Легко видеть

Вероятно, еще какие-то трудноуловимые отличия, помимо сказанных, предопределялись тем, что в Питере жило больше потомков выходцев с запада, чем в Москве – французов, шведов, финнов, но, разумеется, в первую очередь немцев. А какими могут быть лучшие из культурных петербуржских немцев, Михаил и сам давно уже представлял…

Машенька Гофман отдыхала вместе с дедушкой и бабушкой в доме отдыха архитекторов в Терийоки как раз в то время, когда там находился вместе с родителями и Михаил. Это была живая, симпатичная темноволосая девушка примерно на год старше его. Тогда, в 1948 году, Терийоки еще не назывался Зеленогорском. Михаил перешел в девятый класс, Машенька – в десятый. Вместе с еще несколькими молодыми людьми и не расставшимися с молодостью архитекторами они играли в волейбол и крокет, ходили купаться на море и на прогулки в лес к Щучьему озеру. Дедушка Машеньки, Валентин Германович, был очевидно, важной персоной среди отдыхающих, потому что его семью поместили в одну из лучших жилых комнат, непосредственно выходящих в большую гостиную главного корпуса – в прошлом явно богатого загородного особняка. Михаил с родителями жил в сотне метров от главного корпуса в одном из обшитых фанерой летних коттеджей, рассчитанных на одну семью из числа непрезентабельных членов союза архитекторов и архфонда. Если дедушка и бабушка Машеньки искали покоя во время житья в доме отдыха, им тоже было бы лучше жить в коттедже, поскольку в гостиной, мягко говоря, бывало шумновато – и не только по вечерам. Однако «ноблес оближ». Назвался начальником – получай номинально лучшее из того, что есть. И Гофманы вынужденным образом смирялись с причиняемым им беспокойством по вечерам. Но вот в послеобеденное время, когда в гостиной почти никто не оставался, Михаил нередко включал радиолу – целый комод, фанерованный под красное дерево, крутил ручки настройки и слушал музыку. Это продолжалось до тех пор, пока к нему однажды не подошла сестра-хозяйка дома отдыха. Красная от напряжения, поскольку надо было сдерживаться всего лишь перед школьником, она предложила ему предоставить радиоприемник с тем, чтобы он мог слушать его в своем коттедже. Глядя на эту женщину, никак нельзя было заподозрить её в том, что она обучена изысканным манерам. И если уж она объяснялась с ним предельно вежливо – это могло означать лишь одно – ее ОБЯЗАЛИ достичь тишины в гостиной в послеобеденные часы, ни в коем случае не посягая на право слушать музыку юного отдыхающего, и, тем более, – не допуская при этом ни малейшей грубости. Михаил немедленно выключил радиолу, но от приемника отказался. Он сразу понял, что потребовать от сестры-хозяйки несвойственную ей деликатность мог только Валентин Германович Гофман. Видимо, в то время ему и его жене было уже за шестьдесят. Седым волосам Машенькиной бабушки вполне соответствовала седина волос на голове и в бородке Валентина Германовича. Машенька рассказывала, что когда он начал учиться в институте, то еще надевал на талию корсет, чем и заслужил за ненатуральную прямизну фигуры насмешливое замечание коллег: «Гофман аршин проглотил!» Но это было лишь начало долгого жизненного пути, который он, питомец добропорядочной обрусевшей немецкой семьи, собирался пройти не менее достойно и добропорядочно, чем предки. Из Машенькиных рассказов Михаила особенно поразили её слова, что после свадьбы бабушка и дедушка ни на один день не расставались. Как такое удалось в эпоху двух Мировых войн, между которыми была еще и Гражданская, несколько волн страшных репрессий и голодовок, особенно свирепо обрушивавшихся на Питер, Михаил просто не представлял. – «Как ни на один день?» – вырвалось у него. – «Так, – ответила Машенька. – Действительно ни на один день». – «Ну хорошо, – лихорадочно думал Михаил. – Даже в такие времена не все оказываются на фронтах. Но уж в командировки-то его наверняка когда-нибудь посылали – пусть ненадолго, но все же не на один день». – «Машенька, и он никогда не ездил в командировки в другие города?» – спросил Михаил. – «Почему же? Конечно, ездил. Но только всегда вдвоем с бабушкой».

