Лара

Лара ещё раз посмотрела по сторонам. Это «мы», прозвучавшее из уст незнакомца, немного её смутило. Она подумала, что, может быть, в комнате есть ещё какие-то люди. Но никого, кроме себя и этого человека, Лара не обнаружила.

– Где я? – слабым голосом промолвила Лара. – Где бабушка?

– Ты не волнуйся, – продолжил мужчина. – В больнице ты. В безопасности. Меня зовут Пётр Алексеевич. Я доктор. Ты помнишь, как тебя сюда привезли?

Лара напрягла память. Вода в голове перестала переливаться, но последним событием, которое она смогла вытащить из воспоминаний, осталась всё та же колышущаяся от ветра блеклая занавеска.

– Нет, – выдохнула девочка. – Долго я уже здесь?

– Две недели.

– Так где же бабушка?

У Петра Алексеевича дёрнулся правый глаз. Он нахмурился, отвёл взгляд, вынул из кармана бумажку с ручкой и сделал вид, будто что-то записывает.

– Бабушка осталась в деревне, – после некоторой паузы промолвил он.

– Она ведь придёт за мной? – Лара начала догадываться о том, что случилось нечто ужасное и непоправимое. Она не могла выразить это для самой себя как-то конкретно, но убеждённость в том, что бабушку она уже никогда не увидит, росла с каждой секундой, наполняя ледяным ужасом её сердце.

– Бабушки больше нет? – Лара постаралась сказать это спокойно, устремив на доктора не по-детски серьёзный взгляд.

Тот наконец решился на неё посмотреть, поёжился, силясь не отводить глаз, и, убрав в карман бессмысленную бумажку, коротко подтвердил:

– Нет.

В этой больнице, расположенной в шестидесяти километрах от Синих Раков, Лара пролежала ещё неделю. Ей ставили капельницы, брали бесконечные анализы, делали уколы и кормили горькими пилюлями, но выявить какое-то серьёзное заболевание так и не смогли. Решили, что таким образом сильный стресс просто ослабил её организм, не нарушив, слава Богу, никаких жизненно важных функций.

Теперь Лара чувствовала себя другой, не такой, какой была ещё месяц тому назад. Вслушиваясь и всматриваясь в глубины своего существа, она понимала, что масштабы этих глубин многократно увеличились. Сначала её пугало то, что она могла утратить свои былые способности видеть и взаимодействовать с тем, что недоступно большинству окружавших её людей. Но потом стала бояться обратного – её дар сделался слишком велик, так что его тёмные, пока ещё с трудом различимые границы терялись в густом тумане неизведанного. Кем же она стала? На что она теперь способна? И куда ей двигаться в этой новой реальности, когда рядом нет ни бабушки, ни мамы, ни Боди, ни даже своенравного кота Пашки? Никто не мог подсказать ей правильное направление. Никто не мог поддержать и объяснить те правила, по которым отныне придётся жить. И Лара решила на некоторое время отдаться на волю подхватившего её течения. Пусть оно уносит её куда угодно, а она будет только смотреть, как пассажир, изучать и пытаться понять, на какой станции можно выйти и повернуть свою судьбу в желаемом направлении.

Прямо из больницы на стареньком голубом «Зиле» её увезли ещё дальше на север, в маленький городок, на окраине которого среди елового леса расположился детский дом-интернат «Чистый ручей». Название внушало оптимизм. Однако реальность оказалась совершенно иной.

Интернат представлял собою старое здание из побуревшего от времени красного кирпича, в левом крыле которого жили девочки, а в правом – мальчики. В центральной части, в три этажа высотой, располагались учебные классы, медицинский кабинет с примыкавшим к нему стационаром на пять коек, столовая, откуда всегда несло рыбой, и актовый зал, бо́льшую часть времени ни для кого не доступный.

