- -
- 100%
- +
Но самым главным препятствием в предстоящем походе виделся страх. Страх, который испытывали даже самые опытные из воинов. Римское оружие было окружено ореолом непобедимости — в предыдущей войне лишь редкие успехи сопутствовали карфагенским полководцам, да и то все больше Гамилькару Барке. При этом отец Ганнибала ни одной по-настоящему крупной победы над римлянами не одержал, если не считать захват Эрикса и осаду находившегося рядом римского лагеря, взять который, впрочем, не удалось. Но кроме непобедимости врага воинов пугал путь в Италию. Жаркие споры происходили и на военных советах, которые собирал Ганнибал для обсуждения будущей кампании. Мономах и Самнит немедленно ушли в оппозицию планам Баркида. Мономах дошел до того, что утверждал, будто бы единственным способом дойти до Италии является способность есть человечье мясо. Понятно, что всем не по себе перед подобным походом, но надо же родовитому аристократу как-то держать себя в руках. Магон Самнит не дошел до такого бреда, но тоже возражал. Эти двое предлагали дать римлянам сделать первый ход, разбить их десанты, а затем высадиться в Сицилии. Идиоты. Если не угрожать Риму в самом сердце его державы, то мы лишь повторим судьбу наших отцов — будем храбро сражаться и проливать кровь, а римляне будут все прибывать и прибывать. Нет, мы должны идти вперед. А хуже всего то, что этот страх передался воинам. Скольких трудов стоило Ганнибалу убедить их в необходимости перехода. Особенно запомнилась Адгербалу одна из речей покровителя, произнесенная на крупной солдатской сходке.
— Друзья, — кричал Ганнибал. — Я понимаю, что всем вам очень страшно. Никто из наших предков не участвовал в подобном походе. Но великий македонский полководец Александр шел со своими воинами в неизведанные пустыни Азии, поднимался на неизвестные доселе никому горы, переплывал реки, ширины которых даже представить себе невозможно. И его воины стали господами завоеванных земель, их потомки ни в чем не нуждаются. Вам ли бояться похода? Вы сражались с противниками, превосходившими вас в пять и десять раз по численности! Вы обрушили неприступные стены Сагунта! И вам бояться дальнего похода, бояться римлян? Нет, это римляне нас боятся! Пока шли переговоры, они пытались подкупить Совет Республики лживыми обещаниями мира. Они лгали о том, что наше государство сможет наслаждаться мирной жизнью, если выдаст им на расправу не только меня и моих советников, но и всех ваших офицеров, всех, кто по должности выше простого солдата. А почему они пытались добиться этого? Римляне — грубый, алчный и жестокий народ. Они мечтают завладеть богатствами Африки и Испании так же, как поработили они Италию. Но они знают о нашей доблести, а потому хотели для начала лишить армию всякого командования. Вот почему они предъявляли такие требования. И неужели мы спустим им подобное вероломство? Им, кто награбил много всякого добра в Италии, в Сицилии, в Иллирии! Нет, мы пойдем к ним и заберем это добро себе, а римляне станут нашими рабами. Эти господа Италии расправляются с покоренными народами с невиданной жестокостью. Даже боги не видели таковой ни от кого, кроме римлян. А потому порабощенные народы с радостью присоединятся к нам. Галлы и лигуры, кампанцы и самниты, греки и брутии станут с нами плечом к плечу, и мы сокрушим проклятый город, а затем заберем все, чем он владеет. Как забрали богатства мятежников здесь, в Испании! Римляне хотели увидеть меня в Италии, и я удовлетворю их желание — я сам направлюсь туда. А вы, вы со мной?
Ответом Ганнибалу был восторженный рев толпы наемников. Даже сам Адгербал чувствовал себя на невероятном подъеме и был готов немедленно выступать. Умеет Баркид зажечь сердца людей.
Зимой в огромном лагере, расположенном рядом с Новым Карфагеном, готовили новичков. С приходом первого тепла стали возвращаться и опытные солдаты, отпуск которых истек, в результате чего занятия приняли исключительно интенсивный характер. И вот, армия подготовлена, крепко сбита, кажется, что все знают свое место, а потому можно отправляться в Италию. Оставив Испанию на своего младшего брата Гасдрубала, Ганнибал с установившимся теплом выступил из Нового Карфагена на север во главе огромной армии. Адгербал поймал себя на мысли, что никогда еще в их распоряжении не было столько воинов. Около девяноста тысяч человек пехоты, более десяти тысяч всадников, а также шестьдесят слонов составляли огромную силу. Никому, даже Риму не устоять перед ней. Впрочем, восторженный настрой Адгербала был сбит Карталоном, с циничным смешком задавшим повисший в воздухе вопрос: «Интересно, сколько из них сможет дойти до Италии и на что они к тому времени будут похожи?» Впрочем, другу свойственен мрачный юмор, так что не стоит обращать на это внимание.
