Легко видеть

Это было самое первое и почти незадевающее ни его сознания, ни поведения представление о перемене характера отношений между девочками и мальчиками с переходом в старший возраст. Причин такой перемены он не понимал. Играть с девочками время от времени не было зазорно, но «водиться» только с ними любому нормальному мальчишке считалось более чем стыдно. Но сейчас у него на глазах происходило совершенно другое.

Обо всем догадаться он сумел в четырнадцать лет, когда понял, что любит Ирочку Голубеву, которую знал по даче с двух с половиной лет, а с четырех – по детскому саду. После этого он догадался, почему взрослый мир устроен иначе, чем детский, почему девчонкам прощается то, что не прощается мальчишкам. Власть любви была признана им самой важной и сильной. Она не унижала человека, ощутившего ее над собой, если, конечно, он имел такую же власть над другим или, по крайней мере, надеется ее получить. Осознав, до чего ему необходимо благорасположение Ирочки, он пришел в ужас при мысли, что рискует ее упустить из-за такой ерунды как нечистоплотность, и после этого он навсегда распрощался с прежней своей терпимостью к немытой шее и ушам. С тех пор в его жизнь надолго вошло серьезное и смешное, так же как наивность и проницательность, терпимость и непримиримость, пока он Милостью Божьей не нашел ту, кого искал. Но до этого ему не раз приходилось сбрасывать с себя груз любви и зависимости от нее, когда он убеждался, что любит напрасно. Чувство собственного достоинства и упрямство помогали преодолеть трудное время и начать все сначала, предъявляя к новым избранницам все более серьезные требования, одновременно проявляя и все большую взыскательность к самому себе. Постоянно возраставшая проницательность, основанная на знании реальной жизни и поведения людей, позволяла действовать более осмысленно и точно, но несмотря на разочарования, никогда не настраивала Михаила на разочарование в любви вообще. По его убеждению любовь давала человеку такие преимущества, которые перекрывали любой ущерб, наносимый ею же, ибо без нее он не находил никакого смысла жить. Позже в качестве осмысляющего жизнь начала к любви присоединились спортивные путешествия и любимая работа по призванию. Регулярно она вошла в его будни не сразу после того, как начал писать, почувствовав, что должен стать литератором, а лет через девять. Нередко она шла мучительно трудно, со страшной медлительностью приближаясь к ожидаемому окончанию, но если она удавалась и результат был таким, какого он и хотел достичь, его охватывало такое блаженство, что не жаль было никаких жертв и трудов. Случалось, что, перечитывая то, чем остался доволен, он с неожиданной недоверчивостью к себе, но при том и с радостью, задавал вопрос: «Неужели это я так написал?!» Видимо, это было сродни тем чувствам, которые Александр Сергеевич Пушкин выражал восторженным восклицанием: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» Личностью Пушкина Михаил заинтересовался позже, чем личностью Лермонтова. Оба гения, такие разные, но равновеликие в своих высших творческих достижениях, что в поэзии, что в прозе, одним своим существованием и трагической судьбой взывали к тому, чтобы возможно лучше понять их жизни, как можно глубже проникнуть в суть обстоятельств, в которых со всё большей силой проявляло себя необыкновенно большое, без преувеличения феноменальное, гигантское дарование каждого из них обоих. Безусловно, больше всего хотелось представить, чем они в своем творчестве были обязаны любви. У Михаила не было сомнений, что любовь стала отправным началом любого их отрыва от сиюминутного преходящего успеха, знакомого многим авторам, к непреходящему в продолжение веков благотворному и облагораживающему влиянию на своих читателей-потомков, хотя ни тот, ни другой не были для своих современников идеалами исключительно достойного и только достойного поведения в любви и быту. В их личностях странным и одновременно естественным образом совмещались характеры людей высочайшего достоинства и людей вполне заурядных – младший, Лермонтов, бывал желчен, язвителен и издевательски жесток даже с теми, кто к нему дружески относился; старший, Пушкин, очень часто проявлял себя как человек, обуреваемый недостойными страстями, нескромно выставляющий напоказ свои сексуальные успехи в свете и в борделях, равно как и другие свои скандальные наклонности. Наверно, в первую очередь потому, что оба были храбры, считали себя прежде всего людьми света, аристократами, а уже потом – гениальными творцами, и были несчастливы в своих главных сердечных привязанностях. Не поймешь даже, кто больше и сильней.