Лару поселили в комнату под номером «33», где обитали ещё три девочки: Наташа, Лиза и Люба. Лидером в этой случайной компании была Наташа – толстая, рослая деваха лет двенадцати с вечно лоснящимся лицом, испещрённым угрями. Классы подбирались не по возрасту и не по успеваемости, а по каким-то совершенно непонятным критериям, так что в одной комнате разница между жильцами могла доходить и до четырёх лет. Почти на равных с Наташей старалась держаться и Люба, но, как только начинала заходить за негласные границы дозволенного, тут же ретировалась под суровым взглядом старшей подруги. Лиза была самой забитой, всегда молчаливой и с глазами, в любую секунду готовыми разразиться слезами. Её никто как бы не замечал, но, когда требовалось на ком-то сорвать злость, то всякий раз именно она оказывалась под тяжёлой рукой. Лиза была на полгода младше Лары, потому им как-то поневоле пришлось сдружиться. Эта дружба была условной, поверхностной и ни на что не обязывающей. Лара видела, что такой расклад Лизе не очень нравится, поскольку по степени робости и молчаливости Лара немногим уступала соседке. В первые дни к новенькой только присматривались, не решаясь сразу же приступить к испытанию её на прочность. Уж чего-чего, а времени в этом заведении было у всех более чем достаточно. Но спустя полмесяца, в первых числах октября, Лара почувствовала, что тоже стала мишенью для нападок и Наташи, и Любы. Всеми возможными способами она старалась избегать конфликтов, но, чем больше она терпела, тем сильнее становилось у девочек желание наказать её за эту смиренность. Здесь такое не приветствовалось. Здесь ты либо среди волков, либо среди овец. Затеряться в этой стае ни у кого не получалось, у каждого должно было иметься клеймо, чтобы остальные видели и знали, кто ты есть и что от тебя ожидать.

Умея только читать и едва разбираясь в элементарной арифметике, Лара совершенно не знала ни истории, ни географии, да и писать она могла только печатными буквами, часто с лишними «ять» и другими атрибутами письма из прошлого века. Её настольными книгами в доме бабушки были только «Евангелия», «Жития святых» и «Псалтырь» дореволюционных годов изданий. Дети, видя такую беспомощность, смеялись над ней и считали умственно отсталой, хотя сами были не семи пядей во лбу. Однако к Новому году Лара сумела наверстать упущенное, чем очень поразила всех, особенно учителей, которые успели махнуть на неё рукой. Больше всего по душе ей пришлись ботаника и рисование. Раньше она просто чувствовала любое растение, знала всё о его свойствах, читала его судьбу, смысл и предназначение. Теперь же Лара стала понимать и чисто физическое его устройство – все эти рыльца, пестики и тычинки завораживали её, а разделения на виды, на зоны произрастания и особенно латинские названия звучали как музыка. На уроках рисования, получив представление о законах перспективы и о золотом сечении, она пыталась изобразить то, что видела за пределами физической оболочки. Сергей Вадимович, учитель изобразительного искусства и музыки, по достоинству оценил эти её «фантазии», даже как-то особенно заинтересовался некоторыми деталями, задавал много вопросов и удивлённо округлял глаза, получая неожиданные ответы. В невероятные способности Лары он поверил, не пытаясь даже в них усомниться. Но, видимо, для пущей уверенности предложил ей как-то один необычный эксперимент. Из довольно смутных объяснений девочки, когда та пыталась объяснить ему, каким образом она способна выходить за пределы своего тела и свободно путешествовать по знакомому ей миру, общаясь с разными существами, он сделал вывод, что она могла бы прочесть, к примеру, записку, содержание которой ей не известно, но которую она держала в руках и знала, в каком именно месте та будет находиться. Сергей Вадимович провёл её в свою комнату на третьем этаже, позволил потрогать ручку двери, бумажку, на которой написал два произвольных слова, и деревянные настольные часы, под которые эту бумажку и положил. Этой ночью девочка должна была мысленно – астральным телом, как он выразился, – проникнуть к нему в комнату и прочесть эти два слова. Трогать предметы руками необходимо было по той причине, что иначе девочка не могла ни открыть дверь, ни приподнять часы, ни развернуть записку. Ларе была интересна такая игра. Для неё-то это задание было совершенно пустячным, но видеть, как в очередной раз от удивления лезут на лоб глаза взрослого человека, было забавным. К тому же Сергей Вадимович много рассказывал интересных историй о тибетских монахах, об индийских йогах, о некой Ванге, к которой стекался за пророчествами весь белый свет, о Нострадамусе… Да много о чём. От этих рассказов Лара успокаивалась, понимая, что она не одна такая в этом мире, а значит, есть, в случае чего, куда и к кому пойти. В записке была написана коротенькая фраза – «это возможно». Сергей Вадимович был без ума от счастья от состоявшегося эксперимента. А Лара только улыбалась, довольная тем, что смогла вдохновить учителя рисования.

Девочки из соседних комнат стали часто забегать к Ларе и просить, чтобы она нарисовала в их дневниках или письмах какого-нибудь ангела, единорога, эльфа или страшного орка. Уроки рисования не прошли даром – новое умение спасло Лару от дальнейшего падения в касту лузеров. Даже Наташа перестала её задевать, а Лиза беспрестанно вилась возле неё, как мотылёк около загоревшейся в темноте лампы.