Армия в бодром темпе двигалась вдоль моря, оставила позади разрушенный Сагунт и тремя колоннами форсировала Ибер, выдвинувшись на территорию, ранее неподвластную Карфагену. И вот тут-то и начались проблемы с местными варварами. Казалось бы, ну пропустите вы карфагенское войско да живите пока спокойно. Нет, для начала взялись за оружие баргусии, которые, видя огромную силу пунийской армии, предпочли партизанские действия, а затем к ним присоединились и другие племена. В результате вместо быстрого движения к Пиренеям пришлось сражаться, устраивать засады, уничтожать этих варваров, теряя своих людей и драгоценное время, которое так нужно римлянам для перехвата инициативы. Ну чего же проклятым местным варварам неймется? Ведь так привольно живут племена южнее Ибера под карфагенской властью — карам подвергаются только те, кто пробует бунтовать. Можно ведь признать власть Ганнибала и спокойно жить дальше. Плати налоги, поставляй воинов, и не будет у тебя никаких проблем. Нет, сами спровоцировали военные действия против себя. А время уходит…
А тут из Италии подоспели вести — против римского господства восстали бойи и инсумбры. Ну что за идиоты. Не могли подождать несколько месяцев и присоединиться к нам. Теперь же римляне расправятся с ними, а мы лишимся союзника. Сколько говорили им Адгербал и Карталон в Новом Карфагене — дождитесь нас, не провоцируйте римлян, все попусту. Да достаточно вспомнить лицо этого Дукария, возглавлявшего посольство с их стороны, чтобы понять — нет и не может быть в этой голове умных мыслей. Так подставиться под удар римлян и спутать планы Ганнибала. А как бы хорошо могли проявить себя храбрые галльские воины под мудрым руководством Баркида. Впору подумать, что римляне сами спровоцировали это восстание. Впрочем, доносят, что в Испанию консульские армии пока не выдвинулись, так что возможность дойти до Италии у нас еще есть. Ну а там с римлянами мы сможем схлестнуться напрямую. Нет, ну что за варвары кругом — все невпопад.
Хорошо хоть, что не приходится заботиться о женщинах. А такая опасность была, причем нешуточная. Жене Ганнибала Имильке втемяшилось в голову, что она должна сопровождать мужа в этом походе. Ну что за нелепость. Сначала Адгербал решил, что Имилька попала под дурное влияние Роханы — жены Карталона. Друг вновь выступил с неким чудачеством, заставив жену изучить греческий язык и прочесть повествования о завоеваниях Александра Македонского. Вот наверняка и вычитала образованная иберийка о том, что одна из жен полководца Роксана была с ним в походе. Ну так он ее в том походе и подобрал, а затем просто взял с собой. Ничего общего. Но после жарких споров выяснилось, что Рохана даже не в курсе желания Имильки. Ганнибал был в ярости оттого, что жена своими глупыми, но настойчивыми просьбами отвлекала его от подготовки к походу. Тем более что тогда получается — маленького сына тоже брать с собой? Он не переживет такого путешествия.
Но Имилька не унималась. Она уверяла Баркида, что в ее отсутствие ему не будет сопутствовать удача. Подобное утверждение привело в ярость уже не только Ганнибала, но и Адгербала. Как может им не сопутствовать удача? Тем более в борьбе с римлянами. Это можно считать богоугодным делом, а тут какое-то присутствие жены якобы повлияет на удачу всего предприятия. Нет, это немыслимо. Но до чего же упрямы эти иберийские женщины. Имилька явилась на какое-то застолье и начала рассказывать про свой сон, который предвещает беду. Ладно бы еще рассказала тихо, а тут все произносилось во всеуслышание, в результате суеверные члены окружения теперь вздрагивают и чуть что молятся за удачу. Ганнибал вытолкал ее взашей и почти не разговаривал до самого расставания.
