины. Тут Махно и его отряды сумели хорошо использовать благоприятную обстановку.

Уже тогда тридцатилетнего Нестора стали называть уважительным званием «батько», а он с конца 1918-го именно этим титулом начал подписывать свои многочисленные приказы и воззвания. По позднейшим данным ГПУ Украины, отряд его насчитывал тогда около 400 человек, но это было ядро, гвардия, из которой вскоре развернулась многотысячная армия. Подчеркнем иное: вокруг Махно сложился круг его ближайших соратников, разделивших с ним судьбу до конца. Всех их следует назвать, источник тут имеется достоверный.

В берлинском издании книги Аршинова-Марина приведен список 28 махновских командиров, некоторые даже с минимальными биографическими подробностями и характеристиками. Здесь мы перечислим двенадцать из них – самых боевых и известных. Перечислим их в той прихотливой последовательности, которая указана в источнике.

Семен Каретник (иногда в литературе его упоминают как Каретников) – батрак из Гуляйполя, анархо-коммунист, образование начальное, расстрелян в Мелитополе красными в 1920 году.

Марченко – крестьянин с Гуляйполя, анархо-коммунист с 1907 года, образование начальное, убит красными в январе 1921 года в Полтавской губернии.

Григорий Василевский – крестьянин с Гуляйполя, образование начальное, убит красными в Киевской губернии в декабре 1920 года.

Б. Веретенников – крестьянин с Гуляйполя, потом рабочий в Петербурге, эсер, с 1918-го анархо-коммунист, в июле 1919-го убит белыми.

Петр Гавриленко – крестьянин с Гуляйполя, анархо-коммунист с 1905 – 1907 годов, расстрелян красными в Мелитополе в 1920 году.

Василий Куриленко – крестьянин села Новоспасовки, образование начальное, убит красными летом 1921 года.

Виктор Белаш – крестьянин села Новоспасовки, анархист, взят в плен красными в 1921 году.

Калашников – образование низшее (городское училище), прапорщик мировой войны, с 1917-го секретарь организации анархистов в Гуляйполе, убит красными в бою летом 1920 года.

Михалев-Павленко – крестьянин из Великороссии, в Гуляйполе с начала 1919-го, у махновцев занимался саперными работами, расстрелян красными 17 июня 1919 года.

Щусь – крестьянин села Б. Михайловка, бывший матрос, в июне 1921-го убит красными в Полтавской губернии.

Иван и Александр Лепетечко (как уточняла настойчиво Галина Андреевна, правильное произношение их фамилии Лепетченко) – крестьяне с Гуляйполя, анархисты, Александр расстрелян красными в июне 1920 года в Гуляйполе.

Большинство из этих махновских атаманов еще не раз будут помянуты в нашей книге, но здесь следует сделать некоторые важные обобщения. Прежде всего, как отчетливо видно, ближайшее окружение Махно состояло из его земляков. Заметим, что это обычная примета социально-национальной группы крайнего толка, так или иначе связанного с насилием (тут вспомним известного «Крестного отца» – социальное там определялось противозаконной деятельностью гангстерского синдиката, а вербовался он по национальному признаку – эмигранты из Сицилии, перебравшиеся в Америку). Махно как вожак революционной группы, поставивший себе и присным решительные и опасные задачи, тоже должен был подбирать в число приближенных людей исключительно доверенных, «своих». Вот отчего десять из двенадцати атаманов – его земляки. Подчинялись они своему «батько» беспрекословно, а ведь известно, что Куриленко, Щусь и некоторые иные сами ранее были вожаками независимых партизанских отрядов; без колебаний слились с Махно и остались верными ему до конца – важнейший показатель авторитета главы повстанческого движения.

Второе: низкий образовательный уровень их (включая, разумеется, самого Махно). Это общая примета всех народных вожаков времен гражданской войны, назовем тут разных: Чапаев, Буденный, Думенко, Петриченко, Григорьев, Антонов – список можно продолжать. Только «своим» покорялись народные низы, в особенности – молодежь из низов, вовлеченная в гражданскую войну. «Чужим» не доверяли, будь то деникинские офицеры или красные комиссары.

Третье: среди названных двенадцати по крайней мере восемь принадлежали к анархам. Ясно, что все они (исключая, видимо, самого Махно) Бакунина и Кропоткина не читали, в глаза их сочинений не видели, но… простым своим умом неуклонно верили в благость уравнительного социализма, умереть готовы были за него (что и произошло).

