Первая борьба за МИР. Книга первая

© Андрей Николаевич Трушкин, 2026

ISBN 978-5-0069-6114-2 (т. 1)

ISBN 978-5-0069-6113-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие от автора

Античная история уже долгое время является моим хобби, дополняющим общие профессиональные интересы. Являясь автором книг по основной специальности, я никогда не оставлял надежду написать исторический роман. Но чему же он должен быть посвящен? Ведь античная история столь многообразна, мифологизирована и романтизирована, что выбрать одну тему из множества кажется крайне сложным занятием. Тем не менее проблемы выбора у меня не было. Тематика борьбы Рима и Карфагена являлась фаворитом за явным преимуществом.

В мировой истории было немало переломных моментов, в которые определялось, по какому же пути пойдет ее течение, что станет основой последующего развития. И не будет преувеличением сказать, что именно таким переломным этапом стали Пунические войны (III—II вв. до н. э.) – под таким названием они изучаются в современной историографии. Нельзя исключать, что при определенном развитии событий они именовались бы Римскими, а мы все жили бы в совершенно другом организационном, культурном, языковом и философском мире. Ведь Рим и Карфаген столкнулись между собой не просто в качестве двух крупных и сильных держав древнего мира. Они были на пороге превращения в империи, несли свой культурный код покоренным народам, переформатировали мир под себя. Их интересы простирались далеко за пределы Италии и Северной Африки. Итог известен – Рим победил, а его культура и институты стали основой развития средиземноморской цивилизации. В случае иного исхода столкновения Средиземноморье могло быть объединено и в значительной мере унифицировано на совершенно ином базисе. Поэтому неудивительно, что столкновение двух великих цивилизаций древности до сих пор привлекает к себе значительное внимание. Нередко можно встретить мнение, что данное столкновение стало первой мировой войной, произошедшей задолго до трагедии, традиционно именуемой подобным образом. Как тут не сослаться на слова В. И. Ленина, положенные на бумагу в работе «К пересмотру партийной программы», датированной аккурат периодом Первой мировой войны: «Империалистские войны тоже бывали и на почве рабства (война Рима с Карфагеном была с обеих сторон империалистской войной), и в средние века, и в эпоху торгового капитализма. Всякую войну, в которой обе воюющие стороны угнетают чужие страны или народности, воюя из-за раздела добычи, из-за того, „кому больше угнетать или грабить“, нельзя не назвать империалистской». То есть внимание данному столкновению уделял политик, вроде бы ставивший во главу угла классовые противоречия, индустриальный характер империализма, на первый взгляд нехарактерные для периода Античности.

Вопросы развития античного общества я оставляю в стороне и отсылаю читателя к замечательной книге Н. А. Машкина «Принципат Августа. Происхождение и социальная сущность» (1949). Обращение к приведенной выше цитате важно тем, что лишний раз подчеркивает тот факт, что в рассматриваемый период мир находился на переломе. И поскольку и в последовавшие за этим века, и, осмелюсь предположить, в века будущие мир неоднократно может оказаться на переломе, имеет смысл вернуться к той борьбе, которая воистину стала первой именно за Мир. Если Л. Н. Толстой противопоставлял войну и мир, то в случае Пунических войн можно утверждать, что именно римский мир (Pax Romana) стал следствием войны. Римский мир же, в свою очередь, стал основой европейской цивилизации, внес выдающийся вклад во все цивилизации современности. Поэтому период его становления непозволительно предавать забвению.

Безусловно, можно создать научную работу, посвященную столкновению латинской и пунической цивилизаций. Но я не являюсь профессиональным историком, а потому книга, которую читатель держит в руках или открыл на экране электронного устройства, является историческим романом. Значительное количество персонажей, упомянутых в ней, существовали в реальности. Надеюсь, что читатель простит несколько вольное обращение с их биографиями и этапами жизненного пути, ведь это право автора.