Такое в сознание Михаила уже совсем не помещалось. Его родители, если и ухитрялись дотягивать от зарплаты до зарплаты, то нередко с натугой. А тут выходило, что Валентин Германович оплачивал все расходы на поездку жены из своего кармана – ведь бабушка точно с ним не работала! Подобными возможностями мог обладать только человек из другого мира, в котором даже необычные события не могли нарушить устойчивого благополучия и гармонии в семье.

С этой разницей в благосостоянии семьи Гофманов и своей собственной Михаил вскоре соприкоснулся сам. После отъезда из дома отдыха, но еще перед возвращением в Москву, он вместе с родителями прожил несколько дней в Ленинграде у дальних маминых родственников. В один из этих дней он позвонил Машеньке, и они договорились вместе пойти в Эрмитаж. Там они бродили по анфиладам дворца мимо бессчетных картин и скульптур, и, иногда, глядя на изображенные мастерами живописи великолепные обнаженные женские тела, Михаил с ужасом чувствовал внутри брюк неподвластное нарастающее напряжение, которое вряд ли можно было полностью скрыть от посторонних глаз, но особенно страшно – что и от глаз Маши, даже если глубоко засовывать руку в брючный карман, однако только это и оставалось делать, покуда напряжение не спадало, а оно было долгим. Но, видно, Машенька была достаточно хорошо воспитана, чтобы не замечать неудобств и смущения Михаила, даже если от ее внимания ему ничего не удалось скрыть. Такой вывод он сделал после того, как Машенька после выхода из Эрмитажа предложила ему поехать в знаменитое своими тортами и пирожными кафе «Норд», совсем недавно переименованное во время политической кампании «по борьбе с низкопоклонством перед иностранщиной» в кафе «Север». К счастью, на качестве кондитерских изделий в «Севере» идеологическая борьба еще не сказалась. У Михаила была с собой лишь трешка, которую дали ему родители, и он не представлял, хватит ли этого в знаменитом заведении на него и на Машеньку, но она снова взяла инициативу на себя и просто повела его туда, как маленького. Удивительно, но она смогла сделать это совсем необидно для подростка с легко уязвимым самолюбием, каким был Михаил. Не иначе, как что-то естественное и материнское проявляется в поведении добрых и благородных женских натур гораздо раньше, чем они выйдут замуж, родят детей или даже кого-то полюбят. А уж Машенька безусловно была к нему внимательна и добра. В «Норде» Михаил впервые испытал затруднения от недостатка гастрономических знаний. Меню предлагало не просто черный кофе и кофе с молоком, более того, там вообще не было таких плебейских названий. Предстояло выбрать что-то из неведомого ассортимента: кофе по-турецки, кофе по-варшавски, кофе по-венски и какого-то кофе еще. Терра инкогнита скрывалась для него и в списке пирожных. Однако Машенька снова пришла на помощь и повела за собой, и им обоим все очень понравилось. Когда же пришло время расплачиваться, Машенька, опережая его, дала официанту свою десятку, и улыбнувшись его конфузливости, почти незаметно показала глазами, чтобы он убрал свою трешку.

Михаил за всю свою дальнейшую жизнь ни разу не усомнился в том, что с той Машенькой, которую он знал в юности, время ничего не сможет сделать, будь она давно уже не Машенькой, а Марией Николаевной, возможно, даже уже и не Гофман, а с другой фамилией – по мужу. Хотя почему бы ей было не сохранить свое старое доброе семейное имя, которое она смолоду умела достойно нести? Гофманы всегда честно учились, честно работали, честно любили. Несмотря ни на что, творившееся вокруг, они верили, что этим можно заслужить свое счастье. И им – таки воздалось по их стараниям и вере даже в ту пору, когда беспредельному истреблению и мучительству народа и названия соответствующего нельзя было найти! И наверняка в той или иной степени похожих на Гофманов людей среди русских немцев было очень и очень много. Они сделали для своей подлинной, а не исторической родины – России – очень много доброго и полезного. Отчего же исконной русской ментальности в отношении к русским же немцам была перво-наперво присуща инстинктивная неприязнь? Михаил знал это и за собой. Виновата ли в том была война не на жизнь, а на смерть с немцами, которых их фюрер повел в Поход на Восток, чтобы установить там свое абсолютное господство? Да, безусловно, была. Однако и десятилетия спустя, когда Михаил уже представлял, что Гитлер лишь чуть – чуть опередил Сталина на старте борьбы за мировое господство, а по природе эти два вождя, два исчадия ада, были сходны как братья (только Гитлер к своим был помягче, чем Сталин), он чувствовал, как напрягается все его тело и сжимаются кулаки, когда он на русских и болгарских курортах слышал громкую самоуверенную немецкую речь, особенно если они после пива горланили свои немецкие песни. Почему из-за одного этого у него, да и у многих других, автоматически возникало состояние, когда «Оружия ищет рука»?

