Четверо. Плоть и кровь
- -
- 100%
- +
— Веста, — сказала Серафина, — ты готовишь Зал Пламени к обороне. Если армия придёт с севера, ты будешь первой линией.
Хранительница Огня кивнула.
— Я пойду к страже, — сказала Серафина. — Пусть готовятся к войне.
Верховная жрица посмотрела на каждую из сестер: на Люмину, на Моргану и на Весту. Взгляд её останавливался на каждой только на мгновение, но в этом коротком взгляде было всё, что нельзя назвать словами, потому что слова для таких вещей слишком сложно подобрать.
— Расходимся. До заката собираемся снова — доложите, что сделано.
Люмина вышла первой — лёгкими, почти бесшумными шагами, как тень, которая скользит по стене. Моргана поднялась медленно, поправила плащ, запахнулась поплотнее и ушла, не глядя на сестёр.
Веста осталась. Она сидела в своём кресле у двери и смотрела, как Серафина складывает свитки, готовясь уйти.
— Постой, я должна тебе всё объяснить... — начала Веста.
— Нет, — не оборачиваясь, ответила Серафина. — Не сейчас.
— Должна была их остановить, прежде чем все узнают об этом. Я только…
Серафина обернулась. Лицо её было спокойным — таким спокойным, каким оно бывает у тех, кто уже всё обдумал и не хочет возвращаться к обдуманному. Но в глазах её была глубокая усталость. Она была как колодец, в котором не видно дна.
— Я знаю, что ты сделала. Я знаю, почему ты это сделала. И я знаю, что твоя сестра жива благодаря этому, а не благодаря твоей мудрости. Но сейчас главное не это.
Веста замерла. Она готовилась к упрёкам, к наказанию, к тому, что Серафина скажет: «Ты не права, ты согрешила, ты должна покаяться». Но Верховная жрица говорила другое.
— Главное другое, — сказала Серафина. — Позже мы накажем твою сестру. За глупость, за риск, за то, что она поставила себя выше храма. Но сейчас к нам движется огромная армия.
Верховная жрица подошла к двери, остановилась рядом с Вестой. Рука её легла на плечо младшей жрицы — легко, почти не касаясь, как кладут руку на плечо того, кто идёт в бой и может не вернуться.
— Готовь Зал Пламени, сестра. И не думай о том, что было. Думай о том, что будет.
После этих слов Серафина ушла, и Веста осталась в Зале Совета одна. Камин почти догорел, угли потрескивали, рассыпаясь в пепел. Серый свет утра ложился на дубовый стол, на пустые кресла, на лицо Весты, которая сидела неподвижно, глядя на сухое дерево за окном.
Серафина направилась к южному крылу, где находилась стража храма. Коридоры были пусты — служанки уже разошлись по своим делам, послушницы готовились к отправлению в город, и только шаги Верховной жрицы отражались от каменных стен.
На полпути она встретила Люция. Старый жрец шёл навстречу, и лицо его было озабоченным.
— Люций, — сказала Серафина, останавливаясь. — Ты мне нужен.
Он остановился и поклонился — неглубоко, по-старчески, но с достоинством.
— Слушаю, Верховная жрица.
— Я иду к страже. А ты сходи к Чёрному и Огненному взводам. Напомни наёмникам об их уговоре с храмом. Скажи, что плата будет удвоена, если они выступят вместе с нами.
Люций помолчал. Потом склонил голову.
— Хорошо, Верховная жрица, — сказал он.
— И ещё, — добавила Серафина. — Будь осторожен. Они не наши сёстры, а наёмные убийцы.
— Я знаю, — сказал Люций. — Я знаю их лучше, чем вы.
Жрец повернулся и пошёл к внешним воротам, а Серафина продолжила свой путь к южному крылу.
За южным крылом, там, где внешняя стена отступала от внутренней, открывался широкий двор. Здесь, под открытым небом, стоял лагерь храмовой стражи. Этот двор был устроен для тренировок — достаточно широкий, чтобы тридцать человек могли развернуться, и достаточно защищённый, чтобы никто снаружи не мог видеть, что делается внутри. Серафина вошла туда через главный вход: Верховная жрица не прячется, она идёт к ним сама.
На площадке стояли тридцать человек в серых мантиях. Они клялись защищать святилище, и эта клятва делала их другими, чем наёмники, которые служили за плату, а не за веру.