У Лары появилась возможность изучить интернат подробнее. Раньше она опасалась выходить далеко за пределы девичьего крыла. Теперь же её вылазки стали происходить чаще и уводили всё дальше от комнаты «33». Так она добралась до котельной и познакомилась с дядей Колей, местным кочегаром, которого все дети, даже шестнадцатилетние переростки, боялись. Имя кочегара напомнило ей о Кольке, о судьбе которого она ничего не знала. Бабушка рассказывала как-то, что весь мир домовых ограничен пределами дома, где им посчастливилось поселиться. А за этими границами меркло всё: свет, предметы и какие-либо смыслы. Если дом по каким-то причинам оказывался заброшенным и домовому не удавалось переехать с бывшими хозяевами на новое место, то он просто угасал и исчезал из мира яви. Вспоминая бабушку, Пашку, Кольку, Бодю и Зора, Лара тихо плакала по ночам, особенно остро чувствуя своё одиночество и беспомощность.

Дядя Коля был исполинского роста мужчиной, хотя и непропорционально худым. Кроме того, у него отсутствовал один глаз, а через всё лицо, от левой брови и до правой скулы, тянулся ужасный шрам. Никто никогда не слышал, чтобы он говорил. Из-за этого все считали его немым. Он никогда не причинял вреда детям, не махал руками и не топал ногами со ступнями пятидесятого размера, но, тем не менее, дети старались держаться подальше от него и от кочегарки.

Лару он ничуть не пугал. Она видела больше, чем остальные. За всеми этими немыслимыми для человека габаритами, за шрамами, за одноглазым хмурым лицом таилась добрая, почти по-детски наивная душа, напрочь лишённая обид, гордыни и злобы. Тяготило эту душу только одно – какая-то неутолимая боль от давней утраты и некий долг, возложенный на плечи этого человека судьбой.

Первый раз Лара оказалась в котельной в январе, сразу после старого Нового года. За стенами интерната стоял трескучий мороз. По комнатам гуляли коварные сквозняки, так что медицинский стационар пришлось оборудовать дополнительно ещё пятью койками, чтобы вместить всех слёгших с температурой и кашлем детей. Уроки пришлось отменить и ввести на территории жилых корпусов что-то вроде негласного карантина. В стационаре оказались и все три Ларины соседки, так что она скучала в одиночестве, укутавшись в тощее одеяло. После ужина она не вернулась в своё крыло, а спустилась в подвальное помещение, дверь в которое оказалась заманчиво приоткрытой. Там она и обнаружила жаркую кочегарку и страшного, с запачканным сажей лицом дядю Колю.

– Здравствуйте, – сказала Лара, внезапно появившись перед великаном из темноты.

Тот вздрогнул, окинул её внимательным взглядом и, ничего не ответив, продолжил подбрасывать в топку чёрный от влаги уголь.

– Можно, я посижу у вас немного? – продолжила девочка, сделав ещё один неуверенный шаг вперёд. – В корпусах скучно и холодно. Все болеют.

Мужчина продолжал молчать, будто и забыл уже о присутствии Лары.

– Меня Лара зовут, – решила она представиться.

После этих слов мужчина замер, снова посмотрел на неё, но в этот раз как-то иначе, словно пытался узнать в ней знакомого человека. Потом отложил лопату, ушёл в дальний угол кочегарки, откуда появился уже со стулом в руке. Протерев его полотенцем, мужчина поставил стул у стены напротив открытой топки и неожиданно произнёс:

– Хочешь смотреть на огонь?

Лара была удивлена. Она, как и другие дети, тоже полагала, что дядя Коля немой. А оказывается, вон оно как – говорит. С его стороны это был, видимо, какой-то особый порыв доверия, причины которого оказались для девочки пока непонятны.

– Да, – кивнула Лара и села на предложенное ей место.

Из приоткрытой дверки котла пыхало жаром. Оранжево-белые языки пламени громко гудели, выстреливая время от времени искрами, которые тут же, не успев долететь до пола, таяли. Ларе снова вспомнился бабушкин дом стылой зимой, когда они затапливали печку и садились возле неё – Лара, бабушка, Бодя и кот Пашка. Бодя больше всех любила смотреть на пламя, думая о чём-то своём и потряхивая мордой, как бы говоря «нет-нет» каким-то особенно неприятным мыслям.