И это притом, что германские и славянские народы произошли от общей тевтонской расы ариев, существовали в сходных условиях в исторические времена. Неужели из-за того они оказались столь враждебны друг другу, что немцы без малого на тысячу лет раньше столкнулись с Римом, чем славяне, особенно русские, с Византией? Конечно, это ускорило развитие германской нации, усилило мощь ее цивилизации и создало вполне определенные предпосылки для того, чтобы видеть в славянах главным образом ленивых дикарей, однако при всей своей очевидной культурной и технической отсталости славяне множество раз доказывали, что заслуживают не только такого суждения. Во-первых, восточные славяне в основном отбились от грубой немецкой экспансии. Во-вторых, от немецкой культурной экспансии славяне зачастую не только не отбивались, а наоборот – приглашали к себе ее представителей в качестве наставников и учителей. Да, славяне любили пребывать в мечтательном полусне, а систематическая безостановочная работа им органически претила, но, когда это им было нужно, они обучались у немцев любому делу столь успешно и с такой быстротой, что немцев только оторопь брала. Так было и при Иване Грозном, и при Алексее Михайловиче, тем более при Петре Первом, который сам мечтал быть больше немцем, чем русским. А уж после него немцы втекали в русскую жизнь широкой рекой и, начиная с Екатерины Второй (даже не считая Анны Леопольдовны и Петра Третьего) сами русские цари были по крови уже почти чистыми немцами, с какой стороны ни смотри – с фактической или официальной. И России все эти немцы истово служили, не жалея живота своего, ничем в этом смысле не отличаясь от русских. Кроме служилых немцев, то есть преимущественно дворян, со времен Екатерины в России оказалось множество умелых мастеров, ремесленников и крестьян, которые своим присутствием и примером показывали, доказывали, убеждали, как можно устроиться жить и богатеть за счет разумного труда на богатой земле. Однако как раз это коренных русских никогда почему-то не устраивало. Им претило действовать как немцам, даже когда они умели действовать не хуже немцев. Вспомнить хотя бы поведение Ильи Обломова, не желавшего брать пример со своего друга Андрея Штольца. Русский отказывался видеть высший смысл и высшую ценность в том, в чем ее находил немец, хотя ничего плохого по сути дела немец не предлагал.

