- -
- 100%
- +
В шестидесятые годы в почти миллионном Кривом Роге функционировала лишь одна православная церковь. В горкоме комсомола о ней вспоминали лишь накануне Пасхи. Формировался молодежный отряд, который должен был выполнять две функции: соблюдать порядок и убеждать пришедших к церкви юношей и девушек не участвовать в процессе празднования. В тот год руководителем отряда был назначен я, инструктор горкома комсомола.
Вечер накануне Пасхи и ночной крестный ход прошли без происшествий. Члены отряда время от времени беседовали с молодежью, пришедшей освятить куличи. Кого-то удавалось убедить не освящать их. Но многие не обращали внимания на комсомольцев.
Всю ночь рядом с церковной оградой стояла «Волга», в которой дежурили инструктор горкома партии и сотрудник КГБ. Видимо, их присутствие означало страховку в случаях ЧП.
На следующий день, когда солнце осветило купола церкви, я подошел к «Волге» и согласовал со старшими товарищами завершение работы моего отряда.
– Но ты сам не уходи, – предупредил кэгэбист. – Еще нужен будешь.
Через двадцать минут отряд был распущен, меня пригласили в машину.
– Нас сейчас пригласят к столу, – с видом знатока сообщил нам кэгэбэшник. Это уже стало традицией.
– А церковники не заложат нас на работе? – высказал опасение представитель партии.
– Брось дрейфить, – с видом знатока заявил человек из органов. – Я уже не первый год здесь дежурю. К тому же, батюшка давно у меня на крючке: залечивал триппер полулегально. Я не стал его закладывать ни в конторе, ни среди церковной братии.
Не успел он завершить монолог, как к машине подошла церковная служка.
– Пройдите, пожалуйста, в храм. Отец приглашает вас к трапезе.
Войдя в храм, я был поражен: огромный стол и пол от окон до стола были заставлены сотнями куличей и крашеных яиц. Край стола, освобожденный от приношений, был накрыт, как для пьянки. На нем стояли три бутылки водки, бутылка «Кагора» и несколько тарелок с крупно нарезанными пасхами, колбасой, сыром и солеными огурцами.
Встречал нас молодой человек в рясе. За руку поздоровался с кэгэбэшником, приветственно кивнул нам:
– Присаживайтесь, гости дорогие.
Когда граненые стаканы были наполнены, священник встал и произнес первый тост:
– Спасибо вам за то, что соблюдали порядок – слава Богу, за ночь ни одного происшествия.
Чокнулись. Выпили. Мы – водку, священник – «Кагор».
Минут через двадцать сказалось выпитое на голодный желудок спиртное. Все немного захмелели. А потому разговор стал более откровенным, доверительным.
Полемизировали о том, кому свободнее дышится в нашей стране – священнику или партработнику.
– Я, например, – поведал святой отец, – могу завтра пьяным упасть в лужу, а потом покаяться и продолжать служить Богу. Вот у меня крест с кулоном – церковная награда. Что бы я не накуролесил – никто не вправе у меня его забрать.
– Вы правы, – согласился партработник, – мне бы несдобровать в подобных условиях. Вылетел бы с должности без выходного пособия.
Затем разговор, как всегда у мужиков, пошел о роли женщин в жизни. О зарплатах. О вере – церковной и коммунистической: какая крепче. И все это приливалось хорошими дозами спиртного.
Расставались друзьями. По крайней мере добрыми приятелями.
Сев в машину, старшие товарищи вдруг ощутили, что неплохо бы «залудить» еще. Но где в такой ранний час взять спиртное?
Здесь их выручил я:
– На железнодорожном вокзале «Червонная» ларьки со спиртным работают с семи утра.
– Вперед, на «Червонную»!
***
Представьте изумление отца и мамы, когда ранним утром, не ночевав дома, сын заявился, чуть держась на ногах и утверждая, что был на работе. Мать без сил опустилась на стул. А отец произнес:
– Мне бы такую работу.
Как я сестер крестил
Отец моей жены Татьяны занимал на Алтае солидные по районным меркам посты: директор школы, заведующий районо, редактор газеты. В сорок четвертом-сорок пятом воевал с фашистами. Все это выработало в нем уважение к власти. Ну не мог он отправить жену на аборт, если они были запрещены после войны. Не мог сводить детей в церковь, чтобы крестить.