Если не считать недолгих Пушкинских преходящих влюбленностей и любовниц, он был обречен лишь на одну фатальную любовь, если под этим словом понимать любовь до гробовой доски – на любовь к своей жене Натали, в девицах Гончаровой. Это был его высший взлет в сферу духа, надежд и счастья. Это стало и пепелищем его благих ожиданий, в определенном смысле расплатой за все, что он мог не делать как благородный человек, ответственный перед Богом за выполнение Высокого Предначертанного для него, но делал до тех пор, пока его положение на всех фронтах не стало невыносимо угнетающим: на любовном, на литературном, на денежном и в конце концов на светском.

В романе «Иметь и не иметь» Эрнест Хемингуэй говорил о безошибочном нюхе богачей на тех, кто из-за безденежья, долгов и разорения должен покинуть их круг. Этот нюх у них был развит в начале девятнадцатого века ничуть не хуже, чем в двадцатом, к которому относилось наблюдение Хемингуэя. Во все времена, когда богачи убеждались, что нюх не обманывает их, они принимали меры к тому, чтобы среди них больше не было тех, кто не соответствует их кругу деньгами и положением.

В школьные годы Михаила с судьбой Пушкина все было ясно. Высший свет во главе с царем Николаем Первым затравил поэта, организовав клеветническую компанию и спровоцировав его дуэль с Жоржем Дантесом, которая привела к гибели поэта. Все советские школьники знали, как обстояло дело. Поэтому первые сомнения в правильности незыблемой теории советского пушкиноведения возникли не скоро – когда Михаил уже взрослым человеком прочел книгу Викентия Викентьевича Вересаева, в которой тот без комментариев представил высказывания о Пушкине самых разных его современников. Прежде Михаилу не было известно очень многое из того, что великого русского поэта никак не украшало – ни как светского человека, ни как семьянина. Одновременно появились большие сомнения в том, что царь поощрял травлю Пушкина. Напротив, приводились свидетельства того, что Николай Палкин, как неизменно именовала царя советская историография, проявлял определенную антипатию не к Пушкину, а именно к его будущему убийце Дантесу. Однако фактов для собственных выводов насчет того, что истинно, что ложно в истории гибели Пушкина на основе материалов, собранных Вересаевым, еще явно не хватало. И все-таки Михаилу уже тогда стало ясно, что эту историю надо начинать рассматривать не с момента распространения в свете пасквиля, называющего Пушкина членом ордена рогоносцев, а с того момента, когда Наталья Николаевна против воли мужа настояла на том, чтобы при переезде семьи из Москвы в Петербург они взяли с собой двух ее старших родных сестер Екатерину и Александрину Гончаровых. Пушкин был несомненно прав, противясь нажиму жены. Он убеждал ее, что это не годится, что муж с женой должны жить одни, в крайнем случае – еще и со своими престарелыми родителями. Он убеждал в этом Натали, прежде всего исходя из ее интересов, но не мог говорить ей откровенно обо всем до конца. Две молодых девушки с фигурами, очень похожими на фигуру сестры – это было оч-чень рискованно абсолютно для всех, могущих оказаться в одном доме. Для Пушкина – тем, что он не совладает со своим африканским темпераментом и совратит кого-нибудь из своячениц, а то и обеих. Для Екатерины и Александрины – тем, что они рискуют лишиться невинности до замужества, что могло иметь для них неприятные и даже скандальные последствия. Для Натальи Николаевны – тем, что по ее же милости муж изменит ей в ее собственном доме. Пушкин абсолютно безошибочно представил себе последствия такого безрассудства, но красавица жена поднажала и уговорила, исходя из интересов любимых сестер, слезно умоляющих ее увезти их с собой с столицу из подмосковного дома, где их мать в открытую жила с лакеями и где у них не было практически никаких шансов на приличное замужество, в то время как пребывание в петербургском светском обществе представлялось им в этом смысле куда более перспективным. Кстати, на сей счет обе барышни не ошиблись. В конце концов и та, и другая стали баронессами – Екатерина – баронессой Дантес-Геккерен, Александрина – баронессой Фризенгоф. В проигрыше осталась русская литература и на какое-то время – вдова поэта прекрасная Натали.