И четвертое, последнее: десять из двенадцати погибли в боях с красными и белыми или были казнены (расстреляны по обычаям того времени). Двое – Белаш и Иван Лепетченко – были взяты в плен красными, о судьбе их – позже. Итак, выражаясь военно-историческим языком, былые потери составили среди них сто процентов. Чудовищная величина.

С осени 1918 года батько Махно во главе своей армии, состоявшей из бедняцкой молодежи с немалой примесью бывших солдат и матросов, разбросанных тогда тысячами по всей России, начал войну за «освобождение трудового народа». Прежде всего запаслись оружием и воинским снаряжением у отступающих австро-германских частей: иногда отбирали силой, иногда покупали или выменивали, чаще просто-напросто подбирали брошенное. Отряд стремительное разбухал, начались попытки создания каких-то воинских подразделений – сотен, рот, пулеметных команд, даже захваченные пушки сводили в нечто похожее на батареи. Сколько насчитывало то нестройное воинство – никто никогда не узнает, ибо и тогда не знал никто, включая самого Махно: даже подобия штаба у него тогда не имелось. Однако, по прикидкам свидетелей, вооруженные махновцы исчислялись на исходе 1918-го уже тысячами.

Общеполитическая обстановка на Левобережной Украине была в ту пору невероятно запутанной. С юго-востока действовали регулярные армии донских казаков и белогвардейцев в общем направлении Ростов – Донбасс, но они были пока слабы и отбивались от наступающих с Харькова советских войск. С запада, из-за Днепра, наступали разрозненные отряды петлюровцев – украинских националистов. А на многолюдной Екатеринославщине царила полная неразбериха, сопровождавшаяся насилия-

ми и погромами всех и вся. Единственной крупной силой там стали отряды Махно. Он сделал правильный вывод в отношении той общественной силы, на которую опирался: петлюровцы – враги, они несут на своих штыках капитализм и национальное чванство. «Армия» Махно, похожая на огромный цыганский табор, двинулась к левому берегу Днепра, имея целью Екатеринослав. В ту пору это был индустриальный центр с населением в 217 тысяч человек – по тем временам один из крупнейших городов тогдашней России, а Украины – тем паче.

Накануне Екатеринослав быстрым налетом заняли петлюровцы – они были малочисленны, но относительно хорошо сплочены и организованы. Население города встретило их весьма враждебно. Все левые организации города объединились и подняли восстание против непрошеных самостийников – случилось это 26 декабря. Повстанческий комитет, включавший и большевиков, связался с махновцами, прося о помощи. Кстати, в комитете по тому поводу возникали примечательные споры, раздавались голоса, что Махно следует считать «простым разбойником», но… порой союзников не приходится выбирать. Утром следующего дня махновские авангарды под видом рабочего поезда переехали железнодорожный мост через широкий Днепр, смяли петлюровские слабые заслоны, захватили вокзал, а затем и весь город. Здесь впервые выявилась боевая тактика батько Махно: недостаток сил и воинского порядка он восполнял отчаянной смелостью и решительностью действий.

Но недолго радовались освобожденные от петлюровцев граждане Екатеринослава. Лихие хлопцы, составляющие махновское воинство, понятия не имели о дисциплине, слова такого не знали, но уже отлично усвоили, что такое есть «буржуазия», а с ней надо обращаться… понятно как. Начались грабежи, нелепые и жестокие расправы. Ужасом веет от сохранившихся воспоминаний. Махно и его присные менее всего имели к этому отношение, носились по городу с маузерами, но «армия» превратилась в сборище вооруженного сброда. Пристрелили несколько громил, но это уже ничего не решало. Один екатеринос-лавский интеллигент записал тогда примечательные слова некоего рядового махновца: «Махно каждому позволяет взять по одной паре всего, сколько нужно на себе носить. А кто возьмет больше, так расстреливает». Какая замечательная картинка к писаниям Бакунина! Как часто радикальные теории о переустройстве мира оборачиваются подобной практикой!