Командующий стражей, мужчина по имени Тавор, стоял впереди, разглядывая лезвие меча на свету. Он поднял глаза, когда Серафина вошла, и удивился. Жрицы редко приходили в лагерь стражи.
— Верховная жрица, — сказал Тавор. Он не поклонился — стража не кланялась никому, кроме богини.
— Храм готовится к осаде, — сказала Серафина. — Армия Императора идёт с севера. Через два дня они будут у стен города.
Тавор не выразил ни удивления, ни страха. Он посмотрел на своих людей, потом снова на Серафину.
— Нас тридцать. Мы отдадим за святилище свои жизни.
— Я знаю, — сказала Серафина. — Но вы должны будете защищать город. Там у нас останутся послушницы и все, кто не вхож в храм. А Святилище будут охранять жрецы.
— Да, Верховная жрица. Я непременно отдам приказ.
Серафина повернулась и ушла так же спокойно, как пришла. Тавор провожал её взглядом. В его глазах читалось то чувство, которое испытывают люди, твёрдо выбравшие свой путь и не сожалеющие о своём решении.
Люций тем временем вышел за пределы храмовой стены. Там, у ручья, в тени старых ив, стоял лагерь Чёрного взвода. Жрец не любил этих людей. Они не клялись богине, не носили её знаков на коже. Они носили доспехи, которые можно было снять, и мечи, которые можно было направить в другую сторону, если заплатят больше. Но сейчас, когда речь шла о нескольких тысячах против тридцати, даже наёмники были нужны.
Он нашёл командующего у палатки — мужчину по имени Орсен, высокого, с лицом, испещрённым шрамами от оспы. Он ел жареную курицу, не дожидаясь, пока она остынет.
— Жрец, — не вставая, сказал Орсен. — Редкое явление для этого места.
— Храм нанимает твой взвод на войну, — сказал Люций. — Плата будет удвоена.
— Война — дело хорошее, — сказал Орсен. — Но есть условие.
Он откусил кусок, жевал медленно, не сводя глаз с Люция.
— Сегодня утром в Саду Покаяния был найден мёртвым мой солдат. Сердце остановилось, сказали лекари. Но я знаю: сердце не останавливается просто так у здорового воина. Значит, кто-то его остановил. А на это способны только жрицы.
Люций молчал.
— Я хочу, чтобы виновная в его гибели была приведена сюда. Мы её сами накажем и только после этого пойдём защищать ваш храм. Иначе мои люди не сделают ни единого взмаха мечом в сторону врага.
— Я передам твоё требование Верховной жрице, — сказал Люций.
— Передай.
Люций отправился к Огненному взводу. Те приняли предложение Верховной жрицы без лишних слов. Наёмники Огненного всегда были проще в делах, чем их чёрные собратья, и не торговались там, где речь шла о деньгах и крови.
Покончив с этим, Люций повернул обратно к храму. Он шёл не спеша, и мысли его были тяжелы, как камни. Орсен требовал наказания, Веста убила солдата, Серафина откладывала суд до лучших времён, а лучших времён, может быть, уже не будет.
Он вошёл в ворота храма, и тьма коридоров поглотила его.
Глава 4: Цена Жертвы
Моргана спустилась в Покои Уходящих — комнаты под западным крылом. Там жили жрицы, готовящиеся уйти к своей богине. Здесь было тихо, пахло травами и старостью. А свет проникал сквозь узкие окна, которые выходили на внутренний двор, где никогда не бывало солнца.
Каллиопа лежала на ложе у самой стены. Ей было девяносто четыре года, и она была старейшей из живущих в храме. В молодости она была красива. Это видно было даже сейчас, в обвисших щеках, в сухих губах, в глазах, зрачки которых помутнели, но ещё видели.
— Зачем ты пришла? — сказала Каллиопа. Голос её был похож на шёпот, на шум песка, на шелест сухой травы.
— У нас проблемы, — ответила Моргана.
Жрица Крови села на скамью у ложа и положила руки на колени.
— Я ведь умираю, — сказала Каллиопа. — Чем старуха сможет вам помочь?
— К воротам храма идет армия Императора Недостойного, а с ним инквизитор Вектор, — сказала Моргана.
— Сочувствую вам, сестры. Тяжелое время вам выпадает. Но старуха вам ничем не поможет.
Моргана ненадолго замолчала, раздумывая над ответом.
— Ты была главнокомандующей в битве при Храме Изобилия. Ты знаешь, как нужно воевать. Ты — единственная, кто может нас научить этому делу.
