Легко видеть

В ОКБ авиапрома по стандартам под руководством Николая Васильевича Михаил занимался вопросами совершенствования системы обозначения чертежей – надо было обеспечить эффективный поиск аналогов. Это и переросло потом в разработку дескрипторного словаря. Стал довольно известной фигурой в данном деле. Параллельно разрабатывал и классификационные системы разного масштаба и охвата. Благодаря этому хорошо узнал не только сильные, но, еще больше – слабые стороны классификационных языков вообще. Ушел оттуда в институт информации, где уже окончательно определился основной профиль его работы ради денег – разработка информацинно-поисковых языков. Это дело никогда не казалось Михаилу особо увлекательным, однако заниматься им «абы как» он себе не позволял и отстаивал наилучшие, с его точки зрения, варианты решения разных проблем совершенно бескомпромиссно, слишком часто идя против глуповато-примитивных, но зато официально поддерживаемых высоким начальством подходов, давая тем самым обильный материал против себя клеветникам и искателям удобной жизни на этом благословенном поприще. Когда стал им слишком надоедать, был переброшен на провальную тематику – и это оказалось одновременно и следствием его поражения в административных схватках, и точкой нового быстрого роста в новой специализации в компании с Михаилом Петровичем Даниловым, а затем еще и с доктором Влэдуцем. Добившись вместе с ними первой принципиально значимой победы, перешел в информационный центр Антипова и там продолжил работу в прежнем ключе. Заодно в этом новообразованном учреждении делал и многое другое из числа информационных задач. Нашел содержательные доводы, позволявшие использовать распределение Брэдфорда для опережающих расчетов нагрузки на информационные фонды, а не только для получения статистических выводов постфактум, как это делали раньше. Предложил идею информационно-сопоставительного тезауруса в качестве средства автоматического перехода от лексических средств индексирования одних информационных фондов к лексике индексирования других.

Занимался общесистемным проектированием информационных систем. Предложил рационализовать организацию обзорно-аналитической деятельности. Заслужил уважение, а затем и раздражение Антипова, не говоря о его приятеле Белянчикове.

Вернулся в информационный институт, откуда вынужден был уйти пять с лишним лет назад, чтобы попасть в прежнее кресло. За это время даже бывшие враги успели осознать, что путь, которого он придерживался прежде, стал столбовым в мировом масштабе. Даже резко враждебно настроенный против Михаила заместитель председателя госкомитета, подзуживаемый любовницей и говоривший о нем не иначе, чем «Горский – вообще дескриптор», наезжая за границу в Лозанну, Париж и Лондон, осознал, что был неправ и больше по существу с Михаилом никогда не спорил. Зато Михаил нажил много новых недоброжелателей. Вот уж каких достижений у него хватало в первую очередь, так именно этих. Лишь на последней работе – в институте патентной информации – обстановка довольно радикально улучшилась. Там он занялся анализом Международной патентной классификации и, уяснив ее свойства и особенности, предложил дополнить ее дескрипторными словарями по основным тематическим разделам. Два словаря он со своими сотрудницами успел сделать. Во время создания третьего в связи с перестройкой в стране работы по совершенствованию информационных языков перестали финансироваться. На этом месте он и ушел на пенсию. С научной и практической работой не по призванию на этом было покончено. Сказать, что на данном поприще он сделал очень много, Михаил не мог, однако и не был склонен считать, что сделал мало. Тут на самом деле скрывалось другое. Слишком многое, часто очень полезное, было предложено или практически сделано в общем-то понапрасну из-за отсутствия масштабного финансирования, то есть из-за номинальной гигантомании в научной информационной политике и крайне скудных ресурсов, которые страна ассигновывала на эти цели, не жалея средств только для оружия. Самое гнусное и неприятное, как полагал Михаил, состояло в том, что труды специалистов его поколения, в том числе и его собственные, не были, за некоторыми исключениями, переданы людям следующего поколения. Значит, в будущем, когда придется вновь решать старые проблемы, люди будут тратить силы и время, чтобы добраться до ранее достигнутого уровня, повторяя ошибки, попадая в старые ловушки, постепенно обретая забытый опыт прошлого и упущенную квалификацию тех, кто мог бы стать наставниками, учителями.