Но тут новая напасть. Жена Баркида убедила Ипульку в необходимости участия жен в походе, и та загорелась этой идеей. Теперь и Адгербалу пришлось выслушивать от жены подобные причитания. Тут намаешься с подготовкой похода за день, хочешь спокойно передохнуть ночью, а вынужден слушать это. Нет, если рассуждать логически, то можно быстро понять причину подобного желания. В столь длинном походе войско несомненно будут сопровождать шлюхи. Да и по дороге можно встретить самых разных женщин. Вот жены и волнуются, что забудут о них карфагенские полководцы, тем более что очевидно — отношение карфагенян к иберам так и осталось отношением господ к варварам. А если после победы Ганнибал сотоварищи решат взять себе новых жен? Ну и как теперь отпираться? Адгербал даже потерял сон, но потом понял, как можно решить столь внезапно возникшую проблему. Вот жена Карталона не требует брать ее в поход и готова ехать в Карфаген, где ей явно будет безопаснее. Значит, друг нашел нужные слова. Пусть повторит их Ипульке, тем более что он подбирал этих жен, значит, он за них и в ответе.
Приятель, выслушав просьбу, расхохотался до слез, даже обычная невозмутимость ему изменила.
— Да ты что, Адгербал, предлагаешь мне поговорить с твоей женой о том, почему ты не берешь ее с собой в поход? Одна Танит знает, как ты меня развеселил.
Адгербал почувствовал, что закипает, особенно при виде того, что смех продолжал душить Карталона, у того даже слезы по щекам потекли.
— Конечно. Это ты фактически привез мне жену из Кастулона. Да и твоя Рохана не требует брать ее с собой. Вот и реши вопрос с моей женой, да и с женой Ганнибала заодно.
— Может, пусть лучше Рохана поговорит с ними по-женски?
Нет, Карталон просто невозможен. Теперь откровенно глумится.
— Ну уж нет. Поговори ты, да в моем присутствии.
Наконец приятель успокоился и даже сделал серьезное лицо. И разговор состоялся. Жесткий разговор. Вспоминая его, Адгербал понимал, почему многие недолюбливают Карталона. Тот обратился к Ипульке без предисловий:
— Скажи мне, Ипулька, ты боишься, что мы забудем своих жен, если спутаемся со шлюхами в походе?
Жена насупленно молчала и не стала ничего отвечать, а потому Карталон, на вид нисколько не смущаясь, продолжил:
— Так вот что я тебе скажу. Женщин за войском потянется действительно немало. И мы не будем их прогонять, потому что они нужны армии и воинам, которые каждый день рискуют жизнью. Но мы и не будем их ценить. У нас на пути будут широкие и глубокие реки, а я слышал, что Родан не идет ни в какое сравнение с реками Испании, высокие заснеженные горы, дикие племена на пути, а потом нас ждут римляне. Мы не сможем тебя оберегать. А вот шлюх мы бросим без зазрения совести — инстинкт самосохранения окажется превалирующим. Так что не беспокойся, твой муж просто не успеет ни к кому привязаться. А ты береги сыновей — они лучшая гарантия того, что Адгербал о тебе не забудет. Они карфагеняне — и очень знатного рода.
После этого Карталон повернулся и ушел. Жена высказала Адгербалу все, что думает о его друге, а после этого наотрез отказалась отправляться в поход, как будто бы это муж ее просил. Ну и отлично. Поживет в Карфагене. Но каков Карталон! Видимо, Рохане непросто с ним приходится.
Незадолго до выступления жен отправили в Карфаген, и теперь Адгербал вздохнул спокойно — если еще до Пиренеев пришлось сражаться, то тут действительно не до обеспечения безопасности женщин и детей. Ну а на родине отец позаботится о его семье.
Отец, к слову, прислал напутствия незадолго до начала похода. Не стал доверять курьерам, и в качестве гонца приехал лично старший брат Гимилькон. По сформированной легенде брат сопровождал молодого племянника Ганнибала Ганнона, вызванного Баркидом для укрепления штаба карфагенской армии. В те несколько дней, что Гимилькон провел в Новом Карфагене, он многое обсудил с братом. Странная ситуация. Вроде бы Адгербал и младший брат, а смотрит на старшего Гимилькона свысока, уже тому приходится подстраиваться. Но ничего не поделаешь — близость к солнцу, в данном случае к Ганнибалу, все это и обусловливает.