После женитьбы долгому неудовлетворению страсти жениха пришел конец. Ближайший друг Пушкина, князь Нащокин, выказал тогда полную уверенность, что первое, что сделает Пушкин после свадьбы – «это развратит свою жену». Иными словами, что он введет ее в свой интенсивнейший сексуальный оборот и посвятит во всевозможные привычные ему сексуальные изыски. В правоте убеждения Павла Воиновича Нащокина сомневаться не приходится. Нет свидетельств относительно того, пытались ли супруги Пушкины прибегать к каким-либо предосторожностям для предотвращения зачатий, но в течение их недолгой совместной жизни Наталья Николаевн беременела часто. Она родила от Пушкина четырех детей, и не раз у нее случались выкидыши. Этот факт был совсем немаловажен в цепи событий, приведших к дуэли Пушкина и Дантеса, ибо каждая беременность Натали, как благополучно кончавшаяся родами, так и неблагополучная, на время выводили Натали из сексуального общения с мужем, который наверняка истекал вожделением к окружающим женщинам. Из книги Вересаева было известно, что Пушкин, будучи женатым, посещал проституток, которые тоже оставили потомкам кое-какие воспоминания о встречах с ним. Но он же не мог дневать и ночевать с проститутками, да и стоило бы это совсем недешево поэту, слишком часто проигрывавшемуся в карты и оставшемуся без денег. Кредит же в борделях дается далеко не часто и не всем. А брать женщину Александру Сергеевичу наверняка хотелось не один раз в сутки. С кем из женщин в это время он виделся постоянно, по много раз на дню? Со свояченицами-обладательницами соблазнительных форм. Они неизбежно должны были стать во время тайм-аутов Натальи Николаевны объектами сексуальных устремлений ее мужа, тем более, что он еще и до брака не сомневался в том, что захочет заполучить их в свою постель. Как заполучил – о том история умалчивала. А вот что заполучил, достаточно определенные сведения в ней остались. Няня детей Натальи Николаевны сообщила одной из дочерей, что ее тетя Александрина была виновата перед ее матушкой (своей сестрой). И в подтверждение рассказала следующее. Однажды у Александрины пропала нательная иконка. Обыскали весь дом, все закоулки. Иконка долго считалась пропавшей, пока ее однажды случайно не нашли в какой-то складке в диване Александра Сергеевича. Но Михаил считал, что еще раньше, чем Александриной, Пушкин овладел Екатериной. Она была постарше, возможно, выглядела соблазнительней, хотя литературный гений вскоре обнаружил, что умом она совсем не так хороша, как телесными статями. И тогда он обратил свой благосклонный взор на более разумную и интересную Александрину, которая даже определенное время благодаря его вниманию считала себя музой – вдохновительницей поэта. Косвенными, но весомыми доказательствами такой гипотезы Михаилу представились следующие факты. С какого-то момента «муза» Пушкина Александрина вдруг резко изменила свое отношение к нему. Что он, стал настолько хуже писать, что она в нем могла разочароваться? Нет, с дарованием Александра Сергеевича ничего плохого не произошло. Тогда что могло настолько отравить ей настроение, что она отказывалась даже ездить с Пушкиным в свет, жаловалась на головные боли, а еще – часто демонстрировала в доме неприкрытую злобу к своему благодетелю и родственнику? Михаил предположил, что для такой метаморфозы в отношении свояченицы к Пушкину могло быть только одно: случайное открытие, что с другой ее незамужней сестрой Екатериной Пушкин живет точно так же, как с ней – его музой и вдохновительницей. После такого открытия воображать, что Александр Сергеевич живет с женой по брачной обязанности, зато с ней – по действительно одинаковому устремлению его и ее души, стало невозможно. Отсюда и возникла глубокая депрессия девушки, расставшейся с невинностью, как она сама себя уверяла (возможно, что и Пушкина тоже), во имя высшего духовного союза с человеком необыкновенного дарования и оплодотворения его творческого начала.

