Без иллюзий

– Ну, это-то никак не повлияло на оценку ученого совета, – возразил он.

– Конечно. Удивляться не приходится. Наш директор мастер закулисных дел. А все-таки хорошо, что вы выступили! И ведь ни одна сволочь не посмела возразить вам по существу, начиная с Полкиной. Кстати, знаете, какой скандал она устроила в библиотеке? В канун защиты она пришла выяснить, кто знакомился с ее диссертацией. Увидела вашу фамилию и начала орать на библиотекаршу – это моя знакомая – как она посмела выдать диссертацию постороннему без официального письма. – «Никакой он не посторонний, – ответила моя приятельница. – Он работает в вашем институте, предъявил служебное удостоверение. Какое еще письмо ему нужно? Или вам вообще не хотелось, чтобы вашу диссертацию кто-нибудь прочел?» – «Это безобразие! Я буду на вас жаловаться!»

– Вы не представляете, сколько усилий она потратила на то, чтобы ее диссертацию не увидел именно я, – сказал Михаил.

– Да нет, как раз хорошо представляю, особенно по поведению этой дряни. В общем, спасибо вам.

И она отошла, сделав то, что ей хотелось. Михаил не чувствовал себя особенно растроганным, однако что-то радостное шевельнулось в душе. Он вспомнил о собственных мыслях, что и в этом институте, где в ученом совете у директора все члены были в кулаке, а у Полкиной все схвачено, вероятно, находятся люди, которые с отвращением смотрят на профанацию науки, столбовой дорогой которой уверенно шествовала далеко не одна только Полкина – всего лишь одна из множества тех, на кого работала государственная система.

Николай Константинович Сухов откликнулся только телефонным звонком. У него на защите Полкиной тоже были свои конфиденты. Он поблагодарил за последовательную принципиальность, однако объяснять свое собственное неучастие в процессе по-прежнему не стал, да, собственно, Михаила это и не очень интересовало. Прилепина он тоже не стал донимать расспросами о его нежелании выступить самому. Боялся выступить, боялся и признаться в трусости. Что с такого взять?

Хотя взять, как оказалось, кое-что было возможно. Но об этом догадался начальник технического управления госкомитета товарищ Болденко, а не Горский. Усилиями последнего Прилепин получил полномочия заниматься делами технического комитета ИСО 37 «Терминология». Прежде там господствовала, особенно в плане представительства, именно Полкина. Кстати, за год до этого было даже предложено направить Полкину на заседание комитета в Испанию. В то время это была экзотическая и очень модная среди советской партхозноменклатуры страна, поэтому казалось странным, что туда направляется не чиновник как минимум калибра Болденко, а какая-то заведующая отделом, причем даже не член партии, хотя ехать предстояло лишь в недавно освободившуюся (и то неизвестно, в какой степени) от франкизма страну. Однако и здесь все оказалось ханжески просто. Простая и прямодушная заместительница директора Ленинской библиотеки, милая, еще и с сохранившимся с детства и юности деревенским говором Александра Андреевна доверительно сообщила Михаилу, что в ЦК было принято решение советского представителя на это заседание не направлять. Зная об этом, Болденко «великодушно» предложил делегировать в Испанию Полкину. Система давно уже изумительно настропалилась обманывать себя. Именно по этой фальшь-технологии «оформляли» на поездку Полкину вместо того, чтобы никого не оформлять. Раз такая процедура была запланирована и предусмотрена, ее надо было реализовать даже по отношению к тому, кто заведомо не поедет. А Полкина долго рассчитывала побывать в Испании и даже видела в этом благожелательность к ней высокого начальства.

Вот и пришлось ей проходить рассмотрения в партбюро направления, в парткоме института, в райкоме КПСС и везде отвечать на стандартные вопросы, которые вслед за секретарем ЦК товарищем Сусловым, вторым человеком в партии, повторяли в каждой инстанции по мере прохождения кандидата на командировку: семейное положение (для женщин – обязательно), кто в такой-то стране первый секретарь компартии, а кто – в другой; какова роль Советского Союза в борьбе за всеобщий мир и демократию применительно к данной стране; какие решения принял последний по счету пленум ЦК КПСС – естественно, столь же исторический, как и предшествовавшие, если не более.