— Отец просил передать, чтобы ты не рисковал собой понапрасну, — неторопливо начал Гимилькон. — На войне и так хватит опасностей, нечего их дополнительно собирать на свою голову. Вот наш дядя рвался вперед, воюя рядом с Гамилькаром Баркой, и получил позорную смерть. О нем сейчас и вспоминаем-то только мы. Так что не уподобляйся ему, будь хитрее. А о твоих мы позаботимся. Будут жить под защитой не хуже, чем За-Ашт.
Ну вот, опять он о дяде. Любимая присказка отца о брате и сыне уже поднадоела Адгербалу. Он даже поморщился перед ответом.
— Передай отцу, что мы все не рискуем без крайней на то необходимости. Но на войне нельзя все предусмотреть. Так что молитесь за меня.
Долго они тогда говорили с братом. Нельзя исключать, что и тому придется возглавить какой-нибудь контингент. Отец планирует убедить Совет в необходимости активизации действий на Сицилии. Правильно, это может занять римские силы островными делами, не позволить им вторгнуться в Африку или выступить против Ганнибала. А если повезет, то и получится восстановить свое господство в старинных владениях. Довольно римлянам хозяйничать в Дрепануме и Лилибее. В отличие от Испании, в Африке стоит большой карфагенский флот, он представляет собой внушительную силу, с которой можно вмешаться в происходящее на Сицилии. Тем более что не всем грекам нравится поведение римских соседей. Глядишь, они опять переметнутся на нашу сторону, как когда-то предали Пирра, вроде бы поначалу освобождавшего их от пунийцев. Так что надежд на будущее много. Но и о Карталоне упомянул брат.
— Отец просил передать, чтобы ты слушал Карталона и не давал ему много размышлять в одиночестве. В походе вы будете друг у друга на виду, так что не позволяй ему уныло думать в тишине — пусть делится своими мыслями. Тогда он будет считать, что вы с ним близки. Подобные Карталону люди очень одиноки внутри и рассчитывают, что кто-то их выслушает, даже если не показывают этого. Так надо, отец очень на этом настаивал.
Ну вот опять, «отец настаивал». Да мы и так близки с Карталоном. Но не будешь ссориться с братом перед столь страшным испытанием, которое предстоит в ближайшие уже не годы, а буквально дни. Поэтому Адгербал улыбнулся и попросил передать отцу, что он услышал его напутствия.
А вот после перехода Ибера, приглядываясь к Карталону, Адгербал начал ощущать смутное беспокойство. Нет, не из-за предательства, которого боится отец. Казалось, что с другом детства и соратником что-то не так. Сын Гисгона молчал больше обычного, мрачно отшучивался, а на привалах и вовсе вел себя странно. Не раз и не два Адгербал обращал внимание на то, что Карталон, отпустив охрану, подсаживается к кострам наемников и ведет с ними долгие беседы на их варварских языках. Вот тебе тоже, сначала бесполезно тратил время на их изучение, а теперь ломает язык, болтая с варварами. А те и рады. Еще бы — видный пунийский офицер, один из ближайших сподвижников самого Ганнибала, коротает вечера вместе с ними. Но зачем это Карталону? Этого Адгербал решительно не мог понять.
В какой-то день пришлось гоняться за неуловимыми врагами, пытавшимися разграбить обоз. Часовые не дремали и подняли крик, после чего Ганнибал организовал погоню и сам возглавил ее. К сожалению, догнать превосходно знающих местность противников не удалось, а потому к вечеру уставшие и злые вожди карфагенского воинства вместе со своими людьми вернулись в лагерь с пустыми руками. Баркид гневался на всех и немедленно удалился в свой шатер. Адгербал уже собирался отправиться отдыхать, как его внимание привлекло многоголосое пение у одного из костров. Он направился туда, и его глазам предстало на первый взгляд обычное зрелище: группа наемников затянула песню на одном из иберийских диалектов. Слов Адгербал разобрать не мог, но догадался, что посвящена эта лирическая для варварского слуха мелодия была тяготам войны и такому желанному пути домой. Ну и ладно, пусть бы пели. Но среди наемников как ни в чем не бывало восседал Карталон и уверенно присоединял свой голос к этому завыванию. Какой ужас. Адгербал оттащил друга от костра и отправился вместе с ним к Ганнибалу. Хоть часовые, охранявшие покой предводителя, и слабо протестовали, они не осмелились не пропустить ближайших советников Баркида. Тот, услышав рассказ о произошедшем, пришел в ярость. Сначала он кричал, но Карталон лишь угрюмо молчал и ничего не говорил в ответ. Наконец Ганнибал взял себя в руки и преувеличенно спокойно обратился к давнему соратнику:
— Послушай, Карталон, ты один из лидеров войска, в будущем — один из лидеров государства. Ты не можешь сидеть с варварами у костра, да еще и подпевать им. Вспомни, кто ты, кто был твой отец, не вздумай опускаться. А сейчас иди к себе и возьми себя в руки.