С Екатериной все было проще. Видимо, в ходе связи с Пушкиным секс пришелся ей сильно по вкусу, и когда летом 1836 года на Каменноостровской даче Дантес, красавец-кавалергард, приволокнулся за ней, он очень легко получил то, что хотел. Единственное, что могло и скорей всего осталось в то время ему неизвестно – это знание, кто был его предшественником в лоне девы. Впоследствии он получил право узнать и об этой детали, но не раньше, чем когда по воле царя, фрейлины Загряжской – тетки сестер Гончаровых – и самого Пушкина – опекуна Екатерины – был принудительным образом обвенчан с ней, что крайне веселило Пушкина и наверняка вызвало ярость у Дантеса, соревновавшегося с Пушкиным за обладание его женой Натали. Но это случилось потом.

Надо сказать, что интерес Михаила к событиям последнего периода жизни Пушкина был подогрет двумя обстоятельствами. Две сотрудницы его отдела – Наташа и Тамара – явно заинтересованные загадками, до сих пор до конца не разгаданными ни современниками Александра Сергеевича, ни целой армией пушкинистов из последующих поколений – изучали массу публикаций помимо тех, которые вошли в подборку Вересаева. Они нередко делились с Михаилом своими открытиями, которые, правда, почти не продвигали их самих к построению убедительной версии причин гибели гения русской литературы, но их старания узнать истину до конца не оставили Михаила равнодушным – он тоже этого ЗАХОТЕЛ. Следствием стало второе обстоятельство. Он начал просматривать, а затем и читать литературоведческие статьи в толстых журналах, которые выписывал совсем не для того, чтобы узнавать мнение литературоведов и критиков – прежде он их постоянно оставлял без внимания, для него это был просто литературный балласт. Однако, поняв, что немалая доля балласта представляет собой результат довольно скрупулезных трудов литературных посредственностей и слабых аналитиков, посвященных Пушкину, Михаил преодолел свое отвращение к тем, кто раскапывает и собирает мелкие неизвестные осколки яркой жизни великого человека и, надо сказать, не пожалел об этом. Ибо кое-кто из пушкинистов занялся более продуктивным делом, чем комментированием давно известных бумаг, а именно изучением в конкретике того исторического фона, на котором разыгрывалась трагедия. Раньше этому фону исследователи не придавали особого значения. С ним все было ясно – царь, его двор, дворянское общество помещиков-угнетателей крестьян – были едины в гонениях великого поэта, образуя непробиваемый вражеский фронт. А что же оказалось на самом деле? Одному из пушкинистов пришло в голову детально проанализировать документальные материалы о повседневной жизни лейб-гвардии кавалергардского полка. И выяснились любопытные подробности, о которых советская пушкинистика до тех пор не обмолвилась (или предпочла не обмолвиться) ни словом. Перед каждым балом в императорском дворце составлялась, говоря современным языком, поименная разнарядка в гвардейские полки на выделение «офицеров для танцев». Блеск двора всегда был во многом обязан блеску военных мундиров. Поэтому проекты списков «офицеров для танцев» просматривал и корректировал лично государь-император. И что же? Вместо того, чтобы дать «зеленую улицу», то есть свободу действий на балах против ревнивого Пушкина и его красавицы жены своему орудию-интригану и соблазнителю Дантесу – царь исправно вычеркивал фамилию поручика Дантеса, а командиру лейб-гвардии кавалергардского полка приказывал в эти дни оставлять Дантеса «при околотке», то есть на дежурстве в полку. Это делалось царем регулярно – как раз в тот период, который предшествовал трагической развязке.