Серия электропрессов, сделанных Михаилом в самом начале трудовой деятельности по найму, разошлась по многим приборостроительным заводам Москвы и Подмосковья. Дело было поставлено чисто по-советски. На завод к Михаилу приезжали представители других предприятий с письмом от своего руководства, в котором была одна и та же стандартная фраза «прошу оказать техническую помощь». На чужой завод уходил комплект чертежей, и лично Михаил, работавший за жалкие 890 рублей в месяц, не имел с этого ни копейки.

Это было совершенно в порядке вещей – как то, что автор, инженер, не получал ничего, так и то, что другие инженеры, не шевельнув ни единой извилиной мозга, но получив задаром чужие чертежи, представляли на своем заводе чужие электромагнитные прессы или что угодно еще как собственное «техническое усовершенствование», получали за него премии по линии БРИЗ / а. Единственным моральным утешением автору было то, что настольные электромагнитные прессы заменяли собой рычажно-винтовые прессы ручного привода, и работницам не надо было отматывать себе правую руку в течение всей смены «на потоке» – достаточно было одновременно нажать две разнесенные кнопки, чтобы пальцы случайно не были бы разбиты ударяющим инструментом.

Впрочем, соображения о такого рода социальной и профессиональной несправедливости Михаила особенно не угнетали. Гораздо чувствительней, а если быть точным – оскорбительней для его самолюбия было то, что его интеллектуальный труд ценится значительно ниже труда рабочего не самой высокой квалификации. Но это уже была классовая политика государства, можно сказать, основа ее демагогической идеологии. За счет интеллигенции власти таким образом возвышали представление пролетарского класса – «гегемона» о себе. Подобной практики нигде в мире не существовало, кроме как в странах «победившего социализма». Паразитизм в научной сфере тоже процветал и поощрялся, поскольку и там любой конечный продукт принадлежал государству целиком и полностью, в то время как автору кроме скромной зарплаты за использование его продукта не полагалось ровно ничего. Можно было только изумляться, что это не душило творческую инициативу научных работников в самом зародыше, но нет – не душило, и это в глазах Михаила служило убедительнейшим доказательством того, что творческая энергия ищет себе выход из головы и рук любого новатора безотносительно к тому, обогатит ли она его или оставит «при своем интересе» – настолько важно для каждой способной личности проявить себя в деле и тем выполнить свое важнейшее предопределение, исходящее непосредственно от Верховного Творца. Однако работу ради денег, несмотря на ее жизненную важность, Михаил никогда не считал ни главной для себя, ни вносящей основной его вклад в фонд полезных богатств человечества.

Ему всегда представлялось, что свое главное человек может сделать только по внутреннему зову или закону – называй, как больше понравится, но не по чьей-то прихоти или приказу. Для реализации лучшего в себе непременно требовалась личная свобода в выборе цели и темы, а также в выборе способов и средств. Такую возможность – действовать по собственной воле и по собственному разумению – могло предоставить только домашнее творчество, нередко становившееся противозаконным, нелегальным – по крайней мере, с точки зрения властей. Интеллектуальный продукт без официальной цензуры – технической, научной или идеологической – не имел никаких прав на появление в обществе – не то, что на его свободное хождение. Бороться с подобным «произволом» коммунистическая партия и ее советские органы считали своим первейшим долгом, да и понятно, почему. Главная угроза для существующей террористической системы власти исходила именно от тех лиц или слоев, которые действовали по-своему, а не так, как надо было с точки зрения интересов партии, точнее – ее руководства. Именно такие спонтанные действия расшатывали систему и, не будь за интеллигенцией жесткого надзора, быстро привели бы ее к развалу. И действительно привели, как только труд стал довольно-таки робко освобождаться, а всеобщий всенаправленный политический террор КГБ заменили выборочным – даже чаще финансово-экономическим, чем чисто политическим. СССР перестал существовать. Даже всемогущий монолитный монстр КГБ – и тот распался на автономные части – ФСБ, ФАПСИ, ФПС, ФСО, СВР – на целых пять отдельных пальцев бывшего единого кулака, которым власть безжалостно дробила головы и кости своим собственным гражданам, дабы те не вздумали, что ими может править кто-то кроме Политбюро ЦК КПСС в паре с КГБ, а тем более – собственная воля.