И Карталон с неожиданно прорезавшейся мрачной ухмылкой ушел, так и не сказав ни единого слова. Всю ночь Адгербал казнил себя за то, что не поговорил с ним сам, а сразу отправился к Ганнибалу. Понятное дело, что после тяжелого и неудачного дня покровитель зол на весь свет, а потому практически не сдерживал себя. Не заронило ли это дополнительных сомнений в душу Карталона? Эх, надо было послушать отца и самому поговорить с молчаливым другом. Ну да ладно, все еще можно исправить.
На следующее утро Адгербал первым делом разыскал Карталона и попытался вызвать его на разговор. На удивление Карталон охотно пошел на откровенность и выдал сентенцию, немало удивившую Адгербала:
— Понимаешь, эти люди нужны нам не меньше, чем мы им. А нельзя исключать, что и больше. Они боятся перехода, надо быть рядом с ними, иначе они не сегодня-завтра разбегутся. Те же иберы вполне могут вернуться домой. Этот риск будет с нами вплоть до Альп — галлы пропустят иберов обратно. Да и после перехода. Римляне будут благодарны нашим солдатам, если те перейдут на их сторону и выдадут нас. Так что с воинами дружить надо, а не устраивать истерики.
Дружить с варварами, да как же такое возможно? Вот мы их убеждали в наших добрых намерениях, а теперь все равно теряем время на усмирение этих диких земель. Нет, не оправился Карталон после Сагунта, не оправился. Ничего, как начнутся настоящие сражения, не до душевных терзаний сразу станет. Тем не менее во время очередного перехода Адгербал поинтересовался у Ганнибала, пытаясь намекнуть ему на смятение друга:
— Вот смотрю я на Карталона, на то, как он общается с воинами, как осматривает местность и чудеса природы, и думаю, а не мог ли он стать философом. Возможно, это было бы ему ближе, нежели находиться при войске.
Но Ганнибал, занятый своими мыслями, ответил совсем не то, что ожидал Адгербал:
— Философы тоже бывают воителями. А для философа Карталон слишком ненавидит окружающий мир. Он считает его враждебным, борется с ним. Философы любили мир. И поэтому Карталон с нами.
Не задался тот разговор, оставив тяжелый след в душе Адгербала. Но хоть варваров удалось усмирить. Ганнибал вынужден был оставить друга своего племянника, носившего то же имя Ганнон, управлять этими дикими землями. Да не одного, а предоставить ему крупное войско. Такими темпами некого будет вести через Альпы. Ну да ладно, в Галлии должно быть легче.
* * *Ганнон раздраженно шагал по богато украшенным покоям и скорее рассуждал сам с собой, лишь изредка оборачиваясь к своему собеседнику. Этим собеседником был Гасдрубал Гэд, который в другой ситуации мог бы и оскорбиться подобным пренебрежительным отношением со стороны своего старшего покровителя. Но в другой ситуации и сам Ганнон был бы приведен в ярость малочисленностью окружения. Теперь же им обоим выбирать не приходилось. Сейчас абсолютное большинство аристократии Республики увлечено начавшейся войной, а потому многие сторонники либо переметнулись к Баркидам и их клике, либо опасаются демонстрировать свою позицию. Вот и встретились лишь двое убежденных противников войны и сторонников союза с Римом. А настроение Ганнона абсолютно понятно — случилось то, против чего он выступал еще с тех пор, когда призывал к суду над Гамилькаром Баркой и его единомышленниками, требовавшими реванша после войны с Римом. С тех пор прошло двадцать лет. Двадцать лет слабые аристократы и алчные торговцы игнорировали Ганнона, хотя он требовал только мира и развития в дружбе с Римом, который был готов сотрудничать с Республикой. Двадцать лет над ним смеялись, его оскорбляли, обвиняли во взятках. Теперь же случилось именно то, о чем он предупреждал. Рим, доведенный до исступления наглыми действиями отродья Гамилькара в Испании, объявил войну. И он будет вести ее столь же яростно и беспощадно, сколь и предыдущую войну в Сицилии.