На море и на суше

Журчание воды за бортом раздражало и врывалось в сознание, не давая заснуть. Впрочем, Карталон отдавал себе отчет в том, что высокая чуткость ощущений была следствием его бессонницы, но никак не причиной. И вода, и неудобное ложе, и мерный звук гребли воспринимались остро ввиду его возбужденного состояния. Завтрашнее прибытие в столицу пунийской Испании, столь грубо именуемой ее жителями Иберией, волновало карфагенянина и лишало отдыха. А как же он был нужен. И именно сейчас сон не шел. Поежившись от холода, Карталон поднялся и, закутавшись в плащ, направился к борту пентеры, уверенно бороздившей воды Внутреннего моря. Напряжение, копившееся последние месяцы, давало о себе знать, заставляло видеть все окружающее в мрачном свете и заражать пессимизмом сподвижников. Поэтому Карталон не удивился, заметив очертания знакомой фигуры у борта корабля. Господин и повелитель также не спал, вместо этого созерцая забортную темноту и погружаясь в размышления. Ночью шаги Карталона, и днем не отличавшиеся тишиной, слышались особенно громко.

– Не спится, Карталон? – тихо спросил Ганнибал.

– Сейчас не до сна, – в личных беседах Карталону, как одному из наиболее приближенных советников, дозволялась определенная вольность, иной раз граничащая с фамильярностью. – Завтра мы прибываем в Новый Карфаген, и начинается наша борьба. Борьба, у которой есть только два завершения – победа или смерть на пути к ней

– Тут ты не прав и сам понимаешь это лучше других, – в темноте Карталон не столько увидел, сколько почувствовал усмешку Ганнибала. – Победа станет этапом следующей борьбы, да и в случае неудачи смерть уготована не каждому из нас. Но ты прав в том, что та часть пути, на которую мы ступили, выходя из Карфагена в море, является наиболее трудной.

Возможно, напряжение, ясно витавшее в воздухе, или ночь над морем подействовали на Ганнибала и внушили ему несвойственное несколько философское настроение. Карталону показалось, что настал благоприятный момент еще раз попробовать убедить своего лидера изменить ранее принятые решения.

– Может, нам все-таки высадиться на сушу не в Новом Карфагене? – завел он уже неоднократно ранее поднимавшийся разговор. – Высадимся на сушу, после чего прибудем в город, пока все ждут тебя с моря. Ввиду возможных нападений иберов защитим тебя доспехами и кругом телохранителей, которых вооружим до зубов. Придя в порт, мы окажемся предоставлены доброй воле наших хозяев.

Он специально сделал упор на хозяевах Нового Карфагена, лишний раз показывая Ганнибалу, что тот будет лишь гостем элиты, уже сформировавшейся на территории пунийской Испании. Последний расчет на самолюбие Баркида. Но и он не оправдался.

– Нет, Карталон. Мы должны прибыть в порт и торжественно встретиться с Красавчиком. Ты ведь не допускаешь, что он нанесет удар немедленно по прибытии. Нет, он будет ждать нашей ошибки. Он осторожен, как всякий торговец. А он именно таков – готов рисковать, но лишь просчитав заранее все шансы. А завтра будет слишком много неопределенности. Он предпочтет выждать. Как и мы. Кроме того, я должен предстать перед войском и командирами во всем блеске. А при твоем предложении мы будем выглядеть жалкой кучкой воров, трусливо пробирающихся в чужой дом. Иди спать, Карталон, завтра будет тяжелый день.

И Ганнибал, подавая пример, отправился к себе. Карталон же остался в одиночестве у борта размышлять о предстоящих опасностях.

«Будь я на месте Красавчика, я бы, наоборот, нанес удар немедленно. Отравление сразу же по приезде, которое можно объяснить лихорадкой, подхваченной еще в путешествии. И сразу решена проблема власти. По крайней мере, в Испании, – думал Карталон, но не решился повторить свои мысли вслух вслед ушедшему вожаку. – Хорошо Ганнибалу, он верит в свою счастливую звезду, его вдохновляет и защищает имя отца. Адгербал спокойно относится к подобным моментам неопределенности, поэтому сейчас крепко спит. А каково тем, кто привык просчитывать все варианты и отдавать предпочтение самому негативному?»

После чего мысли Карталона под мерное журчание волн пошли по привычному кругу.