Вот так вышло, что в семье было шестеро детей. Они выросли, многого достигли в жизни, но вот так и остались некрещеными.
Как-то в конце лета к нам в гости приехала из Прибайкалья сестра жены Галина. У нее недавно умер муж и мы сидели за столом, поминали его. И как-то само собой зашел разговор о том, что и он был некрещеным. Чувствовалось, что женщины сожалеют, что им не пришлось побывать в купели.
Так бы, может, и забылся этот разговор, если бы в очередную поездку на дачу в автобус не зашел молодой священнослужитель. Церковь, в которой он служил, была в соседнем с нами селе.
Я подсел к батюшке и проконсультировался, нельзя ли крестить двух взрослых женщин, которые про себя сожалеют, что не приобщены к церкви.
– А вот скоро праздник Петра и Павла – сказал батюшка – Я буду вести службу. Приводите своих дам. Покрещу. В тот вечер в нашем дачном доме состоялся серьезный разговор. Нет, женщины сразу согласились быть крещеными. Просто они растерялись из-за незнания обряда: надо-ли быть в специальной рубашке, будут ли окунать в купель, где взять нательные крестики, будут ли в церкви зрители. А до крещения оставалось двое суток.
Вопрос с крестиками я решил. У жены он уже был. А Галине, я договорился со служкой из церкви, крестик возьмет с собой священник. Надо будет за него заплатить.
Как объяснили знающие бабульки, зрителей на обряде, купания не будет.
– А значит, – решила Галина, – будем шить нательные сорочки до пола.
Оставшиеся два дня она провела за швейной машинкой. Из-под ее рук появились две сорочки, похожие на ночные. Я не удержался, пошутил, что подобные швейные изделия мужчины называют становинами. Женщины поняли, что я имел ввиду и обозвали меня пошляком.
В день Петра и Павла мы были среди верующих. Молодой священник вел службу. В конце проповеди спросил:
– Есть ли в церкви женщины, которые хотят креститься?
Мои спутницы застеснялись, промолчали. Пришлось ответить за них:
– Есть, святой отец.
Это вызвало у верующих смешок: крестятся женщины, а отвечает мужчина.
Пока сельчане покидали церковь после службы, смотрительница приготовила все необходимое для обряда. В том числе и ванну с водой. Мои девки облегченно вздохнули – можно оставаться в повседневной одежде. А я испросил у священника разрешение фотографировать весь обряд.
Пока он раскладывал нужные ему атрибуты, я вдруг заметил, что из-под рясы у него видны джинсы. Несоответствие двух видов одежды вызвало у меня усмешку. Но, кажется, он ее не заметил.
Обряд продолжался около получаса. У моих дам отрезали по пряди волос, в руки дали свечки, затем опустили все это в ванну, причастили просвирками, надели нательные крестики.
Я поблагодарил батюшку за проведенный обряд. Вручил ему деньги за крестик и на нужды церкви.
– Спаси вас Господь, – обратился он к нам и добавил: – А теперь идите домой и продолжайте грешить. Только не забывайте время от времени каяться.
Поздно вечером, ложась спать, я не выдержал:
– Напрасно ты, Галина, два дня угробила на шитье. Батюшке ваши сорочки не понадобились. Значит, эти становины для меня?
Что я услыхал в ответ, повторять не буду.
Но стоит отметить, что после крещения сестры стали чаще появляться в церкви. Стали следить за церковными праздниками.
Эх! Заставить бы их еще время от времени каяться в своих грехах.
Крестный отец
Пока был жив мой дед Харитон Иванович, я каждое лето ездил к нему в гости в затрапезную белорусскую деревню Абраимовка. Все меня там знали с младенчества. Дело в том, что отец и мама уезжали на новое место службы на Дальний Восток и оставили меня на полтора года у деда и бабы. Тайком от соседей и властей меня там крестили. Крестным отцом стал близкий друг деда лесник Василий Егорихин. Управлять лошадью меня учил дядя Семен.
А потому, приезжая в Абраимовку, я считал своим долгом зайти в гости к одному и другому, вручить подарки, посидеть за столом с самогоном, картошкой, салом и грибами.