Личный авторитет Махно тем не менее сохранялся, и ревком, включая большевиков и эсеров, сделал его командующим всеми войсками Екатеринославщины. Сохранилось впечатляющее описание свиты Махно, составленное очевидцем: «Все они одеты в самые живописные костюмы, здесь и черкесская бурка с чекменями, и казацкая папаха, и штатская шуба, и матросская куртка». Разумеется, создать какое-либо даже примерное сходство с регулярной армией Махно и его атаманам не удалось. Случилось неизбежное: через несколько дней петлюровский полковник Самокиш с небольшими силами взял Екатеринослав, вновь с налета, причем махновские отряды бежали в полном расстройстве, увлекая за собой подразделения других партий и групп.

Поражение, казалось бы, не только полное, но и постыдное, однако… В период общественного возбуждения, доходящего до истерии, репутации политических вожаков порой остаются весьма устойчивыми: сторонники и поклонники верят, что называется, «вопреки всему»: все неудачи и обличения есть происки врагов, чего с них взять, зачем верить… Репутация Махно как боевого народного командира нисколько не пострадала, напротив, зимой 1918 – 1919 годов он стремительно наращивает свое воинство, формирует уже полки, создает конные части, появляются и знаменитые в нашей истории тачанки. Вот здесь необходимо опять остановиться для кратких пояснений.

Тачанки времен гражданской войны у нас широко описаны в беллетристике, отсняты в кино, изваяны в многочисленных памятниках. Как в популярной когда-то песне: «С налета, с поворота по цепи врагов густой застрочил из пулемета пулеметчик молодой…» Не желая никого обидеть – ни создателей, ни поклонников этой легенды, – придется хладнокровно сказать: в реальной боевой обстановке той поры только умалишенный мог выехать на тройке в чисто поле и «с налета, с поворота» открыть пулеметный огонь по вооруженному противнику. Попробуем спокойно представить: вражеская цепь (даже не очень «густая») заляжет и начнет палить из винтовок, а тогда из них можно было вести прицельную стрельбу до двух с половиной километров, сохраняя убойную силу пули. Ясно, что попасть в столь крупную цель, как повозка с несколькими людьми и лошадьми, да еще на открытом пространстве, дело-пустяк. Теперь вообразим ранение одной из лошадей: она начинает биться в упряжке – ни стрелять, ни уехать…

Спрашивается, а были вообще тачанки? Конечно, и у махновцев, и у красных, у всех, но для чего? А для того лишь, чтобы на равнинной местности (в северных, лесных и горных районах тачанки не использовались) быстро доставлять пулеметы к месту боя, там команда снимала пулемет, ставила его на более или менее выгодную позицию, а повозка, то есть сама тачанка, немедленно отходила в укрытие. Именно так махновские командиры и применяли тачанки, причем не только для переброски пулеметов, но и пехотинцев. Маневр, отвага, решительность – вот тактика Нестора Махно и его партизанской армии; несомненно, что создание подобной тактики – именно его личная заслуга.

23 января 1919 года махновские отряды выбили петлюровцев из Александровска – значительного промышленного и транспортного центра на Левобережье. Примерно в то же время махновцы вышли на юге к Азовскому морю, заняв небольшие городки Бердянск и Мариуполь. Итак, с петлюровцами и белогвардейцами у них шла непримиримая борьба, но с красными поначалу сложились мирные, даже союзнические отношения. 27 января дивизия Красной Армии под командованием знаменитого матроса Дыбенко заняла Екатеринослав. Впервые махновские и большевистские регулярные вооруженные силы сошлись. Встреча оказалась самой радушной, даже братской – понятно, с обеих сторон трудовая молодежь сражалась, как ей казалось, за вечное царство социальной справедливости против «старого мира». Но то шло лишь снизу, большевистские и махновские верхи имели свои виды, а с этим лишь вынуждены были считаться.