Какую трактовку можно было дать этим фактам? Что царь был вдохновителем интриги против Пушкина, организуя с помощью Дантеса компрометацию жены поэта? Нет, в этом духе ничего не вытанцовывалось, зато очень хорошо получалось совсем другое. Царь не выносил Дантеса, поскольку он, венценосный монарх, тоже изо всех сил домогался близости с Натали. Правда, он вынужден был действовать не так прямолинейно, как привык с девицами из аристократических семейств, которые еще не вышли замуж, поскольку номинально он, царь, должен был хранить и укреплять институт брака, и его могла устроить только неафишируемая тайная связь с замужней дамой. Но это отнюдь не значило, что царь готов был, скрываясь на заднем плане, предоставить своему сексуальному конкуренту Дантесу свободу действий на авансцене. Напротив. Запрещая Дантесу появляться на светских раутах, где Дантес мог, как говорится, на общих основаниях общаться с Натальей Николаевной, танцевать с ней, отпускать комплименты, император действовал на руку Пушкину, изолируя Дантеса от его жены. Но и этого царю показалось мало. Как только он через фрейлину – тетку Загряжскую – узнал о тайной связи Дантеса с Екатериной Гончаровой, он тут же приказал Дантесу через командира кавалергардского полка немедленно прикрыть грех и жениться на соблазненной им девице. Командир – безусловно человек света – попал в нелегкое положение. Конечно, директива царя должна была выполняться безоговорочно и без промедления. Но другому аристократу, популярному в высшем свете – Дантесу – он не мог передать волю императора в столь же прямолинейной форме. В связи с этим Михаил полагал, что стилистически приказ Николая Первого был передан Дантесу примерно в такой форме: государь император желает, чтобы вы немедленно женились на известной вам особе. Вежливость и такт при этом были соблюдены, но огорошенному известием Дантесу, который и в страшном сне не видел своей женитьбы на Екатерине Гончаровой, оставалось только сделать вид, что он подчиняется воле царя, потому что подчиняться никак не хотелось. Поэтому он помчался делать брачное предложение княжне Барятинской, в отличие от Екатерины Гончаровой, красивой не только телом, но и лицом и к тому же богатой, тем более, что он и Барятинскую не оставлял своим вниманием на балах. Но номер «с непониманием» у Дантеса не получился. Царь снова вмешался в ход дела. Барятинские отказали посватавшемуся Дантесу, а командир полка уже определенно назвал ему имя и фамилию «известной особы», на которой тот должен был жениться. Иными словами, царь лично посадил Дантеса на семейную цепь. Сделавшись через сестер Гончаровых – Натали и Екатерину – родственником Пушкина, тот лишался всякого права волочиться за женой Пушкина на людях. Такого в свете ему бы никто не позволил и не простил. Закономерен вопрос – что, значит, царь действовал с Пушкиным заодно? Нет, не заодно. У него была собственная цель во всех этих делах. Если он жаждал спать с Натальей Николаевной, как он мог считаться союзником ее мужа? Но когда он бил Дантеса по рукам, это выглядело действием в пользу Пушкина, хотя на деле было не больше, чем выражением ревности в адрес более успешного конкурента в борьбе за благосклонность красавицы Пушкиной. Не тянет на благодеяние поэту со стороны царя и оскорбительное для уже не молодого Пушкина наделение придворным чином камер-юнкера (буквально – комнатного юноши, назначенного прислуживать императору). Другое дело, что прислуживать царю при дворе от камер-юнкера Пушкина никто не требовал. Просто царь таким образом обязал Пушкина бывать при дворе независимо от его желания, потому что так он мог видеться и общаться с Натали в своем дворце открыто и часто.

Так что светский заговор против Пушкина во главе с царем на проверку оказался блефом советского пушкиноведения и советской же историографии вообще. На самом деле интрига против Пушкина и контринтрига Пушкина заключались совсем в другом и коренились как в личностных свойствах Александра Сергеевича, так и в крайне острых финансовых проблемах для его семьи и издательского бизнеса. Слившись воедино в одно время, эти проблемы стали невыносимы для его ума, терпения, гордости, достоинства и чести. По многим причинам Пушкин мог и даже должен был представить, что выходом из непереносимо напряженной, прямо-таки раскаленной ситуации для него может быть только уход из жизни, иначе обязательно пострадает его честь.

