Долгое прощание с близким незнакомцем

Она просто сказала: «Пойдемте ко мне». Мы вышли из-под навеса, укрывавшего обеденный стол, и прошли к палатке, стоявшей на отшибе от остальных. Войдя туда вслед за хозяйкой, я сразу почувствовал – здесь сухо. Собственно, и внутри самолета было сухо. Но в холодном наклонно стоящем металлическом фюзеляже не могло быть так уютно, как здесь. Дождь шелестел по брезенту по домашнему уютно и действовал успокаивающе – не то что внутри пустой металлической коробки, из которой капли и струи выбивали раздражающе звонкий шум. Внутри палатки стояли две обычных городских раскладушки, поверх одной был постелен спальный мешок.

Лиля наклонилась к обшитому зеленым брезентом вьючному ящику, явно заменявшему ей комод или гардероб.

– Сейчас я достану для Вас сухое.

– Стоит ли так хлопотать, – попытался остановить ее я, хотя, честно говоря, и без особой настойчивости.

– Стоит, – серьезно возразила она. – Иначе кто нам будет подбрасывать еду, если Вы заболеете?

Резон в этом был, ничего не скажешь.

– А у Вас есть одежда моего размера? – усомнился я.

– Не вся, но есть. Белье трикотажное, на вас налезет. Штаны будут коротковаты, а брезентовый плащ велик, как для всех.

– Я не буду выглядеть огородным пугалом?

– Не будете. А если да, то перед кем Вам здесь красоваться? – искренне удивилась она.

– Перед Вами.

Она смотрела на меня, видимо, так и эдак прикидывая в уме услышанное, и, наконец, зарделась. Даже сумрак палатки не смог укрыть внезапно проступивший румянец щек. Она хотела что-то ответить, но сдержалась, и только плотно сжатые губы, да рельефно обозначавшиеся скулы позволяли судить о том, что она подумала обо мне.

– Поверьте, я не хотел вас обидеть, – стараясь быть как можно убедительней, сказал я. – Просто представил себя перед Вами, как бы это сказать, во фраке с чужого плеча, ну и сконфузился.

Она улыбнулась, и я понял, что прощен.

– Говорить о фраке в тайге не больно-то уместно, – заметила Лиля. – И боязнь выглядеть пугалом в моих глазах тоже не очень логична. Ведь это я Вас одеваю в то, что здесь есть, а не Вы вдруг оказываетесь передо мной, одевшись так в другом месте.

– Да, верно, – подумав, согласился я. – Вам в логике не откажешь.

Лиля усмехнулась.

– То-то! Больше не спорьте! Снимайте мокрое. Мы аккуратно подсушим. Тогда Вы снова сможете стать столичным или провинциальным денди. Каким захотите.

– Ну, так высоко я и в мыслях не залетаю! – отшутился я.

– А вот это напрасно, – возразила Лиля. – Костюм вам действительно к лицу, хоть он и форменный. И тогда уж, извините, мне придется думать, как я выгляжу во всем своем (она оглядела себя – брезентовую куртку, ковбойку, зеленые из плотной ткани походные штаны) перед залетным мужчиной.

Тут уж горячо запротестовал я, останавливая ее речь обеими руками с выставленными вперед ладонями.

– Ваша одежда не может быть предметом критики и стеснительности. Она абсолютно уместна, удобна и прекрасно сидит на Вас. Знаете, какое сравнение по этому поводу напрашивается у меня?

– Какое?

– Со словами Печорина. Помните, в «Княжне Мери»: «По части черкесского костюма я – совершенный денди. Оружие дорогое, но в простой оправе».

– Спасибо за «дорогое оружие», – усмехнулась она и вдруг заметно повеселела.

– Переодевайтесь. Я сейчас выйду. А потом мы придумаем с Вами, что можно сделать еще. Только обязательно выньте все из своих карманов. Не дай Бог сгорит.

– Зачем Вам выходить? Теперь я Вас не очень стесняюсь. Не смотрите в мою сторону – вот и все.

Лиля не возразила.

Я быстро вылез из свой формы.

– Держите, – сказала она и, не оборачиваясь, кинула через плечо полотенце. – Оботритесь. А то не сразу почувствуете себя сухим.

Я повиновался и через пару минут сказал:

– Можете посмотреть.

Она посмотрела.

– Ну, что я говорил, – продолжил я, заметив ее лукавую улыбку, – смешно ведь, разве не так?

– Напротив. Если хотите – трогательно!

– Из небожителя превратился в мальчика в коротких штанишках?

– Есть что-то в и этом роде, – подтвердила Лиля и с легкой иронией взглянула мне в глаза. – Не все же Вам свысока смотреть на нас. Вы ведь смотрели?