Враг в лице либерального интеллигента предстал перед новой российской властью в несколько ином качестве, чем перед прежней советской. Он уже далеко не всегда уходил в глухую оппозицию правителям, хотя и сделался гораздо более шумным (шуметь теперь не запрещалось, хотя по-прежнему это было далеко не безопасно), но это не значит, что он перестал быть врагом, поскольку, как всегда, позволял себе вольно мыслить и не соглашался во многих случаях с властью, когда его к этому настойчиво приглашали. Это был, разумеется, не нигилизм и не априорно негативное отношение к любым действиям правителей, а просто свойство независимого ума; не стремление мыслить во что бы то ни стало «не так, как все», а выражение своего собственного мнения, исходящего из оценок действительности и предположений относительно будущего по своим собственным критериям, которые данный мыслящий человек признал наиболее верными и важными.

При советской власти распространяться вслух о своих суждениях среди непроверенной аудитории было чистым безумием. Но даже и проверенная аудитория не гарантировала от вмешательства органов госбезопасности. Поэтому работать в сознании полного (или максимально возможного, если неполного) раскрепощения своего разума и откровенности можно было только в обществе чистого листа бумаги, а по мере его заполнения образовавшиеся и зафиксированные на нем мысли и образы имело смысл показывать лишь своим конфидентам, в первую очередь – любящим людям, способным понимать.

Именно так – почти исключительно в одиночестве, без постоянного мыслеобмена в период работы над какой-либо вещью с другими людьми, наедине с чистой бумагой – Михаил и проработал, как он считал – по призванию, в течение четырех с половиной десятилетий. Потом он делился написанным – сначала главным образом с Леной, потом – с Мариной и кое с кем еще. Он никогда не был доволен скоростью своего писания книг. Поэтому в количественном отношении итог литературного труда был достаточно скромен. Повесть, почти десяток романов. Правда, еще и много рассказов. Так что все им написанное было бы трудно разом поднять и нести одному.

Философских трудов по объему получилось поменьше (да он и занялся ими много позже, чем литературой), зато по своей значимости – Михаил в этом не сомневался – они превосходили то, что он сделал в художественной прозе.

Поэтому он надеялся, что когда придется держать ответ за исполненное и неисполненное перед самим Создателем, его не признают только непроходимым грешником, и, пожалуй, совсем не признают профанатором Великих Идей, положенных в основу Бытия. Ни профанатором своих способностей, ни профанатором-исказителем Истин, доведенных до его сведения Свыше, ни, тем более, профанатором-конъюнктурщиком, отступающимся от своих убеждений в пользу сиюминутных выгод, он тоже себя не считал. Тем не менее, грешником он оставался несомненно.

Одно дело было выполнять свою работу честно, по уму и по совести, другое дело – успеть при прохождении данного краткого жизненного пути сделать всё то, что ему позволяла сделать отпущенная Господом Богом потенция. Здесь он поручиться за свою добросовестность в смысле старательности, постоянства в напряженном творческом прилежании уже никак не мог, ибо был ленив и очень часто уступал своей лени свои же быстротекущие и безвозвратно исчезающие дни, иногда месяцы и даже годы, поскольку в такие периоды попытки инициировать в мозгу новые замыслы и идеи оказывались тщетными – то ли из-за недостатка настойчивости, то ли из-за отсутствия действительно совершенно необходимого для творчества начального импульса Свыше, который кто-то называет вдохновением, а кто-то и Искрой Божией. Единственным оправданием пребыванию в таком бесспорно греховном состоянии Михаил мог считать необходимость пройти путь накопления и осмысления опыта – как собственного житейского, так и общечеловеческого, к какой бы временнóй категории он ни относился бы – к исторической или же современной. Конечно, Всевышний мог управлять не только трудовым процессом, стимулируя творчество и побуждая внутренним недовольством собой к волевой неотступности от поставленной Им цели, но и досужим времяпрепровождением внешне как будто праздно отдыхающего раба своего, то есть не пишущего, не излагающего, но все равно наблюдающего, исследующего и ищущего. Однако это было всего лишь предположение, и у Михаила имелись основания думать, что это не обязательно так, или не совсем так, а то и вовсе не так. Просто насчет себя он знал достаточно твердо: досуг, то есть время, не отведенное для каких-либо определенных и целевых занятий, ему для творческой работы был необходим – хотя бы потому, что он часто очень напряженно думал в это время о чем-то важном, подолгу даже не замечая, что думает.