Надо сказать, что для Пушкина понятие чести было сложным в том смысле, что определялось целым рядом критериев, далеко не все из которых включались в обычное, так сказать – ходовое понятие о чести дворянина. Пушкин был особенным человеком и считал себя таковым. Древностью и славой рода, ведущего начало от Гаврилы Алексича – героя Невского сражения со шведами, а также Ледового Побоища на Чудском озере – род Пушкиных превосходил царский дом Романовых. Поэтической и вообще литературной одаренностью и творческой результативностью он явно превосходил вообще всех говорящих и пишущих на русском языке, создав новый стиль культурной русской литературной речи, даже более того – задав его на столетия вперед. Он памятник себе воздвиг вполне рукотворный – возвёл его собственным талантом, умом и руками. Но он нисколько не менее своего гигантского литературного дара ценил в себе и другой дар – феноменальную сексуальную силу и удачливость в обольщении женщин, тем же самым, кстати, сказать, чем кичился и Жорж Дантес.

Эту свою способность Пушкин постоянно проверял на практике. Ему нужны были всё новые привлекательные женщины – любые: доступные и недоступные, распутные и с незапятнанной репутацией. Только в такой постоянной работе, в непрерывных сексуальных трудах он чувствовал себя столь же великим человеком в жизни, каким его по праву считали в литературе. Но ему было мало знать это самому, мало было даже убедить в этом каждую женщину, с которой он был близок – ему еще требовалось говорить о своих успехах посторонним, как будто бы надежным конфидентам. Но как он, вероятно, и рассчитывал, они далеко не всегда держали языки за зубами, отчего и слава о Пушкине как специалисте альковных дел широко разлеталась вокруг него и ласкала его слух. «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» Понятное дело, что это нравилось далеко не всем, но самого Александра Сергеевича чужое неприятие мало заботило. Он готов был и к шуточным дуэлям и к совсем не шуточным. Главное для него было – не снижать оборотов и быть всегда достойным своей высочайшей донжуанской репутации. Но пришло время и Пушкину испытать на себе последствия сексуального обаяния другого крупного соблазнителя дам.

Так же как и Пушкин, Дантес был обаятелен, смел и ловок. В отличие от Пушкина он не был гением ни в каком творческом деле и утверждал себя только на сексуальном поприще, зато был красив и обаял не только своей красотой и обхождением, но и блестящим мундиром одного из ультрааристократических русских гвардейских полков, над которым шефствовала сама императрица. Нет ничего удивительного, что этот француз заинтересовался женой Пушкина. Конечно, в первую очередь она его интересовала сама по себе, но, вероятно, мысль о том, чтобы завладеть женой другого мужчины – обладателя специфической репутации «помеси тигра и обезианы» (как его называли лицейские друзья), тоже могла поощрить его пуститься во все тяжкие.

Михаил не был уверен, что Дантес искренне полюбил Наталью Николаевну, хотя и не исключал этого. Клятвы Дантеса в любви к ней могли быть в одинаковой степени и искренними, и ложными, но вот Наталью Николаевну они, как и чары Дантеса, задели весьма глубоко. Она полюбила красавца кавалергарда. И именно поэтому приняла предложение посетить дом светской сводницы и распутницы Идалии Полетико, жаждавшей отомстить Пушкину за насмешку над собой, которая и организовала свидание с Дантесом tete-a-tete в своей квартире, находящейся в расположении кавалергардского полка, поскольку ее муж был полковником.

На этом свидании в ответ на свои уверения в любви Дантес получил признание Натали Пушкиной, что ее сердце принадлежит ему, но сама она не вольна идти за велением сердца. Сплетни об этой встрече, распущенные мадам Полетико, достигли, как она и рассчитывала, ушей многих сплетников и, главное, ушей Пушкина. Он имел со своей женой разговор, в котором она призналась, что да, любит Дантеса, но мужу не изменяла. И он поверил. А как мог не поверить ей человек, который много раньше описал практически то же самое в романе «Евгений Онегин» в диалоге Евгения и Татьяны – уже не Лариной, а Греминой? Все сошлось – гениальное провидение и действительность. Вины жены в том, что она полюбила другого – пусть всего лишь красивую пустышку – не было. Любовь ведь всегда права. Пушкин знал это и винить мог только себя за то, что так и не побудил жену отдать любовь одному только мужу.