В том далеком 1966 году я добрался до Абраимовки уже под вечер. Улицы были пусты – сельчане в своих домах готовились к ужину. И вдруг, свернув на перекрестке, я узрел картину, которая заставила меня застыть от неожиданности: посреди дороги в луже лежал пьяный Василий – мой крестный отец. А рядом с ним пытался встать на колени его сын – мой ровесник. Увидев меня, он тронул отца за плечо: «Батя, вставай. Вставай, батя. Валера приехал. Ну вставай, мне за тебя стыдно». И затратив на эту тираду последние силы, Толик рухнул в лужу рядом с отцом
Мы с двоюродным братом довели Егорихиных до дома. Из рассказа Славки я понял, что виной того, что я застал, был Анатолий. Пользуясь авторитетом отца-лесника, он втихаря продал большую партию леса каким-то барыгам. Узнав об этом, Василий крепко избил сына. Расстроившись, напился. Избитый Толя тоже поддал, и они встретились в уже знакомой мне луже.
На следующий день все устроилось. Василий вернул барыгам деньги, а те вернули лес. А мой приход к ним в гости способствовал их примирению.
***
Как показало время, этот случай ничему Толика не научил. Он срывался раз за разом: то напьется, то обрюхатит соседскую дочь, то самовольно распорядится на лесном участке. В конце концов все закончилось трагически. В одной из ссор Толик взялся за ружье и выстрелил в отца.
Того спасли, но мой крестный стал инвалидом с перекошенным после ранения лицом. Жена его умерла. Толик удрал из дома и пропал где-то в огромном Союзе. А пенсионер Василий днями просиживал на лавочке у дома, ожидая, что блудный сын, какой бы он ни был, вернется домой. Да так и не дождался. Не выдержало сердце.
Крабы—путешественники
В 1995 году, в составе новгородской делегации, мы выехали в Видяево Мурманской области, чтобы обсудить с командованием бригады подводных лодок детали присвоения, одной из субмарин имени «Великий Новгород».
В ходе визита нас принимали и знакомили со своими субмаринами командир лодки соискателя названия «Великий Новгород» Мельников и командир ядерной подлодки «Кострома» одессит Соколов.
Именно он презентовал на обед, кроме кулинарных изысков кока, огромного камчатского краба. Чтобы его щупальца ниспадали с огромного круглого блюда их привязали суровыми нитками к панцирю. Выпивая, обсуждая развал, происходивший в то время в армии, многомесячные задержки зарплат, мы постепенно и с удовольствием поедали камчатского богатыря.
Заметив, с каким удовольствием мы справляемся с его подарком, капитан первого ранга поведал нам оригинальную историю.
Несколько лет назад «Кострома» приняла участие в учениях и оказалась в бухте Петропавловска-Камчатского. Отдохнув несколько дней, экипаж готовился к выходу в море. К Соколову подошли два офицера: «Разрешите обратиться».
Оказалось, что они по первому образованию биологи. Просят разрешения разместить в лодке аквариум средней величины с несколькими камчатскими крабами.
– Хотим перевезти их в Видяево и выпустить в нашу Ура-Губу. Представляете, будем есть собственных крабов.
Как потом мне стало ясно, склонный к авантюрам Соколов взял ответственность на себя, разрешив перевезти живой груз.
Вернувшись домой, офицеры-биологи втихаря, чтобы не подвести командира, выпустили крабов в Ура-Губу, где швартовались подводные лодки. Глубина здесь достигает ста пятидесяти метров.
Прошло несколько лет. На «Костроме» уже забыли о проведенном эксперименте. Забыли все, кроме офицеров-биологов. Соорудив краболовки, опустили их на дно. Подняли через несколько дней. В одной краболовке сидел настоящий камчатский краб.
О результате эксперимента доложили Соколову. Какое-то время крабов пользовали только на «Костроме». Затем слухи разошлись по всему Видяево. «Камчадалов» попробовали еще на нескольких кораблях.
Но идиллия продолжалась недолго. С очередным пойманным крабом рыбинспекции попался один из биологов «Костромы». Уговоры насчет того, что он «отец-производитель» этих крабов в Ура-Губе, не помогли. Был выписан первый штраф за браконьерство.
– Краб, которого вы едите – браконьерский, – сообщил в конце рассказа Соколов. – Так что не особенно об этом распространяйтесь.
Благодарностью с нашей стороны за выставленный на обеденном столе деликатес была двухлитровая бутылка фирменной «Новгородской» водки.