Сумел ли Михаил своими трудами воздвигнуть какой-никакой памятник себе? С Пушкиным он себя, разумеется, не равнял, уверенности в положительном ответе на данный вопрос не имел, и все же полагал, что шанс войти в относительно долговременную память человечества у него есть. Но поддаваться обольщению такого рода не стоило. И утешить оно не могло ни сейчас, ни, тем более, потом, когда он оставит этот свет или, проще сказать, переставится. Только Вседержителю судеб принадлежало право оценить земную деятельность некоего Михаила Горского, одного из шести миллиардов одновременно существующих и не сильно отличающихся друг от друга людей. Право оценить – и тем самым обрадовать или ввергнуть в отчаяние, возвысить в будущей жизни, или, напротив, спустить по лестнице вниз. Вот об этом-то следовало начать беспокоиться и заботиться много раньше, чем он начал. Впрочем, повлиять на решение Всевышнего могли и другие грехи, коих было достаточно много, и другие заслуги, коих было явно меньше. Правда, Милостью Божией Михаил был избавлен от многих соблазнов благодаря тому, что его труды – и литературные, и философские – не публиковались в том возрасте, когда известность и деньги могли вскружить ему голову и заставить пуститься в пляс по кривой траектории, обычной для большинства преуспевающих в обществе людей, полу-вынужденно – полу-охотно принявших на себя исполнение несвойственных им по прежней ЕСТЕСТВЕННОЙ жизни ролей. Это редкий талант – хорошо жить на честно заработанное богатство и при этом не пойти вразнос, когда на твою славу и деньги слетаются любители приобщиться к ним и в виде знойных дам, и в виде внешне респектабельных людей, предлагающих войти в их избранный круг общения, где сами-то они подыхают от скуки, суетности и однообразия бытия, будучи неспособными самостоятельно вдохнуть в себя струю свежего духа, но вполне способны погасить любой очаг духа в том, кого они к себе зазвали, заполучили и духовно угробили, опустив до своего уровня. Слава Богу, им в этих губительных слоях «сливок общества» никто и никогда не интересовался, а сам он и пальцем о палец не ударил для того, чтобы пробиться туда. Это, конечно, никоим образом не было предметом его гордости (какая гордость, если просто повезло не расходовать сил), но радовать – все-таки радовало.

Вероятно, близкими мотивами определялось отношение к жизни, славе и суете и еще одного человека, не чуждого честолюбию, но не пожелавшего стать его рабом – очень уважаемого Михаилом коллеги и тоже Михаила – Михаила Петровича Данилова.

Впечатление от незнакомого мужчины, пришедшего наниматься в соседний отдел (Михаил не знал, что через пару лет это будет его отдел), было однозначным – он наверняка пьет. Основательно, притом явно раньше времени облысевший, одетый в заметно поношенное пальто и не менее поношенный костюм, он, тем не менее, говорил спокойно, мягко, логично. Речь выдавала в нем культурного человека. Впрочем, разве на Руси редко встречались пьющие интеллигенты?

Однако то, что Михаил Горский, да и другие сотрудники, видевшие этого человека, приняли за причину бедности и неряшливости в одежде, оказалось совершенно не имеющим отношения к Михаилу Петровичу Данилову. Он был беден совсем не от пьянства, хотя умеренной выпивки не чуждался. В скудость бытия его ввергли принципиальность и независимость характера. Когда Михаил Горский стал его начальником и узнал своего старшего научного сотрудника (старшего, кстати говоря, и по возрасту) поближе, выяснилось, что Михаил Петрович просто всю жизнь игнорировал интересы своей карьеры, если видел, что они входят в противоречие с более важными для него вещами. Это был в буквальном значении слова человек свободной мысли и необычайной эрудиции, бывшей следствием многогранности его устремлений к разным знаниям. Похоже, его равно интересовали генетика и системотехника, способы кодирования информации и кибернетика, программирование (правда, не профессиональное) и социология, равно как и многое другое, хотя по образованию он был вроде бы весьма далек от всего этого – историк, дипломат, выпускник МГИМО, знаменитой кузницы советских карьерных дипломатов. Со временем выяснилось, почему Данилов не попал на дипломатическую работу – а намечалась для него должность атташе в советском посольстве в Вене – ему вздумалось жениться на той, кого любил, а не на той, которая могла бы соответствовать его дипломатическому статусу с точки зрения надзирающих за МИД / ом властей, то есть МГБ.