Ее вопрос звучал скорей как утверждение. Я кивнул.

– Вот видите. Зато теперь можете понять, что действительно на всякого мудреца довольно простоты…

– …и на всякого летуна, – подхватил я, – довольно земной юдоли.

– Вот именно. Ну что ж, пойдемте к огню сушить вашу одежду. Все ж она Вам больше к лицу.

Мы вернулись под навес, рядом с которым горел костер. Несмотря на дождь, пламя было мощное. Я воздал должное походному умению хозяев бивака. Лиля ввела руки внутрь моей тужурки, развернув ее, как на плечиках. Я расправил перед огнем свои штаны.

– Не забывайте поворачивать брюки разными сторонами, – предупредила Лиля, – а то сгорят.

– Знаю, – отозвался я, больше думая, однако, о том, что у костра никого кроме нас, почему-то не оказалось. Никто не сушил подмоченную одежду. Никто не хотел коротать время в блаженном тепле у огня.

– Еще не поздно, а здесь никого нет, – сказал я. – Лежат по палаткам?

– Все очень устали в последних маршрутах, – ответила Лиля. – Если б не дождь, нам и сегодня пришлось бы вкалывать, как проклятым. Так что непогода пришлась очень кстати. Люди придут в себя.

Я подумал, до какой же степени изнурения дошли они все, если Лиля – начальник партии с невообразимо огромным планом работ (у геологов всегда так, потому что кабинетному начальству выгодней забить в план объемы, выполнимые лишь при благоприятнейших стечениях обстоятельств) – рада вынужденному простою.

– Лиля, сколько лет Вы уже проработали в поле?

– Как инженер – уже семь.

Я только головой покачал. Лиля заметила и спросила:

– Это Вы насчет чего?

– Да ведь это до черта трудно, даже мужикам. Он снега до снега.

– Даже дольше, – возразила она. – Ничего не поделаешь, профессия такая. Сама выбирала и не жалею.

– Ясное дело. Иначе давно уже вышли бы замуж и жили в городе.

– А я замужем, – отпарировала она.

– И все же в поле. А кто у вас муж?

– Тоже геолог.

– А он сейчас где?

– В Казахстане. Ищет нефть.

– А вместе Вам нельзя работать?

– Не получается. У меня другая специализация. Рудные месторождения. А они с нефтяными, как правило, несовместимы.

Я подумал и решил спросить напрямую:

– А в браке Вы совместимы?

– Пока да, – сказала она.

– Представляю, каково вам. Даже моряки чаще видят своих жен.

Она долго молчала. Потом спросила:

– А у Вас как?

– Мне проще. Я не женат.

– А-а! Довольствуетесь случайными связями?

Я подивился прямоте вопроса, однако сказал:

– Не знаю, случайными или неслучайными. Непостоянными – так было бы правильней утверждать. Но и то с поправкой, не так, как в песне: «Нынче здесь, а завтра там».

– Странно, – возразила Лиля. – Вы должны нравиться женщинам и сам по себе, и как известный своей лихостью пилот.

– А Вы обо мне что-то слыхали? – искренне удивился я.

– Слыхала.

– Ну вот, теперь сами можете убедиться, что слухи о лихости сильно преувеличены.

– Это почему?

– Вот взял и не улетел от вас.

– Так ведь такая плотная низкая облачность, дождь!

– А лихость на что?

– А что, можно было лететь? – с напряжением спросила она.

– По инструкции, разумеется, нет. А при крайней нужде можно. Тем более что на базе аэродром открыт.

– Значит, Вам не захотелось, – поняла она. – А отчего?

– Откровенно? Тоже, в общем, устал. Зачем рисковать впустую? Захотелось побыть в покое и тишине. Хотя бы немного. А потом заинтересовался Вами. Нет! – я протестующее выставил руки с брюками перед собой. – Не подумайте худого! Просто захотелось побыть рядом с воплощением женского благородства.

– Интересно, с чего это Вы взяли, что я воплощение? Не думаете, что можете ошибиться? – спросила Лиля.

Лиля перевернула мою тужурку подкладкой к огню. Следом за ней я повернул свои брюки. От них тоже шел пар. Неожиданно она сказала, не поворачивая ко мне головы:

– Вы даже не представляете, как приятно слушать такое после нескольких месяцев пустоты, даже если Вы все преувеличиваете.

Я подложил поленьев в костер. Неожиданно для себя я произнес вслух:

– «Я смотрю на костер угасающий, Пляшет розовый отблеск огня», – и осекся, поняв, что договаривать этот куплет геологической песни рядом с Лилей было просто бестактно, потому что дальше следовало: «После трудного дня спят товарищи, Почему среди них нет тебя?».