Отцом Карталона был Гисгон, один из ближайших сподвижников Гамилькара Барки. Его верная служба суффету и стала основой детской дружбы сыновей карфагенских аристократов. Гамилькар со своей стороны способствовал ей, поощряя сына не отвергать товарища игр, невзирая на бедность его семьи. Хоть родовая легенда и возводила происхождение Гисгона к самой Элиссе, но большинство представителей знати Карфагена лишь посмеивались над выжившим из ума стариком, продолжавшим истово верить в самое знатное происхождение, которое только и возможно в Республике. Ведь всем была известна преданность царицы предательски убитому своим братом мужу. Элисса отказала в благосклонности царю варваров Ярбе и предпочла покончить жизнь самоубийством, после чего была ассоциирована с Танит – богиней-девственницей. Казалось бы, какие уж тут потомки. Но в роду Карталона верили в легенду, а Гисгон внушал своим детям, что они являются самыми знатными гражданами Карфагена. Тем не менее древность и знатность семьи не подвергались сомнению, хоть и не принесли ей заметного богатства. Да, Гисгон являлся, как и другие аристократы, владельцем земель, обрабатывавшихся множеством рабов, но земли эти были худые, располагались далеко от Баграды на берегу Внутреннего моря и настолько просолились, что давали слабый урожай и не могли служить источником обогащения. Карталон предполагал, что именно хроническая нехватка денег по сравнению с большинством аристократов и толкнула отца на дружбу с Баркой, которая выглядела, откровенно, противоестественно: самолюбивый суффет, привыкший к беспрекословному подчинению и даже не делившийся замыслами с окружавшими его сподвижниками, и всегда державшийся особняком Гисгон, занявший при Гамилькаре должность ближайшего советника, но при этом, как утверждали злые языки, пользовавшийся любым способом продемонстрировать свою независимость. Однако спаситель Республики, как именовали Гамилькара после подавления восстания наемников, прислушивался к советам старшего товарища, а Гисгон был заметно старше полководца. Со стороны казалось, что нехватка средств не тяготит чудака, гордившегося происхождением от первой царицы, и он вполне счастлив близостью к своему более успешному соратнику. Но была и причина для грусти, регулярно омрачавшей чело карфагенского сенатора.

Сколько Гисгон и его жена ни возносили молитв Танит, справедливо считавшейся покровительницей их рода, богиня не даровала Гисгону сыновей. Уже четыре дочери подрастали в знатной семье, но не было сына, которому рассчитывал передать Гисгон свои знания, свою любовь к Карфагену, свою систему взглядов на жизнь. И сразу после рождения Ганнибала, когда Гамилькар отправлялся на войну с Римом, Гисгон вознес горячие молитвы доброй богине и заперся с женой в своей башне на берегу моря. Только верные рабы были вместе с хозяевами, а через положенное время торжествующий отец вернулся в Карфаген с сыном, после чего также отправился на Сицилию – проклятый остров, ставший могилой армий Республики, как море стало кладбищем ее флота. Та война прославила имя Гамилькара Барки, но не принесла счастья Карфагену. Он потерял более пятисот кораблей, истратил казну на выплаты жалованья наемникам, на слонов, на осадные машины, но все равно проиграл. Унижения добавили безрезультатные просьбы займа в Египте – Птолемеи предпочли выбрать сторону латинян. Хитрые греки сами себя перехитрили. Они рассчитывали, что Рим далеко и не будет им столь опасен, как Карфаген, как и все финикийцы затаивший злобу на наследников империи Александра, жестоко расправившегося с Тиром. Но Рим уже на пороге государств диадохов и не удовлетворится малым. Да и Карфаген, дай ему Мелькарт вернуть былую мощь, не простит пренебрежения.

Карфаген проиграл, оставил Сицилию, был принужден к выплате огромной дани. Затем Гамилькар и Гисгон должны были давить слонами тех, кто воевал с Римом под их командованием. А Рим, воспользовавшись трудностями Республики, отобрал еще и Сардинию с Корсикой. Молодой хищник не остановится и будет вести дело к уничтожению всей державы. Ранее ему не хватило сил, но в следующий раз он своего не упустит. И даже в этой ситуации тупоумная партия земельных аристократов во главе с Ганноном пыталась осудить Гамилькара, упрекая его в самоуправстве, грабежах, незаконных обещаниях, спровоцировавших Ливийскую войну.