Каллиопа рассмеялась — сухо, без звука, только движение грудной клетки и лёгкое шипение, похожее на выдох.
— Научить? Я не могу подняться с ложа, дитя моё. Да и память меня подводит уже. Военному делу одним днем тоже не научишься.
— Мы покажем тебе карты. Ты поможешь организовать защиту храма.
— Ой, вряд ли я смогу вам сильно помочь...
Моргана молчала. Она знала, что Каллиопа права, — старуха умирала, и никакие слова не могли остановить это. Здесь могло помочь только Искусство Жертвы.
Это было самое древнее из искусств, самое тяжёлое и жестокое к тому, кто им владеет. Огню можно научиться, если есть дар. Теням — если есть чуткость. Зеркалам — если есть воля. Но Жертве нельзя научиться. Ею можно только обладать, как обладают болезнью или благословением, которое не выбирают.
Моргана владела им. Она могла передавать свою жизнь — не всю, но часть. Годы, месяцы, дни.
— Я могу дать тебе время, — сказала Моргана.
Каллиопа замерла. Глаза её, мутные от катаракты, вдруг стали острыми, как у птицы, которая видит добычу на другой стороне поля.
— Искусство Жертвы, — прошептала она. — Я думала, оно умерло с твоей матерью.
— Нет, — сказала Моргана. — Я три года назад его пробудила в себе.
— Нет, дитя моё! Пару месяцев не сильно смогут на меня подействовать, а больше тебе не дать мне…
— Верховная жрица сказала, значит, я должна выполнить. Я дам тебе не пару месяцев, я дам тебе пару лет. И это никак не обсуждается!
Жрица Крови поднялась. Она не стала спрашивать разрешения у Каллиопы — старуха хотела жить, это было видно по её глазам, по тому, как она вцепилась в край ложа. Не спросила разрешения у богини — Астарта не вмешивалась в такие мелочные дела, оставляя их своим дочерям. Моргана просто делала то, что должна была сделать. Другого способа спасти храм не было.
Она развязала пояс плаща. Потом сняла тунику, осталась в одном льняном подряснике, который не скрывал линий её тела: худого, жёсткого, с тонкими рёбрами и впалым животом, какие бывают у тех, кто много отдаёт и мало берёт себе взамен.
Люций ждал у двери. Моргана просила его заранее, ещё до того, как вошла к Каллиопе. Жрец был нужен как проводник, как мост между её жизнью и жизнью умирающей старухи.
Он молча вошёл, остановив свой взгляд на теле Морганы.
Жрица Крови опустилась на пол рядом с кроватью. Холод сразу пробрался сквозь тонкую ткань её одежды и коснулся коленей, а потом добрался и до бёдер. Люций лёг между жрицами. Левая его рука легла на грудь Морганы, правая — на грудь Каллиопы.
— Начинаем, — сказала Моргана.
Люций закрыл глаза, и на лбу у него сразу выступили капли пота, эти капли блестели в свете лампы как маленькие прозрачные бусины. Моргана тоже закрыла глаза. Лицо у неё стало спокойным — таким бывает лицо человека, который ныряет в холодную воду и знает, что обратного пути уже нет.
В комнате настала тишина, было слышно, как горит лампа — как масло в ней потрескивает и как фитиль тихонько шипит.
Моргана вздохнула, это был неглубокий вздох. И в тот же миг пальцы Люция дрогнули. Сначала на левой руке, потом на правой, и между этими двумя дрожаниями, которые длились не дольше одного удара сердца. В этот момент что-то начало перетекать из одного тела в другое, через Люция, как вода перетекает через мост.
Одеяло на груди Каллиопы поднялось. Она вздохнула, но это был уже не тот короткий сухой вздох умирающего, а глубокий ровный вздох человека, который просто спит и никуда не торопится.
Через несколько минут Люций открыл глаза, но руки его всё ещё лежали на груди у женщин. Он, молча, смотрел на лампу, но, кажется, её не видел.
Каллиопа вздрогнула. Она это сделала впервые за многие недели — её тело, уснувшее перед смертью, почувствовало прилив сил. Цвет вернулся в её щёки, дыхание углубилось, глаза открылись шире и стали видеть чётче.
Люций убрал руки. Встал и отошёл к стене, опёрся об неё — проводничество изматывало его.
— Сколько? — спросил он.
— Что сколько? Отдала? Три года, — сказала Моргана.
Жрица Крови сидела на полу, обхватив руками колени, и в свете лампы было видно, что лицо у неё стало белее, а на лбу проявились первые морщинки.