Лещ
Голино весной – раздолье для рыбака. Холодная еще в начале мая, поднявшаяся от стаявшего снега вода затопила привычные летом пляжи, острова в устье Шелони. Их обозначали только начинающие зеленеть вершины кустов в человеческий рост. Именно здесь мы с Валерой и рыбачили, взяв напрокат две деревянные плоскодонки.
С прокатом лодок был напряг: желающих порыбачить здесь в выходные много, а плавсредств, как выражался директор охотничьего хозяйства Александр Иванович, всего десять. Но для нас, двух журналистов из областного центра, это не было проблемой. Достаточно было телефонного звонка, чтобы Александр Иванович отказал кому угодно, оставив пару самых сухих лодок в наше распоряжение. Такое отношение к нам не было случайным. Около года назад я опубликовал очерк о том, как под руководством егеря сельчане спасли тонущего лося.
А с Валерой они стали закадычными друзьями еще с первой их встречи, когда, знакомясь, Александр Иванович протянул ему руку и представился:
– Хамов.
Валера в ответ пожал руку:
– Невежин.
Стоявшие рядом рыбаки разразились несдерживаемым смехом, еще не сообразив, что через десять минут лодок для них не окажется, мол, надо предупреждать заранее. А между Валерой и егерем с тех пор возникла необъяснимая дружба, замешанная, как я понимаю, на родственности их неблагозвучных фамилий.
Так вот, в ту майскую субботу конца семидесятых мы проснулись в охотничьем домике чуть свет и, ежась от холода, загрузили в лодки свой небогатый рыболовецкий скарб. Через полчаса были на месте, приторочив лодки с двух сторон широко разросшегося куста. Здесь было хорошо тем, что, не видя друг друга сквозь липкую майскую зелень ивняка, мы могли вполголоса переговариваться; протянув руку, передать флягу с горячительной жидкостью, а то и замурлыкать вместе любимую песню. Но главное, что клев в этом месте протоки был немыслимо великолепен. Однажды я поймал здесь на удочку столько рыбы, что лямки моего рюкзака не выдержали и лопнули в месте пришива под его весом. Если бы вы знали, какого труда стоило мне тогда доставить его домой.
Рыбалка, я вам скажу, занятие для избранных. Это не отдых, а удовольствие от профессионально выполняемой нелегкой работы. Не верите? Загляните в лучащиеся счастьем или тоской (в зависимости от улова) глаза изможденного за день любителя клева. Только он сам знает, сколько пришлось сменить мест, сколько километров прогрести в неуклюжей резинке, сколько часов подряд высидеть, почти не шевелясь в неудобной позе. Зато какое удовольствие выудить рыбу весом в полтора-два килограмма.
Но самый большой кайф даже не в весе или количестве улова, а в тех увлеченных разговорах, которые происходят во время ожидания автобуса по маршруту к дому. В тех незлобивых шутках, которые отпускаются в адрес неудачника. В тех профессиональных советах, которые дорогого стоят и которые нигде больше не дадут. В тех небылицах, которые передаются из поколения в поколение рыбаков.
До той майской субботы я был глубоко уверен, что все замысловатые, несуразные, смешные истории про рыбалку – плод фантазии ее участников, готовых повеселить усталых товарищей по ремеслу. Однако… Клев был отменный. Металлический садок быстро заполнялся: твердые полосатые окуньки, юркая плотва, плоская малоподвижная густера. Уже по движению поплавка было понятно, какая рыба заинтересовалась насадкой. Окунь практически сразу мощно топил поплавок. Плотва выдавала себя частым подергиванием гусиного пера. А подлещик клал его горизонтально на поверхность воды и как бы робко подергивал.
Параллельно я прислушивался к тому, что происходит у Валерия, лодка которого была закрыта от меня кустом ивняка. По всему было понятно, что у него тоже дела идут неплохо – погода в тот день нас не подвела.
Вдруг меня насторожили звуки, идущие со стороны Валерия – я даже перестал следить за своим поплавком: учащенное дыхание, даже пофыркивание, плеск воды и, наконец, волны из-за куста от потерявшей устойчивость лодки соседа.
– Валер, что там у тебя?
В ответ глухой от волнения голос:
– Подожди.
– Ну так что там у тебя? – с нетерпением переспросил я, выждав какое-то время.
– Лещ.