Избранницей Михаила Петровича оказалась дочь репрессированного бывшего красного латышского стрелка. Данилову посоветовали сделать другой выбор. Он отказался. Свободному внутри себя человеку чужой способ оценки человеческих качеств той, кому хочешь посвятить себя на всю жизнь, был совершенно неприемлем, даже более того – отвратителен своей противоестественностью.

Испытывать же отвращение к себе людям высокого духа – и Михаилу Данилову в их числе – абсолютно не улыбалось. Результатом его отказа жениться на анкетно-неподходящей женщине стало отлучение от дипломатической работы вообще. А кому нужен был историк-медиевист в стране, строящей социализм у себя и собравшейся построить вечное счастливое коммунистическое будущее во всем мире? Отсюда и исходила скудость средств для жизнеобеспечения семьи Данилова, включавшей, кроме него, жену, дочь и крупного пуделя, еще маленьким подобранного на улице.

Сам Михаил Петрович рос с отцом. Мать умерла, когда ему было совсем мало лет. Отец был по профессии экономист, а по главной страсти своей жизни – коллекционером. Он собирал произведения русского художественного фарфора раннего советского периода, а попутно – еще и многое другое, чтобы иметь возможность обмениваться этим с другим коллекционерами, у которых для этой цели оказывался ценный фарфор. В коллекции Данилова-отца имелись подлинные уникумы и раритеты, способные сделать честь любому музею. Естественно, что заработки отца сверх того, что требовалось для поддержания жизни, уходили на коллекционирование. Это, несомненно, вырабатывало у Михаила Петровича привычку переносить нехватки достаточно стойко, без обостренного восприятия собственной неполноценности на фоне других людей. Что ж, представление о собственном достоинстве безотносительно к «оправе», в которую «вставлен» человек, вполне гармонировало с той ментальностью и с тем рядом ценностей, какие были присущи Данилову – разве можно сравнивать значимость преходящих вещей с вечной ценностью истинных знаний, если понимаешь, в чем подлинная сила человека? В уме Михаила Петровича постоянно шла незаметная работа по синтезу разных идей, в разной степени причастных к решению той или иной проблемы, позволявших ему прокладывать новые пути там, где другие умы пасовали. В отличие от многих других эрудитов он не был просто хранилищем всевозможных фактов. Он умело употреблял их, выстраивая в новые цепи и заставляя служить собственным теориям в качестве их основы. Пожалуй, он раньше других понял, что информационными потоками в интересах всех пользователей надо кибернетически управлять, а, главное – предложил, как это делать. Он сразу начал с обдумывания постановки данной задачи в таком виде, чтобы она была практически разрешима, и выработал ее формулу со строгостью, присущей формулировкам классических проблем математики. В результате появилась теоретическая основа для создания системы избирательного распространения информации, действующая без потерь для потребителей и при минимуме информационного шума в пределах этой системы. Выявив интересы потребителей в виде списка нужных им рубрик, он брался за динамичное, часто обновляемое построение высших рубрик классификации (число которых можно было заранее ограничить определенной величиной) индуктивным, а не дедуктивным, как обычно, путем, которые, тем не менее, содержали бы все заданные потребителями нижние рубрики, причем избыточность состава всех высших рубрик в сумме была бы наименьшей. Такую задачу с вполне приемлемым приближением к идеалу можно было практически решить с помощью ЭВМ в реальные сроки, и в рамках этого решения достигалось совмещение интересов потребителей с интересами централизованных поставщиков информации. Два способных математика, один за другим, Данков и Вайсберг, предложили каждый свой метод математического представления модели Данилова. Вайсберг даже защитил на этом деле кандидатскую диссертацию. Михаил Петрович Данилов ничего не защитил. Тратить время на получение степени он не хотел, а без защиты диссертации (по совокупности работ) таким людям, как он, ученых степеней не давали – это была привилегия номенклатурных работников, главным образом, организующих научную деятельность тех, кто в действительности создавал научные знания и получал практические результаты. Среди этих лиц от партхозноменклатуры очень редко встречались подлинные выдающиеся творцы, которым, как тому же Данилову, непозволительно было тратить время на оформление диссертаций и прохождение нарочито усложненной процедуры их защиты.