Моргана не ответила. Она знала, что отняла у себя не три года. Жертва так не работала. Отдавая три года Каллиопе, она отняла у себя шесть лет. Жизнь не делилась аккуратно, как хлеб на равные куски.
— Спасибо, — сказала Каллиопа. — Чувствую себя намного лучше. Помоги мне встать, дитя моё. А теперь ступай. Я прибуду в покои Серафины самостоятельно.
Моргана кивнула. Она вышла из Покоев Уходящих, и Люций вышел за ней. Они шли по коридору молча — двое старых людей: один шестьдесят три, другая — которая только что стала старше на шесть лет.
— Ты сделала правильно, — сказал Люций, когда они дошли до лестницы.
— Я сделала необходимое, — сказала Моргана. — Это не всегда одно и то же.
Они разошлись: Люций к Серафине, чтобы доложить о требовании Орсена, Моргана — к своим покоям, чтобы лечь, отоспаться, подготовиться к завтрашнему дню.
Веста тем временем работала в Зале Пламени. Она не знала о Жертве Морганы, не знала о требовании наёмника, не знала о многом, что происходило в храме в этот час. Она знала только огонь, который ждал её внизу, и готовила его к тому, чтобы жечь.
А где-то на севере, за горами и за лесами, шла армия. И впереди неё шёл человек без лица.
Глава 5: Пламя и пепел
На закате Серафина стояла на самой высокой башне храма, и свиток в её руке был ещё тёплым. На свитке было всего несколько слов, выписанных коротким, ровным почерком городского стража: «Мы ошиблись. Они подойдут уже сегодня».
Верховная жрица сложила свиток, спрятала за пояс и спустилась по лестнице. Коридоры храма гудели тишиной, которая предшествует беде. Шаги отдавались от каменных стен, множились, и казалось, что за спиной идёт ещё кто-то.
В Зале Совета собрались все. Веста стояла у входа в Зал Пламени — её рука лежала на каменном косяке, и под пальцами медленно растекалось тепло. Моргана сидела в кресле, закутанная в тёмный плащ, и рядом с ней, опираясь на посох, стояла Каллиопа. Старуха смотрела вперёд, и её глаза были острыми, как лёд. Люмина стояла лицом к окну.
Кассий, Арей, Тиберий и Люций стояли позади, в белых ритуальных рясах, поверх которых уже были надеты кожаные доспехи. Все молчали. Им нечего было сказать. Война уже стояла у их порога.
Тавор вошёл последним. Его левая рука была перевязана, повязка пропиталась кровью, двух пальцев на руке не было. Но лицо его было спокойным.
— Городская стража пока держит север, — сказала Серафина. — Но людей мало. Мы должны помочь им.
Она посмотрела на каждую из сестёр. На Весту, на Моргану, на Люмину. Взглянула на жрецов, потом перевела взгляд на Тавора.
— Веста идёт со мной на северные ворота. Моргана — к восточным, со жрецами. Люмина — в башню. Твоё Искусство Теней нужно там, где меч бессилен.
Люмина, не оборачиваясь, кивнула.
— Напрасно не рискуем жизнями, — сказала Серафина. — И помните: храм — это не стены. Храм — это мы, поэтому если видите, что ситуация безвыходная, уходите.
Северные ворота рухнули за полчаса.
Таран, огромное бревно, обитое железом, ударил в дубовые створки раз, другой, третий. Древо, державшееся века, треснуло, и ворота развалились с лязгом, похожим на крик. За ними текла масса солдат в чёрных доспехах, с длинными копьями и тяжёлыми щитами. Они шли плотно, приставным шагом. В первых рядах шли арбалетчики со взведёнными механизмами, за ними шагали мечники с широкими лезвиями, отточенными до блеска. Всё это войско двигалось не спеша.
Городская стража выстроилась цепью поперёк улицы. За ними стояли баррикады из повозок, мешков с песком и досок. Первая волна нападающих налетела на колья и гвозди, вбитые в дерево, и пала, но следующая шла поверх тел. Копья ломались, щиты трещали, люди падали. А толпа снова наваливалась, будто сила была не в каждом отдельном человеке, а в их количестве.
Серафина пришла, когда вторая баррикада уже стонала. Она шла по крышам, перепрыгивала с одной на другую. Соскочила на брус прямо перед строем стражи. Меч её вышел из ножен.