Оторвавшись от своего прежнего института, Болденко, тем не менее, нуждался в каком-то личном помощнике, который обеспечивал бы ему проведение всей подготовительной работы и разъяснял перед поездкой, что, как и по какому поводу говорить. Его выбор остановился на Прилепине. Во-первых, тот сам предложил ему свои услуги. Во-вторых, это был не Горский, с которым Болденко не чувствовал себя так раскованно, как ему хотелось, и на которого злился за то, что из института, как круги на воде после падения камня, расходились слухи, что Болденко –липовый соавтор, а потому сама фамилия Горского, произносимая по какому угодно поводу перво- наперво вызывала у него раздражение, а уж потом только мысли о том, полезным ли будет ему этот Горский в дальнейшем или кто-то справится с этим лучше его.

Естественно, Болденко интересовало и разнообразное проявление подобострастия со стороны подчиненного. Прилепин мог справиться с последним очень квалифицированно лесть получалась негрубой и потому особенно легко воспринималась уже вообще не как лесть. И если в то время, когда решался вопрос о написании новой книги под авторством Болденко, Горского и Прилепина речь шла о расширенном воспроизводстве концепции Горского, то уже год спустя выяснилось, что под концепцией книги Прилепин подразумевает другое.

Договор на издание, заключенный стараниями Болденко, обязывал уже начинать что-то делать. Михаил решил обсудить с Прилепиным, какие темы, предусмотренные в принятом плане – проспекте будет разрабатывать один и другой. Не успели они перейти от вступления к первой главе, как Прилепин, поняв, что ее хочет писать Горский, исходя из своих давно заявленных идей, изрек с совершенно необычной, а, стало быть, и не случайной прямотой: «Неужели вы верите в эту глупость?» Должно быть, он рассчитывал на другую реакцию, а не ту, которая за этим последовала. Михаил внимательно посмотрел в лицо своему собеседнику и вспомнил, что тот неоднократно намекал на то, что стоило бы положить в основу книги его давно уже утвержденную кандидатскую диссертацию. Эта идея никак не устраивала Михаила прежде. Тем более не устраивала теперь.

– Значит, вы считаете мои соображения глупостью? – не ожидая подтверждения и почти ласково сказал он. – Ну что ж. Можете передать нашему соавтору, что я выхожу из состава данного трио. Вам будет гораздо удобнее обходится без моих глупостей.

Все это время Прилепин спокойно смотрел прямо на Михаила. За стеклами очков были видны иронично прищуренные глаза человека, достигшего своей желанной цели. Ему давно хотелось выйти в дамки на шашечной доске, и вот этот миг настал. Михаил легким кивком головы показал Прилепину на дверь, тот встал и, не меняя выражения лица, вышел, показывая, что теперь-то уж идет в самостоятельное плавание. Михаил подумал было, как отреагирует на новость Болденко, но тут же заставил себя выбросить это из головы. С этой парочкой Болденко – Прилепин ему больше делать было нечего.

Дома Михаил рассказал Марине об очередном уроке, который преподала ему жизнь.

– Тебе обидно? – спросила она.

– Нет. Правда, и не радостно.

– А он справится?

– Если очень постарается, то сумеет. Ничего сложного, тем более, что он собирается просто переписать свою диссертацию и преподнести ее в книжном переплете.

– А Болденко это устроит?

– Вот этого как раз и не знаю. Болденко, надо признать, все же имеет какое-то чутье. Под частью моих идей он уже подписывался и, как мне кажется, не хочет о них забывать. Он может заставить Прилепина предложить мне пойти с ним на мировую.

– А ты ее примешь?

– Конечно нет. Хватит того, что я уже сделал. И для того, и для другого.

– Ты об этом жалеешь?

– Да нет. То, что я делал для них, еще прежде я делал для себя, а для них – лишь попутно. Нет смысла жалеть. А насчет того, хорошо ли они на мне поживились, можно не думать, хотя поживились они, конечно, хорошо. Отсюда у них ко мне и столь ревностное рвение.

– Скорее ревность.

– Наверное, так.

– Значит, оба себя еще проявят по отношению к тебе.

– По-моему, непременно.