А идиоты вокруг радуются. Ну, конечно, их пока все происходящее не коснулось. Но ждать недолго. Скоро римляне уничтожат Ганнибала и его банду, а потом высадятся здесь, в Африке. И тогда останется лишь надеяться, что они согласятся на капитуляцию Республики. Но с этого момента предстоит забыть о независимости и надеяться лишь на достойное место в системе римских союзов. Ну а со временем римляне пришлют сюда уполномоченных чиновников и заменят ими Совет. Это станет закономерным финалом того, что творят обезумевшие торговцы. А стоило-то всего лишь послушать Ганнона. Хотя бы в тот момент, когда он призывал удержать Ганнибала в Карфагене и не отпускать его в Испанию. Но и сам Ганнон тоже хорош. Был уверен, что Красавчик уничтожит своего конкурента, что римляне вмешаются и потребуют не назначать Ганнибала командующим. Но нет. Размяк Гасдрубал, позволил каким-то молокососам себя убить. И римляне не вмешались. Неужели думали, что Республика сама одумается? Но крепко спит разум в Карфагене, оставили его боги. А вдруг в Риме и сами хотели войны, чтобы разрушить карфагенское могущество? Нет, этого не может быть. А все-таки нельзя было надеяться на других, следовало самому принять необходимые меры. Но что мог сделать он, когда нет поддержки со стороны родины, служению которой Ганнон посвятил всю свою долгую жизнь.
А тут еще и вести из Испании. Ганнибал выступил на север с огромным войском. У самого Ганнона никогда не было такого количества солдат. А вот если бы ему был предоставлен шанс проявить себя, имея подобную армию, он мог бы и победить римлян у Эгатских островов. Да и восставшие наемники были бы уничтожены в мгновение ока. Сейчас же всю эту прорву варваров ведет в поход отродье Гамилькара, наглый юнец, одержимый лишь одной целью — разрушить Рим. Всю зиму, судя по донесениям, Ганнибал твердил только об этом, внушал своим наемникам одну и ту же мысль — Рим слаб и быстро падет под ударами их оравы. Как бы не так. Карфагенские руководители придерживались той же мысли перед первой войной, а потом кусали локти от досады. Могли бы оказаться более прозорливыми, учитывая то, что римляне, пережив первый период неудач, разбили Пирра и вынудили его убраться из Италии в Грецию. Но нет, все верили, что римляне не смогут одолеть великую карфагенскую державу. А они смогли. Более того, в момент высадки римской армии в Африке Республика оказалась на грани гибели. Как возможно забыть такое? Сейчас же все увлечены реваншем и уверены в победе. Кто ее добьется? Самоуверенный мальчишка, до этого почти год осаждавший Сагунт? Это просто смешно.
Ганнон остановился и решил наконец обратить внимание на терпеливо ожидавшего молодого сподвижника. Надо поддержать с ним разговор, а то замкнется в себе, посчитает, что не пользуется уважением.
— Скажи мне, Гасдрубал, — начал Ганнон. — Неужели возможно считать, что Ганнибал и его дружки смогут справиться с Римом?
— Конечно, нет. — Гэд ненавидел Баркидов не меньше Ганнона. — Римляне разгромят их наголову в первом же бою. Ведь это не карпетаны или сагунтинцы, победы над которыми вскружили голову Ганнибала и вымели оттуда остатки ума. Возможно, уже скоро Ганнибал погибнет или попадет в плен. Но после того, что он сотворил с Сагунтом, плен для него хуже смерти.
— Возможно, что они даже не дойдут до Италии — дорога туда долгая, крайне тяжелая и опасная. Погибнут на просторах Галлии или в этих огромных диких горах — Альпах. — Ганнон всегда надеялся, что получится проиграть войну, даже не вступив в сражение.
— Даже если они перейдут горы, то у римлян будет достаточно времени, чтобы встретить их в Италии. Главное, чтобы они не нанесли удар по самому Карфагену, пока Ганнибал бредет со своей бандой по диким землям на севере.