Но не только эти политические и военные дрязги омрачали лицо Гисгона, которому следовало бы уже уйти на покой и воспитывать столь долгожданного сына. Уже с юных лет Карталон стал позором для семьи, пятном на ее репутации и положении. Если овалом лица и формой подбородка он походил на отца, то многие иные черты его внешности предоставляли почву для гнусных слухов. Лишь слегка вьющиеся волосы были темными, но совсем не иссиня-черными, как у Ганнибала, младших сыновей Гамилькара Гасдрубала и Магона или еще одного товарища детских игр Адгербала, сына одного из вождей торговой партии Карфагена Гасдрубала. Серые глаза принимали оттенок настроения и могли быть как небесно-голубыми, когда мальчик смеялся, так и серыми, как меч, если он замыкался в себе, тая обиду. Бледный оттенок кожи дал клеветникам – наверняка не обошлось без прихвостней Ганнона – основания смеяться, будто сын Гисгона похож на римлянина. На римлянина! Другие завистники утверждали, что отец, разуверившись в способности жены подарить ему сына, выдает за законного наследника сына, прижитого от рабыни. Разумеется, никто не решился обвинить Гисгона открыто, но слухи отравили ему последние годы жизни. Поэтому он с радостью отправился с Гамилькаром в Испанию, хотя здоровье уже настоятельно требовало от него остаться дома. Дома… Неужели Карфаген, распускавший столь подлые слухи, мог теперь считаться домом для того, кто всю свою жизнь служил отечеству?

Не только отцу приходилось мириться со злопыхателями. Сам Карталон столкнулся с насмешками сверстников, которые с радостью передавали ему разговоры взрослых. Как-то и Ганнибал, покровительственно смотревший на друга с высоты своего годовалого превосходства, назвал его незаконным. Привыкнув молча терпеть оскорбления от окружающих, в этот раз Карталон не выдержал и рассказал отцу. В глубине души опасаясь родительского гнева, мальчик сдержал слезы обиды и поведал только факт оскорбления. Гисгон промолчал, но никогда больше с того дня Ганнибал не повторил этой насмешки.

Сколько раз Карталон расспрашивал мать, просил ее сказать ему, что он настоящий карфагенянин, рассеять его горе. Как бы он был горд услышать, что все насмешки – чушь, с какой радостью бросил бы всем в глаза: «Вы все лжецы». Но мать лишь играла его послушными волосами и утешала. Какое же это утешение, если у самой в глазах стояли слезы. Она ни разу не дала мальчугану усомниться в ее любви, но и не развеяла тревоги. Пытался Карталон задавать жгущий его изнутри хуже раскаленных углей вопрос и отцу. Тот посмеивался и уводил разговор в сторону. И в Карфагене, и потом в Испании Гисгон предпочитал разговаривать с сыном об истории родной державы, о ее стремлениях, о знатных гражданах и их интересах, а главное, о власти. Власть в рассуждениях отца была живым существом, она помыкала людьми, приманивала, а затем обманывала и покидала. Уверовавший в благосклонность власти терял все. Малх и Агафокл, Магониды и мамертинцы, Александр и его полководцы – всех власть одаривала, а затем низвергала на землю. Ни один человек не мог справиться с ней. Карталона всегда интересовал ответ на вопрос, возможно ли победить власть, не быть игрушкой в ее руках, но сделать своей. И поскольку вопрос не касался тайны его рождения, отец дал ответ, оставшийся с сыном на всю жизнь.

– Запомни, сынок, – говорил Гисгон, – власть всегда будет с тобой. Но ты не должен считать ее саму собой разумеющейся. Ты должен биться за нее. Всегда, каждый вдох, каждый выдох ты должен посвящать ей. Она должна стать твоей главной богиней… Ну и не забывай про Танит.

– А как не упустить власть? Упустили ведь ее Пирр и Александр, – спрашивал Карталон.

– А вот тут главный секрет власти. Она не любит дневного света. Обладая властью при свете дня, ты озлобляешь людей гораздо больше, нежели богатством или знатностью. Только твой ум может сравниться с властью в части возбуждения людской зависти. А зависть сильна. Она забирает силу. И вот ты уже не можешь удержать власть, рвешься за ней и падаешь, – продолжал наставления отец.

Твердо запомнил эти беседы Карталон. Если рождение стало сокрытой горечью, о которой он старался не вспоминать, но научился использовать в качестве источника внутренней силы, то разговоры с отцом помнил так, как будто только что расстался с ним. Словно только сейчас видел перед собой седые кудри Гисгона, его умные темные глаза, пронзительный взгляд которых будто буравчиком загонял в него смысл произнесенных фраз.