Жрица рубила врага, словно всю жизнь только этим и занималась. Первый порез по горлу. Второй удар в плечо. Третьему отрубила ногу одним верным движением. Движения её были точны. Кровь брызгала на её лицо, на руки, на белую тунику, но она не останавливалась. Толпа отхлынула на мгновение, и в этом мгновении Тавор крикнул:
— Назад! Отступаем!
Они не убегали, они отступали. Шаг за шагом, переправляя раненых к следующей баррикаде. На улице Верфее их встретили кузнецы с молотами, грузчики с крюками, женщины с рыбными ножами. Кровь проливалась на мостовую, кто-то рубил, кто-то падал, а кто-то кричал последнее имя. Кузнец с рыжей бородой обрушил молот на голову нападавшего, но рядом нож выскользнул из чьей-то руки и пронзил его горло. Женщина в синем платье схватила врага и вонзила нож ему в глаз, но погибла сама, стоя, с ножом в груди.
Серафина держалась там десять минут. Потом Тавор снова скомандовал отступление.
Веста появилась на площади как огненная вспышка. Она спрыгнула с крыши рядом с Серафиной, и земля под её ногами задымилась. Лицо Хранительницы Огня было бледным, глаза чёрными и бездонными, как колодцы, в которых не видно дна.
— Ко мне, — прошептала она.
Огонь послушался. Он стекся к ней из всех ламп, из костров, из жаровен, оставленных в домах. Он собрался над её головой в белый кружащийся шар. Веста взмахнула руками и направила его в толпу врага.
Шар упал и разорвался о камень. Пламя разлилось волной, и люди, стоявшие близко, сгорели мгновенно. Даже крик не успел вырваться из их глоток. Другие горели и бежали, пытаясь потушить одежду о землю, о стены и друг о друга. Воздух наполнился запахом горелого мяса и волос. А крики резали уши.
Веста опустилась на колени. Кровь выступила у неё из носа и из ушей, потекла по губам тонкими струйками. Хранительница Огня поднялась, собрала огонь снова, но уже меньшим объёмом и бросила ещё раз. Пламя ударило в баррикаду, за которой прятались нападающие. Дерево мгновенно вспыхнуло, как солома.
На лбу Весты выступил пот, мышцы дрожали. После очередного броска она пошатнулась и упала бы, если бы Серафина не подхватила её.
— Я в порядке, — прошептала Веста, но глаза её закрывались, а тело тяжелело.
Серафина взвалила сестру на плечо и понесла к храму. Огонь позади них ещё горел. Толпа отступила, и этого было достаточно, чтобы стража успела перегруппироваться.
Восточные ворота ещё держались, хотя там стояли отборные воины Императора в закалённых синих доспехах. Их отряд был более опытным, бойцы знали, как отвечать на каждый выпад. Моргана стояла у баррикады, Говор рядом. За ними стояли сорок наёмников Огненного взвода.
Арбалеты стреляли с крыш, и стрелы, попадавшие в цель, ломали колени и пробивали щиты врага. Когда воины Императора ударили в баррикаду, она задрожала, но не сдалась. Моргана прыгнула на бревно, свесилась вниз и рубила кому горло, кому руку, а кому-то и бедро. Её меч резал короткие глубокие линии.
Один из врагов прорвался в щель. Моргана встретила его клинком, но второй ударил её сбоку. Доспех принял удар, но его сила отбросила Жрицу Крови назад. Она поднялась, подпрыгнула, уходя от следующего удара, и снова встала в строй. Кровь текла под пластинами доспеха, горячая и липкая, но Моргана не обращала на неё внимания. Говор рубил сверху, она — снизу, и вместе они закрывали щели, куда враг пытался просочиться.
Когда пришёл приказ отступать к храмовым воротам, Моргана не стала спорить. Она подхватила раненого наёмника и пошла, не оборачиваясь, назад. Позади горели дома, трещали балки, и дым застилал небо.
Люмина лежала в башне на холодном каменном полу. Глаза её были закрыты, но она не спала. Жрица Лунного пути шла по чужим снам.
Она вошла в сознание командира вражеского отряда. Увидела там его дочь, маленькую девочку с косичками, которая ждала отца дома. Люмина коснулась этого образа, и командир замедлил шаг. Она вошла в сон солдата, который нёс лестницу к стене, — и показала ему брата, погибшего три года назад. Солдат остановился, опустил лестницу и сел на землю.