Казалось бы, оба народа не были чужды сентиментальности и романтизму. Но обрусевший немец мог быть романтиком и идеалистом (в том числе и искренним патриотом России), оставаясь в то же время дисциплинирующим себя и всех зависимых и подчиненных ему ради неукоснительного выполнения предписанных положенных функций, а русский мог быть и был – только романтиком – бездельником и ни за что не хотел быть деловым человеком или только делягой, но безо всякого романтизма и нежных чувств. И почти всякий русский не только МИРИЛСЯ с безобразным устройством своей социальной жизни и собственного быта, но по всей логике безответственного поведения был ЗА это безобразие и решительно пресекал истовые попытки обрусевших немцев сделать из российского ландшафта и российского государства нечто упорядоченное – и только этим германоподобное. Во вред себе, но зато оберегая свое родное, кондовое, русский считал своим этническим правом и обязанностью оставаться самим собой, не делая ничего кроме остро необходимого. Характерным в этом смысле было отношение ко всему немецкому, выраженное несомненным знатоком немецкого языка, взявшим многое из немецкой культуры великим идеалистом-анархистом князем Петром Алексеевичем Кропоткиным: «Но, Слава Богу, мы не немцы!» В это восклицание было вложено категорическое нежелание любого истинно русского по духу человека жить и действовать строго по инструкции и уставу. Ему было чуждо ограничивать свою деятельность одними рациональными поступками, планировать свою дальнейшую жизнь исходя лишь из реальных, а не воображаемых возможностей. Он предпочитал получать большее удовольствие не от того, чтобы что-то сделать, а от того, чтобы чего-то не делать, зато мечтать. Короче, ментальность русских и немецких «тевтонов» разнилась весьма серьезно. В делах, требовавших от них необычайной силы духа, различия между ними были гораздо меньшими. Героев войны, например, было много и среди немцев, и среди русских, хотя каждая из этих сторон старалась скрыть от своих доблесть и храбрость героев другого народа. Немецкий идеалист мог стоять за свои идеалы до конца не хуже самого стойкого и принципиального славянина. Правда, он чаще делал это по другим поводам, нежели славянин – здесь, скорей всего, срабатывало иное устройство его ума или иное воспитание обстоятельствами жизни. Славянин действовал геройски в отчаянных ситуациях. Немец гораздо реже позволял себе попасть в такое положение, поскольку в своих действиях обычно опирался на соответствующее обеспечение и умение. Зато немецкий идеалист мог пожертвовать всеми благами мира и даже жизнью за свои глубинные убеждения, потому что высшей ценности, чем честное и неотступное служение идеалу он себе не представлял.

И не случайно именно немецкие идеалисты от науки взяли на себя труд по обобщению и учету всех знаний, добытых людьми всех цивилизаций во всех странах вне зависимости от того, брался ли за подобную работу кто-то еще в другой стране. Неизвестно, как часто те или иные ученые из других стран, взявшиеся за создание исчерпывающе полных монографий в той или иной отрасли, достигали конечной цели. Но среди немецких ученых такие находились всегда – причем по всему универсуму знаний. Этот гигантский труд немецкие собиратели научных и духовных ценностей проделывали регулярно уже не одну сотню лет. И потому стало само собой разумеющимся лезть в первую очередь в обобщающие монографии немецких авторов – ведь давно уже выработалась уверенность в том, что если у них чего-нибудь нет, то уже вряд ли оно найдется у кого-то еще. Подобные деяния по праву надо было бы считать подвигом высокого самопожертвования, они венчали в каждую эпоху пирамиду знаний, полученных всем человечеством. Это был необыкновенно ценный вклад немецких ученых в мировую науку.

Однако помимо этого немцы сделали поразительно много пионерского, принципиально нового практически во всех областях науки и техники – видимо, больше, чем творческие личности любого другого народа в течение нескольких последних столетий. Что бы ни взять – философию, богословие, логику, психологию, математику, механику, астрономию, физику, химию, биологию, медицину, географию, геологию, геофизику, экономику, авиацию, ракетную технику, судостроение, автомобилестроение, военную теорию и технику, социально-политические дисциплины, архитектуру, эргономику, живопись, музыку, литературу, практическую прецизионную механику и оптику, горное дело, металлургию, строительство и прочее и прочее и прочее – везде немцы наставили множество своих первейшей значимости вех, на которые затем ориентировалась вся мировая наука и практика. Великий и универсальнейший ум России – Михаил Васильевич Ломоносов учился у немцев, знаменитые русские ученые по всем отраслям учились у немцев. Очень многие знаменитые советские оружейные конструкторы тоже учились у немцев, причем даже не обязательно покидая свою страну, поскольку немцы делали свое дело за границей, когда заниматься этим на родине было запрещено Версальским договором. И это было очень полезно для такого талантливого народа, как русский, ибо не было такого направления в науке и технике, где бы русский, научившийся у немца, в скором времени не смог бы его превзойти – с тем, чтобы снова разрешить себе расслабиться и снова отстать.