А затем в Испанию прибыл гонец, принесший траурные вести – скончалась мать Карталона. Получив известия о смерти жены, Гисгон постарел на глазах. Проведя целый день в одиночестве на берегу, ночью он долго разговаривал с Гамилькаром, а вскоре отбыл на родину. Больше Карталон не видел отца. Вернувшись вместе с сыновьями полководца в Карфаген после убийства Барки ориссами, он лишь там узнал, что отец тихо скончался вскоре после возвращения. Тем сильнее запомнился юноше последний разговор, состоявшийся перед самым расставанием.

– Ну похоже, что тебя всему научили, – негромко говорил Гисгон, – ты неплохо скачешь на коне, недурно умеешь управляться с оружием, читаешь на нескольких языках, знаешь все, что знает Ганнибал, да и мои россказни, как я видел, запали тебе в душу. Но теперь учти главное. Барка – лев, и сыновей своих он воспитывал как львят, здесь римляне не погрешили против истины, распространяя все те слухи, над которыми кто-то смеялся, а кто-то злопыхательствовал. А у льва нет друзей. У него есть стая, в которой он главный. А все остальные лишь временные помощники. Никогда не забывай об этом. Твоей целью должно стать выживание и сохранение положения нашего рода. Ты мой наследник, а потому это станет твоей главной обязанностью. Помни об этом.

Легенды гласили, что в далеком Вавилоне одному из царей привиделись огненные буквы на стене, прежде чем город был взят войском великого персидского властителя Кира. Такими буквами стали для Карталона последние слова отца. Он помнил их и утешался этим воспоминанием в моменты, когда родные сестры показывали ему свое превосходство. Безусловно, Карталон видел, что старшие сестры всегда относились к младшим братьям несколько свысока. Но в случае его семьи на это накладывались позорные слухи, а также раздражение родственниц, вызванное тем, что место рядом с Ганнибалом досталось ему, а не их мужьям. Ведь Ганнибалу предначертана яркая судьба. Не может сын Гамилькара, в возрасте девяти лет поклявшийся в вечной ненависти к Риму, сгинуть в безвестности. И тот поток военной добычи, который будет ему сопутствовать, должен попасть в руки достойных, а не наглого юнца, который даже и на карфагенянина толком-то и не похож. Исключение составила лишь Аришат – младшая из сестер. Да, иной раз она тоже показывала брату свое превосходство, но часто в детстве играла и говорила с ним, утешала после ссор со сверстниками. Карталон помнил ее ласковые руки, добрые черные глаза и журчащую речь, но не позволял себе часто предаваться именно этому воспоминанию. Соблюдая наставления отца, он продолжал учиться, в преддверии неизбежной новой войны с Римом начал изучать латынь, а также развивал собственную невозмутимость, игнорируя подначки карфагенских офицеров, а затем и сановников после возвращения в Карфаген. Придет время, и все ответят, а пока надо задуматься о том, какую силу набрал зять Ганнибала Гасдрубал Красавчик, фактически ставший безраздельным хозяином карфагенских владений в Испании.

И вот трое друзей – Ганнибал, Адгербал и Карталон – вновь отправлялись в Испанию. Теперь они уже не мальчишки, как бы к ним ни относились окружающие. Они наследники древних аристократических родов и могут заявить свои законные права. Но перед отправкой в Испанию предстояла еще одна важная поездка – Карталон и Адгербал под видом торговцев направились в Рим.

Рим, бывший когда-то одним из многих городов Италии, стал гегемоном полуострова еще до первого столкновения с Республикой. Отец всегда подчеркивал, что обязан он этим был не только воинской доблести, но и трезвой оценке собственных сил.

– Никогда нельзя зариться на то, что тебе не по зубам, – говорил Гисгон юному Карталону. – Но и отступаться от принадлежащего тебе по праву становится первым шагом к забвению. Сила Рима не в том, что он является родиной яростных воинов. Галлы и иберы, которых мы нанимаем в свое войско, также могут храбро сражаться. Но римские вожди – их называют патрициями – могут четко понять, когда стоит воевать, а когда действовать с хитрецой. В этом они подобны волкам, а ведь именно волчица, согласно их легендам, вскормила первых римлян. На главном из холмов Рима стоит памятник ей. Но есть у римлян и еще одно качество, которого нет у большинства наших соплеменников – они идут до конца. Мы потеряли пятьсот кораблей в прошлую войну, они – семьсот. Но они отстроили флот, а мы просили деньги в Египте. Поэтому они победили. И теперь нас ждет новая война.