И они улыбнулись друг другу, хорошо представляя себе, что улыбаться тут нечему.

Долго ждать не пришлось. Через несколько месяцев именно в Москве состоялась конференция по стандартизации терминологии. Председателем оргкомитета стал Пестерев, сразу отстранившийся от дел, заместителем его сделался Феодосьев, постаравшийся львиную долю подготовительных работ переложить на Горского. Впрочем, Маргулис с Полкиной тоже были привлечены к делу в качестве простых членов оргкомитета. И то, что уже давно висело в воздухе, теперь начало зримо материализоваться. До сих пор Михаилу никто не смел возразить вслух, когда он утверждал, что практикуемый выбор объектов стандартизации логически ущербен и не может привести к достаточно полному охвату терминологическими стандартами всего прикладного универсума знании. Но ведь в соответствии с советской системой планирования создание стандартов по старой системе было предусмотрено на два года вперед. Если бы даже старая система в один момент была заменена новой, стандарты старого типа продолжали бы выпускаться еще минимум два года. Теоретически эту проблему можно было бы решить единовременным прекращением работ по старой системе, и страна бы от этого даже не чихнула, однако зашлись бы в неостановимом насморке и соплях все органы планирования и власти – снимать с разработки сразу десятки узкоотраслевых стандартов во множестве организаций? Нет, подобное недопустимо. Оно станет прецедентом, подрубающим корень системы. К тому же после работы по-новому станет виден свет в конце тоннеля. А чем будут заниматься нынешние терминологи, когда стандартами будет покрыто все поле за исключением довольно скромных по лексике вновь нарождающихся отраслей?