– Зови меня дядя Коля, – снова заговорил мужчина.

С того морозного январского дня Лара приходила в кочегарку почти каждый вечер, всё реже и реже бывая у Сергея Вадимовича. С дядей Колей они пили чай, иногда он даже нареза́л узенькими полосками вафельный торт, на синей коробке которого было написано: «Полярный». Его сливочный вкус запомнился Ларе на всю жизнь.

Хотя дядя Коля и не был особенно говорлив, всё же за четыре месяца их знакомства успел поведать девочке много чего интересного – и о своей жизни, и о том, что ему больше всего хочется и о чём мечтает. Оказалось, что страшный шрам на лице достался ему ещё со времён афганской войны. Пожалуй, он никогда и не стал бы рассказывать Ларе в таких подробностях о той жуткой поре, если бы это не было тесно связано с другой трагической историей из своей жизни, касающейся его дочери.

– Её тоже Ларисой звали, – говорил он. – Надеюсь, что и зовут. Когда я оказался в афганском плену, а потом все наши вернулись домой, то обо мне позабыли. Сначала посчитали пропавшим без вести, а через полтора года и вовсе похоронили. Даже плиту надгробную установили на кладбище – собственными глазами видел. Супруга моя, царство ей небесное, как могла, старалась держаться – с утра до ночи на двух работах пахала. Но через пару лет и сломалась. Ларочке тогда исполнилось девять, почти как тебе сейчас. Славный ребёнок. Очень сообразительной всегда была. Мы с Мариной рано поженились-то – мне восемнадцать было, а она на год меня младше. В армию в двадцать пять призвали, успел на дочку полюбоваться. В четыре года она сама научилась читать, в библиотеку ходила, из-за стойки, где выдавали книги, её и видать-то не было. А Марина моя сильно стала к бутылке прикладываться. Ну а там, само собой, появились проблемы на работе. Лариса-то, кроме того, что умничка большая, впечатлительной чересчур росла. Это и на ней сильно сказалось. Домашние заботы непосильным грузом легли на её детские плечи, стали занимать всё время и все силы. На учёбу их уже не хватало. Преподаватели забили тревогу, привлекли службу опеки. А та, не долго думая, забрала дочку у Марины и отправила в интернат. Супруга из-за этого в конец потеряла себя. Прожила кое-как ещё год – и… Ну… Не стало её, в общем. Лежит теперь рядом с моей пустой могилкой. К тому времени мне с божьей помощью удалось освободиться из плена. Путь из Афганистана в Россию был долгим, много горя хлебнул и много чего повидал в дороге. Но всё же живым добрался. Дом встретил меня худой крышей, разбитыми окнами и полным запустением. От соседей узнал, что и как было все эти последние годы. Но те знали о произошедшем только в общих чертах – самим тогда жилось тяжело, не было до других никакого дела. Помыкался я по инстанциям, думал, что смогу узнать, как мне дочку найти. Но шарахалось от меня начальство, как от чумного. То ли правда не знали они ничего, то ли не хотели, чтобы я встретился с дочкой. Так-то… Полгода таскался по кабинетам, но толку ни от кого так и не добился. Замыслил пойти своим путём – решил объездить и обойти все детские дома и интернаты в нашей стране – от Калининграда и до самого Дальнего Востока. Когда удавалось подхалтурить, передвигался на автобусах и на поездах, но большей частью приходилось ловить попутки или идти пешком. И сил, ты знаешь, поначалу столько во мне было – до луны, казалось, доберусь, если потребуется. Мечтал, что вот найду свою девочку – и заживём мы с ней счастливо и богато душа в душу. Работать стану за четверых, выучу её, выведу в люди и потом до самой смерти гордиться ей буду… Да… Семь лет так вот бродил и грезил. Пока в конце концов не оказался вот здесь. Тут и остановился. Не потому что устал, а потому что понял, что Ларисе моей совсем скоро исполнится восемнадцать, и в странствиях моих по детским домам уже нет никакого смысла. Взрослая она уже, может, даже замуж успела выйти, получила положенную квартиру. Что я такой-то к ней завалюсь? Здравствуй, скажу, я твой папа, помнишь ли ты меня, доча… Но мне бы хоть одним глазком на неё взглянуть, убедиться в том, что всё у неё хорошо. А ведь должно быть именно так – хорошо. Она же умница. Такая не пропадёт. Ведь даже мне, дураку, удавалось всё время выжить и не сдаваться. А уж она-то… Она непременно должна быть счастливой. Только бы увидеть хоть на минутку…