– Отец, но почему? – воскликнул Карталон.

– Очень просто. Рим занял всю Италию и объединил ее города в италийский союз. Пользуясь нашей слабостью, забрал Сардинию и Корсику. Сицилия отошла ему по итогам договора, подписанного Баркой и консулом Катулом. Но интересы хищника идут гораздо дальше. Ему тесно. А Карфаген не сломлен. Гамилькар погиб бы, не поддержи его торговцы. А торговля не терпит границ. Рим же установил нам границы и будет сужать их, потому что наш мир стал слишком тесным для двух держав. Предыдущая война не решила, кто же будет расширяться дальше, этот вопрос отнесен в будущее.

Отец наставлял Карталона и требовал самому познакомиться с римлянами до столкновения с ними. Изучая записи древних времен, описания мифов и легенд, невозможно понять противника. Незадолго до своего отъезда из Испании на родину он напутствовал сына, потребовав лично отправиться в Рим. Только так можно понять их мысли.

И вот Карталон с Адгербалом в составе торговой делегации едут в стан врага. Адгербал – истинный торговец. Да и неудивительно, учитывая, что его происхождение не идет ни в какое сравнение с предками Баркидов или Гисгона. А вот Карталону сложнее. Один независимый взгляд исподлобья сразу выдает потомственного военного аристократа. Юноша решил ослабить притяжение внимательных глаз черной повязкой. Единственный глаз не будет вызывать такого подозрения. А потерю, если что, можно объяснить столкновением с пиратами. Прежде чем отправиться в Испанию, необходимо познакомиться с римлянами. Ведь если с Красавчиком произойдет несчастье, иметь дело с Римом придется Ганнибалу. Но сам он не может добровольно положить голову в пасть льва, а потому ближайшие друзья должны посмотреть на Рим, подышать его воздухом, понять душу города.

Причалив в Остии, хлебной и солевой столице Италии, дальше карфагеняне добирались до Рима сушей. Карталону понравилась Италия. Нет удушающей африканской жары, влажный воздух ласково наполняет легкие, растительность удивительно богата. Она вовсе не выжжена, как в Испании на плоскогорье, не столь клочковата, как в Африке. Неудивительно, что такая прекрасная страна дала силу воинам защищать ее – римская армия составляется из граждан, в отличие от наемников Карфагена или принудительно согнанных ливийцев. Какие из рабов солдаты? Да и наемники, не получая жалованья, становятся врагами не менее опасными, нежели те, с кем они призваны были сражаться.

А вот сам Рим ошеломил Карталона. И много лет спустя он так и не мог понять для себя, чего же было больше в этом ошеломлении: восторга или презрения. Если в Карфагене кварталы бедноты были отделены от аристократов и не бросались в глаза, поскольку затмевали их храмы Танит или Эшмуна, пышные сады Мегары, огромный порт, то в Риме беднота копошилась вокруг аристократов, как черви, поедающие труп павшего хищника. Нищие, встречающиеся даже на центральных улицах, вызывали брезгливость. Но в какой-то момент Карталон почувствовал силу этой смеси бедности и богатства, знати и простонародья. В ней чувствовалась некая внутренняя сила. Та, которую Карфаген давно утратил. Юноша помнил рассказы отца о прошлом Республики, он догадывался о том, что и у пунийцев была эта сила. Но теперь ее нет, она потеряна. А в Риме она есть. И на Карталона, еще совсем недавно с удовольствием вдыхавшего столь непривычные, но очень приятные запахи незнакомой страны, навалилась гнетущая тоска, моментально вытеснившая приподнятое настроение. Не победить. Как можно победить столь уверенного в себе и внутренне мощного противника. Вот он, будущий гегемон. Но Карталон взял себя в руки, вспомнив многочисленные легенды, говорившие, что и слабый может победить – надо лишь знать, куда и как нанести единственный разящий удар. А для постижения этого знания надо выполнить приказ Ганнибала: понять этот город, столь ненавидимый Гамилькаром. Гамилькаром, передавшим свою ненависть сыновьям.