Михаил пришел к таким заключениям, будучи скорей германофобом, нежели объективным нейтралом. И если он, несмотря на свой настрой, сделал выводы, которые скорее можно было считать германофильскими, то виноват был в этом не он, а доблести лучших из немцев, хотя и не всех немцев, как он их себе представлял. Ведь не на пустом же месте очень быстро распространилась и буйно расцвела идея превосходства германской нордической расы над всеми другими. Немецкие обыватели – любители пива – отождествляли себя с теми немцами, которые далеко не в одиночестве прокладывали новые пути для европейской цивилизации.

Итальянцы, французы, англичане, скандинавы, американцы тоже успешно работали ради прогресса, да и славяне, невзирая на свою национальную безалаберность, нередко заставляли ахать от изумления весь остальной мир. Им приходилось догонять других европейцев, поскольку их старт запоздал на тысячу лет – и к первой трети двадцатого века они уже почти ликвидировали это страшное начальное отставание, сократив его лет до двадцати пяти, а кое- в каких направлениях – уничтожив совсем.

Напрасно идеологи «высшей расы» презирали славян как «недочеловеков» и выродков из среды славных тевтонов. Во-первых, потому, что разъяренный славянин способен быстро сравняться с немцем в знаниях и умениях – и превзойти его за счет неутраченной готовности к самопожертвованию и способности выносить непереносимое. Во-вторых, потому, что массовая мораль народа, основанная в первую очередь на представлениях о своей исключительности и превосходстве над другими, закономерно становилась гибельной для всех «высших», считающих, что у них есть предпочтительное право на существование в сравнении с другими человеческими творениями Господа Бога. Необязательно было знать о существовании Принципа Недопустимости вмешательства в Прерогативы Всевышнего и Принципа Недопустимости гомогенизации сущего – достаточно лишь морально – интуитивных представлений на этот счет, они все равно срабатывали раньше или позже. Очевидно, Всевышнего особенно возмутило, что на пряжке каждого солдата «Тысячелетнего Рейха», огнем и мечом устанавливающего «новый порядок» в мире, было выбито «Бог с нами». Результат германской экспансии известен. Славянские и еврейские «недочеловеки» вместе с более «цивилизованными» англосаксами так и не дали «Тысячелетнему Рейху» просуществовать дольше двенадцати лет. Не дали, правда, страшной ценой, способной испугать кого угодно, кроме абсолютных тиранов. Сталин и не испугался. Тридцать или сорок или сорок пять миллионов жизней за промежуточную победу – не все ли ему было равно? Людоед Гитлер берег своих арийцев куда как больше, чем людоед Сталин своих «советских людей».

Собственно, по отношению к арийцам Гитлер был скорее защитником, чем людоедом, в то время как Сталин истреблял своих верноподданных в значительно большем числе, чем своих настоящих врагов.

У этих двух главных людоедов были разные планы насчет своего мирового господства – не только в том смысле, что каждый исключал другого из категории высшего правителя. Сталин готовил себя и свою страну к вечному господству на Земле. Гитлер, как выяснилось много позже, желал мирового господства на нашей планете всего лишь на определенное время.

Эта была довольно туманная история, из которой только временами проявлялся или высвечивался какой-то существенный фрагмент. Полностью она так и не прояснилась. Кто мог прояснить, тот не хотел. Кто хотел раскрыть главные тайны и по-иному объяснить известные события, выглядевшие нелогичными или странными, тот не мог из-за нехватки информации.

Первое сомнение Михаила в том, что главной целью Гитлера было сокрушить Советский Союз и добавить всю его колоссальную территорию к уже покоренной континентальной Европе (Англия мелочь, не в счет), возникло у Михаила в 1943 году, когда он, десятилетний мальчишка, разглядывал схематическую карту Евразии в немецкой офицерской книжке, которую привез его дядя из-под Сталинграда. На ней стрелками были показаны стратегические направления германской экспансии. Пробежав недалеко за Волгу, эти стрелки довольно круто устремлялись к югу-юго-востоку. Кстати, после Кавказа они тоже уходили на юг и на юго-восток и там смыкались со стрелками, которые шли из Заволжья через Среднюю Азию где-то на севере Индии или около того. География была любимым школьным предметом у Михаила, и он знал тогда больше, чем требовалось по программе четвертого класса. Кавказа в том возрасте Михаил еще не видел, а Среднюю Азию – хотя бы отчасти – знал, потому что жил в эвакуации и в Оренбургской области, и в Чимкенте, и этот назначенный Гитлером маршрут боевого похода Германии его озадачил.