Тех, кто кормился на терминологии в отраслях, старый подход по своей бесконечности устраивал не меньше, чем маргулисов, полкиных и прилепиных. Он позволял ежегодно поднимать крик, как мало внимания уделяется стандартизации терминологии, какие из-за этого возникают трудности и проблемы и как велико поприще, на котором еще конь не валялся – и все продолжало крутиться очень деятельно и нескончаемо, а тут всему этому благолепию угрожает какой-то дурак. Теперь на фронте, сомкнувшемся против Горского, дружно стояли бывшие враги по мелочам Полкина и Маргулис, Прилепин и его жена, отвечавшая, кстати, за подготовку издания тезисов докладов, присланных на конференцию. Феодосьев естественно, сразу примкнул к ним. Поняв, к чему идет дело, Люся Горышник, которая в свое время со слезами уговорила Михаила в честь давнего знакомства взять ее в его отдел, теперь опять же со слезами разыграла убедительную сцену в знак протеста по поводу его несправедливости в отношении Полкиной – он, видите ли, неправильно потребовал, чтобы Полкина не лезла в дела, которые ее не касались. Исполнение этой сценки было столь убедительным, что если бы она имела место в театре, то должна была бы быть вознаграждена бурными аплодисментами. Михаил ограничился усмешкой. Дальнейшее проходило без сучка – без задоринки. Тезисы докладов были изданы с двумя интересными для Михаила деталями. Во-первых, его доклад был помещен в самый хвост, во-вторых, читаемой оказалась только вступительная часть доклада. Почти весь текст на нескольких страничках якобы «не пропечатался» – так они и сияли в сборнике первозданной чистотой. Исполнительницей этого номера была жена Прилепина, наследница живой революционной традиции, заложенной ее предком – разоблачителем Азефа. Не стоило сомневаться, что это еще не все. Так и вышло. Слово для доклада Михаил получил самым последним, когда в зале уже почти никого не осталось. Из списка лиц, премируемых за подготовку и проведение конференции, его фамилию попросту вычеркнули. А через несколько дней в институте был издан приказ о выделении сектора Прилепина из отдела Горского в самостоятельное подразделение вне каких-либо отделов. Михаил по крайней мере в пятый раз был объявлен исполняющим обязанности заведующего преобразованным отделом – и это на сей раз была уже заслуга не Плешакова, перешедшего на работу в районную власть, а его преемника Картошкина. Они просто плохо бы себя чувствовали, если бы под каким-либо предлогом не лишали его спокойствия после очередного прохождения конкурса, которое номинально действовало в течение пяти лет. Итак, терминологией в качестве ее идеолога полностью завладел Прилепин. Мечта его жизни свершилась. Конечно, особый сектор – это не отдел, но теперь он ощутил себя введенным в состав институтских баронов. Единственное, что он сделать не сумел – это отнять у Горского комнату, в которой до сих пор сидел вне собственного сектора. Вернувшись в тематическом смысле на круги своя, Михаил как будто мог вздохнуть с облегчением, но этому мешали постоянные напрягающие выходки Феодосьева. К нему обращались почти исключительно тоном предъявления претензий. Этот тон почти не изменился и после того, как Феодосьев был снят с должности исполняющего обязанности директора института, когда полноценным заместителем директора неожиданно для Валентина был назначен Григорий Кольцов, его бывший начальник отдела программирования. У Кольцова что-то не склеилось в отношениях с новым директором главного вычислительного центра госкомитета, заместителем которого он являлся, а потому его в том же ранге отправили в «родной» институт. Феодосьев принял этот маневр бывшего друга как величайшую несправедливость, предательство и личное оскорбление в лучших чувствах, но Кольцов без сантиментов поставил его на место. Прагматик до мозга костей, Григорий научился воздерживаться от каких-либо действий по собственному разумению, если видел, что начальство, обладавшее бо́льшими силами, чем он, хотело действовать по-другому. Потому при подготовке проекта новой структуры института Кольцов не стал возражать против ликвидации отдела Горского и перевода его в качестве заведующего сектором в отдел разработки автоматизированных систем, куда начальником пригласили человека, работавшего в системе министерства оборонной промышленности. Его фамилия была Будинович. При первом знакомстве с ним Михаил понял, что насчет него с новым зав. отделом уже «хорошо поговорили» – и Картошкин, и Феодосьев, чьи функции теперь ограничивались лишь программированием, а, возможно, также и Кольцов. В тот же отдел была определена знакомая Пестерева Паевская, основой обязанностью которой было вести неотрывное наблюдение за Горским и обо всем докладывать непосредственно директору. Формально она являлась куратором разработки информационной системы института, на деле же впопад и невпопад жаловалась на Горского и распространяла слухи о некомпетентности и его самого, и его сотрудников. Будинович до поры во все это верил. А уж его заместитель Дульчицкий считал своим приятным долгом осложнять жизнь Михаилу просто так, в силу особенностей характера. Всерьез Михаил прежде никогда с ним не сталкивался и думал что это человек как человек. Однако его несколько настораживало, что везде, куда Дульчицкий прежде попадал в качестве начальника, его ненавидели все. Кончилось тем, что его сместили с должности заведующего отделом и сделали замом, но и тогда его уже не в первый раз перемещали из отдела в отдел после категорических требований его очередного шефа. Дульчицкий был до психоза болен сознанием своей исключительности в качестве работника в сравнении со всеми окружающими, но особенно с подчиненными. Он один был честен, тогда как остальные недобросовестны. Он умен, как никто, тогда как остальные глупы. Он знает, как надо работать, остальные умеют только отлынивать. Дульчицкий с Паевской получили в лице Горского подарок, о каком могли до того только мечтать. Санкций за свои неправомерные действия они не опасались – их предупредили, что это даже зачтут им в заслугу. Однако Паевская, хоть и кандидат наук, была до такой степени некомпетентна во всех делах, кроме доносов и сплетен, что не однажды смешила комиссии по приемке работ института. Как только Михаил поднимался с места, чтобы выйти из комнаты, где работала комиссия, Паевская хватала его за локоть и висела на нем, только чтобы он не оставлял ее одну. А Дульчицкого с его возрастающими требованиями Михаил выслушивал молча, кое-какие формальности, навязываемые заместителем начальника, выполнял, но все важное делал только по-своему, и его молчаливое презрение лишало Кульчицкого сна – ведь это было ЕГО ПРАВО презирать всех на свете как представителей низшей расы, а тут кто-то посмел презирать достойнейшего из людей! Со стороны Горского это был наглый вызов, и Дульчицкий решил его, наконец, как следует проучить. Приближались майские праздники, и Михаил, как всегда, оформлял отгулы, полученные за работу в выходные дни, чтобы побыть на воде, в походе, «от мая до Победы». Отгулами в отделе ведал Дульчицкий. Он заблаговременно получил заявление Горского, но продержал у себя без ответа почти до самого последнего дня. И вот тогда он, ничуть не пряча улыбки, сказал Михаилу, что приятель Дульчицкого, работавший в СЭВ, заверил его, что по выходным в СЭВе не работают никогда, и потому Горский врет, что ему должны предоставить отгул за работу, которую он не выполнял. – «По вашей улыбке я понимаю, что вы приберегали эту новость для меня до последней секунды. Мне нет дела до уверений вашего приятеля, поскольку я действительно работал в здании СЭВ именно в выходной день. Вы хотели получить удовольствие, но я постараюсь вам его не доставить». Взяв из рук Дульчицкого свое заявление, Михаил отправился к Кольцову, предварительно попросив по телефону сотрудника СЭВ Никитаева, которого тот хорошо знал и который действительно сам проводил совещание в субботу. Тот с готовностью подтвердил правоту Михаила, и Кольцов не стал ему отказывать в отгуле – возможно отчасти еще и потому, что восемь лет назад сам ходил в поход вместе с Михаилом на байдарке последнего и чувствовал себя немного обязанным за это до сих пор. Воспоминания-то о походе были отличные и не выветривались из памяти до сих пор.