Ну, тут все просто: Ленин и его партия не терпели никаких политических соперников, даже половинчатых левых эсеров распылили и отправили в небытие, еще в начале 1918-го разгромили в Москве центры буйных анархистов – Махно знал о том хорошо, но стерпел, ибо те действительно вели себя дико и разнузданно. Но и сам Махно, и его окружение тоже не желали подчиняться коммунистам: они сами почувствовали прелесть винтовки, которая рождает власть, а во-вторых – имелись твердые обоснования в старой анархистской теории, не признававшей власти никакого государства (тем паче такого жесткого, как Советское). Ясно, что союз был непрочен, но давлением снизу он был скреплен: в феврале махновское ополчение преобразовалось в третью бригаду советской Заднепровской дивизии (комдив – тот же Дыбенко), решая общую цель – борьбу с белогвардейцами, которые, окрепнув, начали тогда наступление по линии Ростов – Донбасс. Словом, обе стороны примирял пока общий враг – белая гвардия, пытавшаяся восстановить былую Россию, однако нож за голенищем держали и те, и другие…

В феврале – марте махновская «бригада» (назвать ее регулярной армейской частью все же нельзя) выдвигается на рубеж Мариуполь – Волноваха и держит общий с красными фронт против деникинцев (пока еще слабых); участок был второстепенный, но протяженный: от Азовского моря до важного транспортного узла на Южной Украине. Тогдашний главком красного Украинского фронта Антонов-Овсеенко нацеливал войска Махно на Таганрог – ближайший подступ к Ростову, опорному центру белых армий на Юге России.

О делах Махно той поры сохранилось интересное свидетельство: воспоминания бывшего анархиста, а потом большевика Степана Дыбеца, записанные в 1935 году. Приводим небольшой отрывок:

«Примерно в январе или в первых числах февраля 1919 года у белогвардейцев в Бердянске началась паника. Они принялись грузиться на пароходы. Пулеметы трещат по всему городу, а они срочно грузятся с имуществом и лошадьми. И уходят в неизвестном направлении, оставив город совершенно без власти.

Пока пулеметы трещали, мы собрали за городом фракцию, то есть главным образом рабочих, о которых мы знали, что они, как говорится, большевистски настроены. На собрании постановили, что, как только последний пароход отойдет, нужно хватать власть и создать ревком. Делегаты в ревком выбирались на заводах. Наш заводик делегировал меня…

Примерно через неделю после того, как 'мы провозгласили власть ревкома, к городу подошли махновские отряды. Нестор Махно тогда был в такой ипостаси: командир третьей советской крымской бригады имени батько Махно. Нам ничего другого не оставалось, как его приветствовать: все же советские войска.

Каков он был из себя? Ну, что сказать? Был среднего роста. Носил длинные волосы, какую-то военную фуражку. Владел прекрасно всеми видами оружия. Хорошо знал винтовку, отлично владел саблей. Метко стрелял из маузера и нагана. Из пушки мог стрелять. Это импонировало всем его приближенным – сам батько Махно стреляет из пушки…

Здесь надобно сказать, что Бердянск отличался от других городишек тем, что там подвалы были полны вина. Махновская бригада вошла к вечеру, а наутро мы увидели, что если армия постоит в городе еще два-три дня, то никакой армии не останется – просто перепьются.

Наутро, когда мы в ревкоме получили сведения о том, что делается в городе, я связался с махновцами и сказал, что мне нужно поговорить с Махно. Махно явился. Другие большевики, члены ревкома, как-то меньше с ним имели дело, а мне по наследству, как бывшему анархисту, главным образом и приходилось вести с ним переговоры. Я ему сказал:

– Ты войсками город занял зря. Если хочешь спасти свои войска, надо их немедленно выводить на фронт. А город будет вас снабжать обмундированием, продовольствием. В пределах возможности поможем. Судя по сводке, которую я имею, твоя армия перепилась вдребезги. А присосавшись к вину, она не уйдет, пока все не высосет. Однако вина здесь столько, что твоя бригада будет пить целые месяцы.

Махно мне ответил, что в таких советах не нуждается. Сегодня его приказом будет назначен комендант города. Этому коменданту мы обязаны подчиняться, ибо когда армия занимает город, то все учреждения подчиняются армии, город переходит на военное положение.

Я ему заявил, что мы на это не пойдем, что мы собственными силами гарантируем здесь порядок.

– Мы не возражаем насчет коменданта, однако и у ревкома есть свои права. Если желаешь, будем об этом договариваться…

К вечеру Махно действительно вновь к нам приехал. Мы выступили с нашей декларацией. Он заявил, что ему такая декларация ни к чему. Он человек военный и признает только военную власть.

– Эдак не пойдет. Тогда арестуй нас сразу. Город мы не уступим никому. Тем более что надо насаждать советскую власть в селах. Что же, ты и в селах будешь военную власть организовывать, туда ставить комендантов? Смотри, тебе это невыгодно.