– Вот как? – не сразу отозвалась Лиля. – Вы и это знаете? Откуда?

– Мой одноклассник – потомственный геолог. Однажды он привел меня встречать седьмое ноября в свою студенческую компанию. На третьем курсе, по-моему, дело было.

– Вам там кто-то из девушек очень понравился? – догадалась Лиля.

– Да, действительно. Очень.

– Как ее звали?

– Риточка Фрейберг. Тоже, по-моему, геолог во втором поколении.

– Ну, и во что это вылилось?

– Ни во что, если не считать абстрактной мечты.

– Почему?

– За ней ухаживал Гошка, мой одноклассник.

– А он женился на ней?

– Не знаю. Я там больше не бывал.

– Чтобы не расстраиваться?

– Да.

– Может, напрасно?

– Нет, я лишь успел ощутить, что могу ее полюбить.

– Так была хороша?

– Да, очень. И внешностью, и душой. Прирожденная светлая блондинка, а лицо благодаря глазам еще светлей. Вот вроде, как у вас. Я сказал и запнулся. Мы с Лилей встретились глазами.

– Вы полагаете, мы с вашей Риточкой похожи? – голосом, в котором сквозила не то жесткая взыскательность, не то неприятие того, что я сказал, спросила Лиля. – Или Вы считаете, что все женщины-геологи на одно лицо?

Лиля смотрела на вновь разгоревшееся пламя. Она молчала, и я молчал. От моей одежды уже перестал идти пар, и лишь местами ладони ощущали оставшуюся влагу.

– Пойдемте в палатку, – сказала Лиля. – Больше сейчас все равно не просушишь.

Я кивнул и спросил:

– Огонь оставлять или залить?

– Зачем? – удивилась она. – Сейчас в тайге ничего не загорится. Да и дождь сам зальет костер.

Лиля шла впереди, временами подсвечивая путь себе и мне фонариком. Лиля застегнула полотнище входа. Затем нагнулась и достала из-под своей раскладушки скатанный спальный мешок.

– Устраивайтесь.

Моя сумка-планшет уже находилась в палатке. Расстелив мешок, я придвинул сумку к себе и нащупал посудины. Одна из бутылок звякнула.

– Что там у Вас? – спросила Лиля.

– Есть коньяк, бутылка водки и самодельная настойка на клюкве.

– Давайте клюковку.

– Отлично. Наши вкусы совпали.

– А зачем тогда носите с собой водку и коньяк?

– Да, в общем, либо как презент кому-нибудь, кого, может быть, наперед не знаешь, либо для употребления экипажем в трудных ситуациях. Может, вашим ребятам отдать?

– Нет. Отдайте мне. А то у меня заканчивается НЗ.

– Нашедшего первую фауну премировать уже нечем? – подхватил я.

– Вы знаете? – удивилась она.

– Как не знать, если столько лет геологов перевожу.

Лиля засмеялась.

– Открывайте банку.

– Ого! Лосось в собственном соку!

– Вам нравится?

– У меня с собой и хлеб есть.

– Да ну! Доставайте. А то мы все из муки ландорики печем.

– Ясное дело. Вот, принимайте.

Я извлек из сумки заветную фляжку и пару пластмассовых стаканчиков.

– За Вас, Лиля.

– И за Вас, Коля.

Мы чокнулись стаканчиками и выпили.

– Как, на ваш взгляд?

– Вкусно, – призналась она. – И вроде не слишком крепко.

– Старался, – сказал я. – Вот теперь можно выпить за встречу.

– Сначала поешьте.

– Хорошо. В других палатках, я полагаю, сейчас кипит мозговая работа насчет того, что там делают наша начальница и пилот?

Лиля подумала и спросила:

– Вам так важно? – и твердо добавила, – разумеется, нет. Если бы я со всеми их мнениями считалась, здесь никакого дела не делалось бы.

И опять стало тихо, как тогда у костра. Стал слышнее стук дождя по крыше палатки.

– Вы серьезно? – наконец, сказала она.

– Да, серьезно. Я прошелся глазами по лицам после прилета. Вроде хамского отродья не заметил. Тут кто-то должен быть хотя бы тайно влюбленным в Вас. А отсюда и шага нет до ревности.

Лиля снова засмеялась.

– Ну, давайте выпьем за встречу.

Мы снова чокнулись. Немного погодя я налил по новой.

– Я поняла, что после знакомства с Риточкой Фрейберг вы с повышенным вниманием относитесь к женщинам-геологам. Кстати, не знаете, как она теперь?

– Нет, не знаю.

– Ну, все равно – выпьем за нее.

Лиля подождала, пока я выберу из банки остатки лососины, и сказала.