Так что Данилову не было дано украсить свое имя научными титулами. Но он по этому поводу не тужил. Как, видимо, не тужил и о дипломатической карьере, ставшей недоступной ему из-за его благородства, упрямства и верности слову. Вряд ли в качестве дипломатического работника он мог бы проводить предписываемую начальственными директивами линию, если б считал, что она глупа и неверна. Ни с глупостями, ни с ошибками, когда бы он их ни обнаружил (а с его умом их было трудно не обнаружить), он бы смириться не смог. По существу именно верность интересам Родины и подлинный, а не декларативный патриотизм, не позволили бы ему пойти против своего видения решения проблемы. Пожалуй, таким людям, как он, было лучше держаться подальше от политики, круто замешанной на конъюнктурных или плохо рассчитанных сиюминутных государственных интересах, не говоря уже об откровенной лжи, а зачастую – и о вопиющей некомпетентности высших руководителей страны. А посему было даже хорошо, что Михаилу Петровичу пришлось искать другие поприща для приложения своего интеллекта. Основным таким поприщем стала информатика.

Близко познакомиться друг с другом обоим Михаилам – Данилову и Горскому – пришлось после того, как начальница отдела Лебединская, принявшая Михаила Петровича на работу к себе, довела дела по тематике единой системы классификации научно-технической информации до очевидно провального состояния, что должно было послужить основанием для разгромного скандала и финансовых репрессий в адрес института со стороны Госкомитета по науке и технике, который не забывал, что санкционировал создание института в первую очередь для решения этой проблемы.

И дирекции, и самой Лебединской требовалось срочно принять какие-то меры, чтобы отвести от себя совсем не шуточную угрозу. И тут в голове Лебединской, несомненно талантливой интриганки, хотя и пустышки по существу, созрел блестящий план выхода из опасного положения. Она предложила руководству института рокировку – перевести на провальную тематику Горского, а ее – на тематику, где вел праведную борьбу за свои взгляды против неполноценной официальной демагогии Михаил. Надо сказать, что это предложение сразу устроило всех, кроме него Горского. Лебединскую – потому что она получала дела, находившиеся в состоянии успешного развития, и укрывалась от ответственности. Её любовника в лице первого заместителя директора института – потому что он желал прикрыть от удара свою секспассию, женщину с не очень выгодной внешностью, но зато весьма инициативную и умелую во всех соответствующих видах обслуживания, что видимо, вполне компенсировало скромность экстерьера. К тому же он и сам был не прочь уйти от наказания за то, что плохо руководил своей подопечной. Для директора Беланова, отставного генерала, это тоже был предпочтительный вариант – он мог защититься тем, что заменил начальницу отдела, когда стала очевидна ее неспособность сдвинуть дело с мертвой точки, другим человеком, которому, правда, еще не хватило времени, чтобы развернуть работу по-новому. Осуществить рокировку своею властью, не выходя за пределы института, дирекция не захотела. Надо было удостовериться, что госкомитет, которому подчинялся институт, зависимый от Госкомитета по науке и технике, тоже одобрит предлагаемые перемены, чтобы он поддержал своих людей, когда их вызовут на расправу на более высокий ковер. Но и с этим у Лебединской не возникло никаких трудностей. Она успела заблаговременно обзавестись и вторым любовником, не оставляя первого, а этот второй любовник являлся уже первым заместителем председателя своего госкомитета, и он с удовольствием одобрил рокировочку в пользу милой дамы, тем более охотно, что на Михаила шли жалобы за его отказ служить официальной демагогии, а это в советской стране было опасно хоть для кого, не только для Первого Заместителя Председателя – как это было принято писать в письмах на его имя.