«Подумаешь невидаль – лещ. Что мы лещей не ловили. Что ли», – про себя усмехнулся я, теряя интерес.
– Лещ, – продолжал Валерка, – каких я не только не ловил. Но и не видывал…
По его взволнованному тону я понял – не врет. Заиграло любопытство, изнутри подступила скрываемая внешне рыбацкая зависть: «Эх, не мне повезло!»
Скрывая за наигранным спокойствием всю гамму своих чувств, я попросил:
– Валера, покажи.
Он перешел в корму лодки так, что стал виден мне, крепко держа за жабры на вытянутой руке огромную рыбу. Это был не лещ, а сказка: темный от старости абориген местных водоемов с, казалось бы, покрытым мхом пузом весил, на первый взгляд, не менее двух-трех килограммов. Было даже заметно, как Валерию тяжело держать его на вытянутой руке. Мне было непонятно, как хлипкие, не рассчитанные на подобную рыбу, снасти напарника выдержали такой живой вес. Валерка упивался гордостью за выловленный экземпляр и моим удрученно-завистливым взглядом. Это был его момент истины. Своим взглядом он как бы говорил: «Сколько лет ни старайся, а подобной добычи у тебя никогда не будет. Это удел немногих.»
Немая сцена из гоголевского «Ревизора» длилась недолго: лещ, у которого, видимо, раскалывалась голова от Валеркиной хватки, как-то вяло, из последних сил, встрепенулся, повел туда-сюда хвостом и, выскользнув из рук рыбака, упал мимо лодки в воду. Жаль, что никто со стороны не видел выражений наших лиц. Забыв о зависти, я с ужасом осознал потерю небывалого рыбацкого трофея. В то же время в моих глазах, думаю, все еще теплилась надежда на чудо: вдруг Валерка проворно подхватит сачком упавшего в воду леща. А тот плашмя лежал на поверхности совершенно спокойной воды, жадно втягивая сквозь помятые рыбаком жабры родную ильменскую воду. Затем, как бы пробуя силы, шевельнулся и медленно, так же плашмя, ушел вглубь.
На моего тезку вообще страшно было смотреть. Он ощутил неотвратимость потери, но еще не до конца ее осознал, попеременно глядя то на меня, то на то место в воде, где ещё несколько секунд назад был виден лещ. Это состояние длилось у него не менее двадцати – тридцати секунд. Затем, видимо, горечь утраты стала для него реальностью. Такого отборного многослойного мата я никогда с тех пор не слыхал, тем более от человека, закончившего Литературный институт. Это был шедевр, сравнимый, разве, с немой, однако очень выразительной сценой с великим Ульяновым из фильма «Председатель».
Излив душу перед природой и кажущимся для него ее несовершенством, Валера поднял на меня мутные от пережитого глаза и, как я понял, нашел объект, на который можно со спокойной душой переложить ответственность за свою неловкость. Конечно, это был я.
Презрительно сморщив лицо и сконцентрировав во взгляде предельные презрение и ненависть ко мне, он развел руки в стороны, чуть присел на полусогнутых ногах, будто хотел нырнуть, и дважды хрипло, с надрывом, передразнил меня:
– Покажи! Покажи!
***
Мы еще двое суток вместе были на рыбалке, но заговорил Валерий со мной только спустя неделю, да и то по производственной необходимости.
С тех пор прошло около тридцати лет, но ни разу ни он, ни я не поймали подобного тому красавца леща.
Особенности воецкой рыбалки
Часть 1. «…А у кого-то клюет»
Шли последние мартовские дни. Лед на Ильмене был еще толстый, но пористый. Появились широкие забереги. К вечеру подморозило и это дало возможность нашей рыбацкой компании благополучно добраться до острова Войцы, где у меня дача. Успели даже полчасика посидеть над лунками – поймали штук семь окуней, как раз на уху.
Знали мы друг друга давно, а вот рыбалка собрала нас всех впервые. Мы – это офицер в запасе, чиновник, сотрудник МЧС и журналист. Распределять роли не пришлось – каждый занялся привычным делом. Офицер принес дрова и затопил печку. Чиновник почистил рыбу и стал варить уху. Мы с Бородой (так все называли эмчээсника за его густую, черную, как смоль, бороду) накрыли стол содержимым наших тормозков. Я достал из погреба трехлитровую банку спирта. А затем вкратце наметили рыбацкий маршрут на завтра.