Такие аргументы на него подействовали, он пошел, что называется, на попятный:

– Да, зерно и фураж уездная власть должна нам дать. Поэтому, черт с вами, оставайтесь, будете нас снабжать. И надо найти контакт.

Было ясно, что ссоре с нами он предпочел компромисс…

Думается, Махно, обладал недюжинными природными задатками. Но не развил их. И не понимал, какова его ответственность. Ему льстило, что вокруг него собралась такая большая армия. Но что делать завтра – этого он себе не представлял.

Предотвратить грабежи, которыми то и дело занималась его армия, тем самым отталкивая от него крестьянство, он был не в силах. Иногда он карал грабителей, расстреливал десяток-другой своих приближенных, но затем опять давал волю стихии, поднявшей его на гребень, и грабежи возобновлялись. Он не мог систематически с этим бороться, будучи противником организованности.

Никак не удавалось превратить бригаду батько Махно в регулярную воинскую часть. Надо сказать, что вся эта бригада имела весьма своеобразное строение. Ни полков, ни батальонов в ней не имелось. Были отряды. Отряд такого-то, отряд такого-то. При этом численность отрядов все время менялась.

Если, скажем, в отряде Щуся насчитывалось, по его словам, две тысячи человек, то, когда мы пошли проверять, оказалось, что сегодня в отряде налицо триста бойцов, завтра – пятьсот. Спрашиваем:

– Откуда появились двести человек, которых вчера не было?

– Подошли из деревни.

– А куда девались остальные? Ведь у вас числится две тысячи.

– Ушли в деревню.

Более или менее постоянное ядро в этих отрядах состояло из командира и его шта,ба, а все остальное – текучий состав. Как набиралась эта армия? Объезжая уезд, я однажды в каком-то селе стал свидетелем следующей сцены. Пожилая крестьянка срамит парня, своего сына:

– Ты же ни черта не делаешь, да и делать сейчас по хозяйству нечего. Шел бы к Махно. Посмотри на ребят из нашего села. Вот Николай, вот Иван Федорович пробыли у Махно три месяца, привезли по три шубы, пригнали по Паре лошадей».

С весны 1919-го Махно и его сторонники и сподвижники оказались у власти во главе громадного и густонаселенного пространства Восточной Украины – от Днепровских порогов до Донбасса. В этом обширном районе тогда не признавалось никакой центральной власти – ни Советского правительства в Москве, ни Советского правительства в Киеве. Последним тогда руководил Христиан Раковский, «профессиональный революционер», так сказать, «международного класса». Довелось ему поработать на ниве революции в Болгарии, Румынии, Швейцарии, Германии, Франции, в начале 1918-го он оказался на Украине и тут же стал во главе Верховной коллегии по борьбе с контрреволюцией (ВЧК то есть); кто его туда поставил, почему, как – до сих пор точно не известно. С 1919-го сделался председателем украинского Совнаркома, премьер-министром, значит. Как свидетельствуют очевидцы, говорил с сильным акцентом, а украинским языком вообще не владел. Такой вот был тогда «премьер» Советской Украины.

Премьеру подобрали соответствующего «военного министра» – печально известный в нашей недавней истории Антонов-Овсеенко. По тем временам не очень уж молодой (35 лет), он тоже был из «профессиональных», в 1906-м приговорен к каторге, но легко бежал, долго жил во Франции. Прославился тем, что стал одним из руководителей взятия Зимнего дворца в октябре 1917-го (по сути-то, командовали Дзержинский, Свердлов, Сталин и иные, благоразумно державшиеся в тени). Настоящая фамилия его была Овсеенко, родился в Чернигове в семье младшего офицера, но с младенческих пор на Украине никогда не жил.

Однако в конце 1918 года прибыл из Москвы сюда именно из-за своей украинской фамилии («Антонов» – псевдоним, один из многих). Приехал по поручению Льва Троцкого, чьим яростным поклонником долго был, пока того не свергли (позже боролся со своими же прежними товарищами). Никаких военно-стратегических дарований за главкомом Советской Украины не обнаружилось, но жестокость он проявлял истинно троцкистскую, помноженную на полное презрение к национальным, историческим и религиозным чувствам людей, среди которых ему довелось тогда «работать».