Каждый сон отнимал у Люмины частицу. Она чувствовала, как внутри неё разрастается пустота — холодная, звенящая, похожая на колодец, в который бросили камень и не услышали плеска.
Чёрный взвод Орсена стоял у южных ворот. Его люди не вступали в бой. Орсен сидел на коне и смотрел на пламя далеко на западе. Когда проскакавший стражник крикнул, что ворота храма под осадой, Орсен лишь сплюнул на мостовую.
— Всем стоять на своих местах, — сказал он.
Внутренние ворота храма закрылись за последними, кто успел забежать. За дубовыми створами были те, кого ещё можно было считать живыми: Серафина с Вестой на плече, Моргана, прижимающая руку к раненому боку, Тавор с окровавленной повязкой, Люций с перевязанной грудью, где металл пробил кожу. Всего было девять жриц, четыре жреца, семнадцать стражников.
За воротами шумела толпа. Она давила, рычала, царапала дерево ногтями и лезвиями.
Каллиопа стояла посреди двора. Глаза её горели, руки дрожали, а спина была прямой. Она раскинула руки в стороны, собирая последние свои силы и силы старых жриц, которые лежали в Покоях Уходящих.
— Путь в катакомбы открыт, — сказал Люций, спускаясь из башни.
— Уходите, сёстры, — сказала Каллиопа. — Я задержу их.
Никто не спорил. Слова были чёткими и ясными, как удар хлыста. Люди бросились к узким лестницам, к входу в катакомбы, что простирались под всем храмом.
Когда все спустились вниз, Каллиопа вышла в центр зала. Её тело объяла белоснежная волна магии жриц. Она подняла её к потолку и взорвалась, снося всё на своём пути.
Волна магии выбросила ворота наружу, разорвала тех, кто стоял у них, и тех, кто пытался пролезть внутрь. От Каллиопы не осталось ничего — только пепел, смешанный с кусками плоти её врагов.
В катакомбах было темно и сыро. Стены из грубого камня блестели от влаги, и вода капала с потолка, отсчитывая время. Серафина шла первой, неся на плече Весту. Моргана шла за ней, прижимая руку к боку, и каждый её шаг оставлял на камне тёмное пятно крови. Люмина замыкала шествие, и её глаза были пустыми.
Жрецов с ними не было. Серафина отправила их вперёд, с остальными жрицами и служанками, которые успели уйти в катакомбы до того, как рухнули внутренние ворота. Арей повёл их западным ходом, к выходу за городской стеной. Тиберий нёс на руках раненую послушницу. Люций замыкал шествие с мечом в руке и молитвой на губах. Серафина знала: Вектору нужны четверо. Те, кто останется рядом с ней, Вестой, Морганой и Люминой, станут его мишенью. Поэтому так будет лучше для всех.
Когда шаги затихли и катакомбы поглотили их, Серафина остановилась. Она опустила Весту на каменный пол и села рядом, прислонившись спиной к стене.
— Можно отдохнуть, — сказала она.
Моргана подняла голову.
— Ты думаешь? — спросила она. — Сейчас над нами одни обломки остались. Мы потеряли Храм. Как ты можешь говорить об отдыхе?
— А если мы не будем отдыхать, то просто сами себя изведём! Вектору даже не потребуется за нами охотиться. Сами выйдем к нему как крысы, которые наелись яда.
— Моргана, сестра права, — впервые за всё время вымолвила Люмина.
Серафина кивнула в знак благодарности за поддержку.
Где-то наверху, над их головами, горел храм. Где-то там остались те, кого они больше не увидят. Но здесь, внизу, в сырой темноте катакомб, их было только четверо. И это было всё, что осталось от Храма Астарты.
Жрицы сидели и молчали. Их взгляд был устремлен в пол. Так они просидели около часа.
— Встаём, — сказала Серафина. — Нам нужно идти дальше.
Верховная жрица поднялась первая, протянула руку Весте. Та открыла свои мутные и невидящие, но ещё живые глаза. И они пошли дальше, в темноту, которая обещала не спасение, а только отсрочку.
За их спинами догорал храм. Пламя лизало стены, зеркала трескались и падали. В их отражениях в последний раз мелькали лица тех, кого больше не было.
Астарта смотрела на это с небес и молчала. Боги не вмешиваются в дела смертных. Даже когда их храмы горят.
Часть 2: Кровавая связь
«Боль — это не наказание, а доказательство жизни. Жертва — не грех и не подвиг. Она — язык, на котором тела говорят с душами. Когда одна истекае
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.