Застолье продлилось часов до трех ночи. Я не учел, что в таких условиях тормозов у компании не будет. В результате чиновник и эмчээсник свалились на диван и в обнимку заснули. Отставник вышел на улицу в туалет, но на обратном пути не удержался на ногах на лестнице в коридоре и неудачно приземлился, повредив ребро. Я, как хозяин, еще кое-как держался, но не долго. Вырубился.
Рано утром меня разбудил отставник, объяснив, что не проспал по одной причине – зверски болел бок. Попробовали поднять на ноги своих товарищей. Бесполезно. Оба категорически отказались выходить на лед.
– Таким образом на рыбалку мы вышли вдвоем. Заберег перешли в резиновых костюмах. Подсаживая на лед отставника (у него нестерпимо болел бок) я не уберегся от его шнека – краем ножа поранил щеку. Рана пустяковая, но долго не удавалось остановить кровь.
Договорились разделиться: он пошел вглубь озера «на леща», а я – по побережью, выискивая окуня. Со вчерашнего морозца до сегодняшней оттепели давление резко изменилось, а потому клева не было.
Несмотря на это, мы вернулись не пустыми. Отставник поймал четырех подлещиков, а я десятка полтора небольших окушков.
Хватило одного взгляда, чтобы определить, что «сачки» за время нашего отсутствия приговорили значительное количество спирта. Из домашних запасов продовольствия ничто не было тронуто. Зато трехлитровая банка маринованных кабачков опустела.
Учитывая ранее принятое на грудь, выпивали меньше, чем вчера. Так что на следующее утро все четверо были на ногах и в неплохой физической форме.
Рыбалка, как и раньше, не удалась. Но вот что характерно. Пока мы сидели на лунках, бесполезно тормоша наживку и блесны, Борода кочевал от лунки к лунке и приговаривал одну и ту же фразу: «У кого-то клюет, а у кого-то -х …». И, что характерно, у него был самый большой среди нас улов – десяток нормальных окуней и плотвиц.
***
Больше мы этой компанией не собирались. Дело в том, что Борода (чернобылец) по болезни оставил работу и спустя несколько лет тихо ушел из жизни. Чиновник ушел на пенсию. А отставник с трудом передвигается с помощью трости.
Часть 2. Ремонт квадроцикла
Осенью, чтобы компенсировать плохо слушающиеся ноги, купил дешевенький китайский квадроцикл. Перевез его на остров и попробовал завести. Он легко заводился. Но только я нажимал на «газ», как китаец глох. Как не пытался его реанимировать, ничего у меня не получалось.
Наступила зима – квадроцикл был крайне нужен для рыбалки, а потому я обратился за помощью к знакомому. Сергей Михайлович был богом отмеченным автослесарем.
В пятницу, после работы, я с Серегой и соседом по даче Александром уже сидели за столом у меня на даче.
Решили так: вечером застолье, а на следующий день ремонт квадрика.
Выпили ни много – ни мало, но дружно заснули, даже забыв закрыть на крючок двери. В результате лишились бутылки водки, оставленной на столе. Сработали соседи. Они и разбудили нас, явившись с покаянием. Изъятие спиртного простили, когда Саша сообщил что у него в погребе пятилитровая канистра сливянки, крепленой водкой.
Пока Саша бегал за спиртным, мы с Сергеем прошли в гараж. Я сдал ему на руки свой квадрик. Помощи от меня не требовалось. А потому мы с Сашкой дегустировали сливянку. Время от времени к нам подходил Серега.
Пить мне надоело. С согласия ребят пошел на рыбалку. Хорошо клевали окуни и небольшие щурята. И здесь у моих лунок появился озабоченный Сергей Михайлович:
– Валера, побежали домой. Кажется, Сашка умирает!
– Расскажи подробнее.
– Сидели за столом. Выпивали. И вдруг Сашка закрыл глаза, вздохнул последний раз и вместе со стулом упал назад, на спину. Лежит без движения и дыхания. По-моему, отошел.
Я с облегчением вздохнул. Дело в том, что водка одного делает веселым, другого дурным, третьего – преступником и так далее. А вот Сашка, когда напивался в любой компании, падал около стола, иногда со стулом, и моментально засыпал. Без храпа и без движения. Отоспавшись, он как ни в чем не бывало, вставал на ноги и продолжал пить.