Будинович не вмешивался в дисциплинарные мероприятия, проводимые Дульчицким, но к Михаилу он уже давно относился иначе, чем его заместитель. Все работы, поручаемые Горскому, выполнялись в срок. Все несвойственные ему задания, выдаваемые помимо тематики отдела, Горский искусно отбивал. Но наибольшее впечатление на Будиновича произвело то, что, где бы он ни останавливался поговорить с Михаилом, буквально каждый проходящий мимо человек – от молоденькой девушки до человека в возрасте обоего пола – почтительно здоровался с Горским. На пустом месте такого быть не могло. Михаил, кстати говоря, и сам удивлялся, когда с ним здоровались люди, которых он даже не знал. Но это демонстративное уважение должно было иметь какую-то основу, какое-то разумное объяснение. Единственное, что в этом плане пришло ему на ум – в институте почти повсеместно знали, как он противостоит разной сволочи, и уважали его за это дело. Будинович не присоединился к гонителям по собственной воле, но выдержит ли он прямое давление картошкиных – пестеревых и их клевретов на такой зыбкой основе, как уважение окружающих, сказать было сложно.

В те дни произошел еще один прецедент, куда как более удивительный, чем этот, – точней даже два.

У Полкиной среди заведующих секторами работала самая близкая ей конфидентка – Паола Людвиговна Гавриленко. Именно она помогала шефессе в тайне от Горского проворачивать подготовку к защите в режиме строгой конспирации. После того, как все терминологические дела были отобраны от Горского в пользу Прилепина., Паола Людвиговна не смогла сдержать в себе чувства торжества и позвонила Михаилу по внутреннему телефону. Гавриленко была дамой средних лет в очках, которые придавали ей более умный вид, нежели Полкиной, походившей на барракуду. Однако ум, если он у Паолы и был, в этот раз был отстранен его владелицей от дела. – «Ну как, вы видите теперь, как у вас все получилось, к чему пришло, с чем вы остались? Неужели у вас раньше не хватило соображения, чтобы понять, наконец…» – «Что я как был дурак, так и остался?» – перебил ее Михаил своим вопросом, просто приведя пришедшую на ум фразу из полюбившейся песни. На том конце провода явно опешили. Вопрос был таков, что на него следовало отвечать определенно «нет», чего Гавриленко явно не хотелось, или «да», что ее трусоватой натуре было не совсем сродни, но что она действительно думала. Помедлив несколько мгновений, она все-таки собрала волю в кулак и выдала: – «Да, если хотите – да!» – «Благодарю вас за искреннее признание». Михаил ничуть не сомневался, что Гавриленко положила трубку на рычаг с чувством победителя. Кому не охота поторжествовать, если можно не опасаться сдачи и нет желания оставить глумление на потом?