– Ну все, хватит пировать. Надо укладываться. Завтра дождь может кончиться, и тогда мне в маршрут, а вам в полет. Надо отдохнуть.

Она дала мне время посмотреть, куда положить одежду, напомнила, что фонарик положила на вьючный ящик, и задула свечу. Стало темно. Сквозь стук дождя по крыше был слышен шорох снимаемых одежд. Потом я понял, что Лиля залезла в свой спальный мешок. В атмосфере замкнувшего нас пространства я ощутил сильнейшее напряжение своих и Лилиных ожиданий.

Она ответила на мой поцелуй, хотя и довольно слабо. Я поцеловал еще. И запустил руки внутрь не застегнутого клапана спальника. Там пальцы встретили голую грудь. Время слов кончилось, и теперь я вслушивался в ее дыхание. Почувствовав, что волна в ее груди нарастает, я правой рукой скользнул и коснулся начала начал.

Лиля ладонями раздвинула клапан спальника, и я, обняв ее за плечи, помог ей выбраться. Теперь почти все ее тело стало доступным для моих рук и губ. Лиля приподнялась, освобождаясь от последних покровов. Она приняла меня безоговорочно и страстно. Теперь она то сжимала меня в объятиях, то притягивала мою голову к себе и целовала, целовала, целовала.

Перед кульминацией я шепнул, надо ли предохраняться, и в ответ она выдохнула: «Да»! И потом я еще долго ласкал ее поцелуями и руками, чувствуя, что напряжение отпустило ее, но ей все равно приятно и, стало быть, не стыдно и не жалко себя за слабость. И потом я постарался повторить и сделал это еще нежней. Незадолго до того, как я оставил ее, чтобы хоть немного поспать, я услышал очень тихо произнесенные рядом с моим ухом слова: «Коля, Коля!» – и потом тихо, – «как хорошо!..»

В конце августа ночи уже достаточно долгие, чтобы можно было успеть заснуть еще в темноте. Когда мы проснулись от шума на биваке, стало ясно, что день будет рабочий. Дождь кончился. Утро было сырое, но не очень туманное, и легкий ветерок вытягивал из широкой долины остатки облаков. Хребты были отдалены, и все-таки было видно, что их побелил свежий снег. Мой механик, едва завидев меня, пошел гонять мотор. У нас с Лилей осталось время только для завтрака. Не помню, что ел, но мы сидели за столом друг против друга и смотрели, стараясь больше запомнить и больше передать от себя друг другу. Шансов увидеться когда-то еще было чрезвычайно мало. Судя по тому, как нас старательно не тревожили, это понимали не только мы. Лиле предстояло скитаться до снегу где-то в ближних и дальних окрестностях стоянки, а мне даже неизвестно, где.

Но труба звала. Торопил и паводок, уже значительно сузивший еще вчера широкую полосу гальки, на которую я сел. Залповый сброс дождевых вод вот-вот мог докатиться сюда из верховий. Я подумал, что если бы рейс в Лилину партию выпал мне не на вчера, а на завтра, посадка стала бы уже невозможной. А если бы она когда-нибудь снова обсохла и меня послали сюда, глядишь, мог бы Лилю и не застать. Но вот застал. Провожать самолет собрались все, кто был в лагере. Мне отдали письма, и Лиля свое письмо тоже.

Когда оттягивать дальше сделалось невозможно, я, сняв фуражку, взял ее руку и поднес к губам. Что-то дрогнуло в ее лице, и Лиля порывисто обняла и поцеловала меня, а я ее. И все. Я вошел в аппарат, по наклонному полу перебрался в кабину, открыл форточку, разогнал обороты винта, отпустил тормоза и через полминуты уже набирал высоту. Потом я заложил вираж и снова пронесся над геологической стоянкой, покачав на прощание крыльями.

– Что, никак не можешь вспомнить? – услышал я рядом с собой и, взглянув в сторону, увидел Валентина.

– В том-то и дело, что вспомнил, – ответил я.

– Значит, было о чем вспоминать?

Я кивнул.

– А кто она была? Геолог?

– Да, геолог.

– А как ее звали?

– Не скажу.

Возможно, Валентин почувствовал, что мне походный палаточный интим представился иначе, чем ему. Ну что же, каждому свое. Может, он помнил коллегу, разделявшую с ним бурную страсть в течение целого сезона. Может, перед его глазами всплывал какой-то чудный пейзаж: некая волшебная страна, посереди которой стояла палатка и в ней – двое. Все у него могло быть с женщинами-геологами, только не то, что случилось у нас с Лилей. Я помнил об этом как о самых светлых часах моей жизни, когда мне открылось новое понимание любви. И помнил о Лиле, ладной женщине невысокого роста с особым светом в глазах и душе.