Итак, мы представили «премьера» тогдашней Советской Украины и его военного министра; не вдаваясь в подробности, отметим лишь, что почти весь «кабинет» правительства в Харькове состоял из людей подобного порядка, патриотизмом – украинским ли, общероссийским – там не пахло. Ясно, что политика была соответствующей. Не зная и не воспринимая чаяний украинских селян, Раковский и его присные не разрешали передел помещичьих земель – по сути, как и при Скоропадском, но тот исходил из замшелой дворянской идеологии, а эти – от примитивно понятой марксистской: крупное-де производство предпочтительнее мелкого, всегда и везде… А кто не понимает, тому ЧК разъяснит.

И началось. В бывших имениях учреждались не только совхозы, то есть государственные предприятия, сугубо не привычные тогдашнему земледельцу, но даже пресловутые «коммуны», где общность курей и гусей как бы непосредственно подводила к скорой общности жен… А тут еще надругательства над храмами, «трудовая повинность», то есть бесправный полурабский труд на тяжелых работах, а попутно прикрыли гимназии и реальные училища, заменив их «единой трудовой школой», где внедряли «классовую» педагогику – с упором на воспитание будущих пав-ликов Морозовых. Но хуже всего – пресловутая «продразверстка», насильственное и безвозмездное изъятие у крестьян хлеба. Это вызвало естественное недовольство земледельцев, которое перерастало в стычки и кровавые столкновения. Землепашец не мог взять в толк, почему плоды его тяжелого труда забирались даром в пользу неясной для него «диктатуры пролетариата» (оба эти слова равно были ему непонятны).

Конечно, вся эта разрушительная вакханалия проводилась только в тех районах Украины, где Советская власть чувствовала себя сильной. Иное дело – в обширной сфере влияния Нестора Махно, Тут трудящихся оберегали: ни вывоза хлеба в адрес некой «диктатуры пролетариата», ни мобилизации молодежи в Красную Армию. По осведомленному свидетельству П. Аршинова, очевидца тогдашних событий в Гуляйполе, в начале весны 1919-го под властью Махно объединились 32 волости (это нечто вроде современных районов), но главное – на съезде представителей местных депутатов «был создан районный военно-революционный совет крестьян, рабочих и повстанцев» (то есть махновцев).

С начала 1919-го, после падения кайзеровской оккупации, к Махно начали стекаться видные анархисты самого крайнего толка. Появился поминавшийся Аршинов-Марин, а также другое примечательное лицо – В. М. Эйхенбаум, пожилой и весьма известный анарх по кличке Волин (простодушные махновские хлопцы так и именовали его «дядя Волин»; заметим для справки, что то был родной брат известного советского филолога Б. М. Эйхенбаума, друга В. Шкловского и О. Брика, без потрясений прожившего долгую жизнь до 1959 года). Эти двое и иные анархи стали выпускать для Махно и его бойцов разного рода издания, они назывались газетами, но по сути были листовками. Названия были броские, из сугубо анархистского лексикона: «Набат», «Путь к свободе», «Вольный повстанец» и т. п. Сохранились редчайшие образцы этих изданий, да и то в основном в перепечатках. Читать и цитировать их не интересно: пустословная анархистская демагогия.

Вот с тех пор и до конца дней махновщины навис над ней черный анархистский флаг, а все это широкое народное движение стало именоваться анархистским. Внешне похоже, и поверхностная логика легко приводит к такому выводу. Ну, а на самом деле? Анархистская теория, как и почти все идеологии крайне революционного толка, была сугубо умозрительной, далеко отстоящей от подлинных интересов трудящихся, которых они якобы собирались «освобождать». Махновские хлопцы, с оружием в руках пытавшиеся отстоять свои родные села и городки от красных, белых, немецких, петлюровских и прочих насильников, к этим теориям всерьез не относились, не знали их даже. Но в накаленных условиях гражданской войны, когда каждый миг грозил смертью, хлопцы твердо понимали одно: их батько против красных с их «подразверсткой» и против белых с их «реквизициями». Оба закавыченные слова, отродясь им не знакомые, украинские селяне и ремесленники (русские, греческие, немецкие, еврейские, всякие иные) дружно переводили как обычный грабеж. И, по сути, были правы. И потому держались твердо за батько, который со своими своевольными отрядами худо-бедно их оборонял. И относились к нему с истинно российским народным благодушием: мол, пусть малость чудит, но наш…