Зачем было немцам захватывать бедную, пустынную и полупустынную советскую территорию, зачем им было переться в Северную Индию, разграбленную и эксплуатируемую британскими колонизаторами, через еще более бедный Иран? На этот вопрос он тогда не получил ответа. Позже, лет через десять, уже будучи студентом, Михаил вдруг спросил себя, для чего еще до войны с СССР Гитлер попер в Северную Африку? Ведь для него Советский-Восточный фронт уже тогда становился вторым фронтом. Что-то тут было скрыто подозрительное. И подозрение вновь освежило в памяти содержание стратегической гитлеровской карты-схемы. Ведь из Ливии через Египет и дальше через Аравию, а также через Суэцкий канал и Красное море, стрелки вели все к той же Северной Индии!

Неужели Адольфу так нужна была именно Индия, что он сразу несколькими путями намеревался пробиться к ней? Ведь каждый из них по отдельности был очень долог и труден, зачем же было планировать сразу три пути агрессии – через Египет и Средний Восток, через Заволжье и Среднюю Азию, через Кавказ и Иран? Тут действительно все выглядело странно. Если бы Гитлер сосредоточил все свои силы на Средиземноморском и Африканском фронте, англичане бы там не устояли – они еле отбились от одного Роммеля, когда Германия уже наносила главный удар по Советскому Союзу. Так зачем немцам было распылять свои силы на два театра военных действий? Каких бы успехов они ни добились в России в первые два года войны, до Сталинграда, это не смогло их сильно приблизить к Северной Индии, а вот захвати они Суэцкий канал – и все было бы по-другому. Итальянский и немецкий флот и так господствовал в Средиземном море, а с захватом канала – иди себе без серьезных препятствий прямо через Красное море вокруг Аравии на север Аравийского моря и высаживайся где угодно на полуострове Индостан. Там, пожалуй, угнетенные англичанами местные народы помогли бы немцам в борьбе с англичанами с большей охотой, чем крымские татары или балкарцы, ингуши и чеченцы в борьбе с Красной армией и Советской властью на Кавказе. К тому же Индия была куда гуще населена, чем Кавказ. Поэтому противников колонизаторов там могло оказаться много больше. Тогда и достижение стратегической цели Гитлера стало бы вполне реальным. Но зачем ему нужна была эта странная цель – либо горный район Каракорума, либо даже почти совсем пустынный юго-западный Тибет? И снова на вопрос не было никакого вразумительного ответа. Богатства Индии, на которые польстились и за которые держались англичане, были в основном в Средней и Южной Индии, а не на Севере. Какая выгода могла манить туда немцев? Что светило Гитлеру? Захватить слабонаселенные места в двух месяцах пути по воде от Германии и считать цель военной кампании достигнутой? Вряд ли. По логике – ничего не светило и ничего не достигалось. Хоть стой, хоть падай – в этом свете намерений Гитлера было никак не понять. Тем более, он уже и под Москвой увяз, не говоря о Сталинграде. Хотя Москву, кстати сказать, лично Гитлер совсем не собирался брать. К этому его с величайшим трудом склонили стратеги – генералы.

Новый толчок к продолжению размышлений еще почти лет через сорок, уже после Горбачевской перестройки и развала Советского Союза, дала Михаилу пара телевизионных передач по материалам частично рассекреченных архивов, захваченных советскими войсками в поверженной Германии и хранящихся в КГБ. Собственно, был объявлен целый сериал документальных фильмов и репортажей, однако телезрителям показали всего две части, затем сериал прикрыли без объяснения причин. Это означало, что комитет госбезопасности не так сильно ослабел, как показалось на заре демократических преобразований. А передачи были интересными и обещали стать еще интереснее. Но, несмотря на внезапную оборванность каскада новых важных сведений, их все же оказалось достаточно, чтобы в рассуждениях Михаила появился логический стержень, на который нанизывались как ранее ему известные, так и новые факты, объясняющие причины возникновения многих странностей в предвоенной жизни, а также в целях и ходе войны.