А через пару дней произошло совсем малозначащее событие. Михаил прошел в конференц-зал, где должно было состояться какое-то общеинститутское мероприятие, перед самым его началом. Выбирать хорошее место, откуда тебя не будет видно из президиума, было некогда и Михаил свернул в ряд, где осталось несколько свободных мест и, только дойдя до последнего, он увидел, что прямо за этим местом сидит барракуда Полкина, а рядом с ней умная Гаврилюк. Находиться в подобном соседстве было неприятно, но ретироваться перед этими бабами означало оказать им слишком большую честь. Михаил повернулся спиной к Полкиной и почти сразу почувствовал, что что-то с ним происходит. Вслушавшись в свое ощущение, он понял, что они сродни тем, какие бывают, когда по твоей очень толстой одежде чем-то постукивают – вроде как бьют по ней струей гороха. Он сосредоточился на восприятии и удостоверился – его действительно атакуют. «Барракуда!» – наконец осенило его. Значит, Эльвира не врала, что у этой дряни есть магические способности, раз та пытается уничтожить его, столь нелепо подставившего ей свою спину! Этому надо было противостоять всей своей волей. Сконцентрировавшись на защите спины, Михаил почувствовал, что дробовые отскоки от нее отдаляются. Вскоре они стали чуть заметными, а затем пропали. Он досидел в состоянии защитной концентрации до конца собрания, затем встал как ни в чем не бывало и, не взглянув на Полкину с Гавриленко, покинул зал.

День спустя он столкнулся с Гавриленко на лестнице. Она проводила его взглядом – как показалось Михаилу – весьма удивленным. А на следующее утро Паола Людвиговна Гавриленко позвонила ему еще раз. Только куда девался прежний тон? Теперь это был голос кающейся Магдалины. Она почти рыдала: «Михаил Николаевич! Прошу Вас, простите меня! Я так плохо с вами говорила в прошлый раз!» – «Разве? Мне так не показалось». – «Нет, плохо, очень плохо! Я просто не знаю, что на меня тогда нашло!» – «Сомневаюсь, что вам это совсем неизвестно». – «Да нет же, уверяю вас! Только простите! Ради Бога!»

Во время этого полуистерического излияния Михаил судорожно соображал, что же такое могло произойти, что так сильно повлияло на эту милую даму. И вдруг он все понял – атака! На ее гавриленковских глазах шефесса демонстрировала ей всю свою демоническую мощь, направленную на физическое устранение главного врага. Гавриленко верила, что Горскому теперь точно «кранты», а он и не подумал поддаться жесткому облучению. Скорей всего, он даже сам нарочно подставился под разящее воздействие Полкиной, чтобы продемонстрировать всю тщетность ее усилий. Бог мой, как она раньше не поняла, что Полкина ему не опасна? Ведь что они только вдвоем против него не предпринимали: врали, скрывали, организовывали – все оказывалось зря. Горский обо всем тайном каким-то образом узнавал, а затем оказывался в нужное время там, где его никак не должно было быть!

Получалось так, что Гавриленко приняла его за обладателя таинственной скрытой силы, многократно превышающей ту, которой несомненно обладала Полкина, и теперь Паоле требовалось срочно отмежеваться в его глазах от своей повелительницы, чтобы не подвергнуться разгрому или даже гибели вместе с ней. Такого оборота дела Михаил действительно никак не ожидал. Неужто в нем и впрямь прорезались новые способности? В это верилось с трудом, а если точнее, то и вовсе не верилось. Раскаяние Паолы выглядело не менее искренним, чем у Люси Горышник, когда она пожелала вернуть себе расположение Полкиной. – «Неисповедимы пути твои, Господи!» – произнес про себя Михаил, а вслух сказал: «Вот что, Паола Людвиговна. Я не та инстанция, которая имеет полномочия кого-либо прощать. То, о чем вы сказали, на мой взгляд, похвально. Это свидетельствует о том, что у вас есть голова на плечах, а не одно лишь слепое желание следовать в кильватер начальнице. И если я вас действительно правильно понял, то мне не остается ничего другого, как учесть на будущее ваше…как бы это лучше назвать…сожаление о собственной невоздержанности» – «Да-да, вы все правильно поняли! Это действительно мое искреннее сожаление и покаяние! Еще раз прошу простить меня!»