- -
- 100%
- +
Вот, говорят, что в старину
все было гармонично и разумно,
патриархально!
и приводят
дурацкий термин – «первобытный коммунизм»!
Я отсылаю «в ящик», к передачам
про племена, чей быт не изменен
цивилизацией:
у женщин животы
и груди отвисают, измучены родами,
пальцы ног растоптаны в лепешки с мозолями дубовыми,
про зубы – промолчу.
А у мужчин лишь два достоинства – наколка
и…
Серж.
– Я понял.
Мы на пляже -
здесь уши у камней.
И так уж косятся.
Виктор.
Теперь ответь -
какой там мог быть спорт?
Спорт – дело не толпы, а тех свободных,
кто нищетой не связан по рукам -
одна экипировка – состояние.
Серж.
– И все же – в чем критерий красоты?
Вот готика – нам кажется прекрасной
или сама прекрасна по себе?
Хоть мода миновала.
Виктор.
– Критерий – в совпадении с идеей,
а лучше – с идеалом, говорили прежде
философы, от чьих страниц мудреных
у любопытных лбы трещат,
а проще -
есть форма, та, что времени созвучна,
вот и шлифуй ее до абсолюта
и лишнее срезай.
Серж.
– Да как понять – что лишнее?
Виктор.
– Форма и подскажет. Ты сравнивай ее с гармонией,
которая внутри тебя – и все.
Они должны совпасть.
(подходят Ирина, Диана и Кристина)
Диана.
– Лови!
(кидает мяч)
Ирина.
– У нас был термос – мне пить ужасно хочется!
Виктор.
– Как раз
мы говорили о культуре предков – это дело!
Давайте, развалясь на солнцепеке,
пить чай горячий и, томясь, потеть, все, дружно,
чтобы, как клумба, пахнуть километры,
и отдыхающих пугать и радовать одновременно
знакомым запахом.
Ирина.
– Но пить хочу!
Налей мне соку, Серж.
Кристина.
– Давайте искупаемся
и в тень переберемся – тут кушать невозможно!
О! Бутерброды потекли и помидоры…
Чтобы с комфортом
нам посидеть,
придумать нужно место попрохладней.
Вы, мужчины, придумайте!
Диана.
– Это правда.
Мне кажется, что жгут меня лучи
через панаму и сквозь полотенце щиплют.
Обедать – лучше в тень, да, вот хотя б под ивы.
Виктор.
– Туда?
(кидает мяч)
Диана.
– Теперь иди за ним.
(Сержу)
О чем вы говорили?
Вы не смотрели на игру – не интересно?
А мы старались, прыгали…
Серж.
– Смотрели, я смотрел.
Диана.
– Смотрели!
Нужно было и хвалить, и восторгаться громко,
как музыка у этих дураков!
Три грации играют в мяч, а вы лежите!
Вот и кокетничай!
Серж.
– Загадку мы решали-
почему,
вдруг то, что было модным, утомляет
и кажется смешным,
хоть с вечеру все от него бесились.
Диана.
– Загадка детская – наскучило и всё.
Ирина.
– Изысканность – подруга обновлений.
Кристина.
– Жизнь – это перемены, проба, поиск.
О чем тут спорить?
Серж.
– Мы не спорим никогда,
а мнения высказываем просто – ведь мы друзья и джентльмены.
Кристина.
– А ты – что думаешь?
Серж.
– Мне кажется, что все
уже придумано до нас – я говорю не о науках, об искусстве,
и, слава Богу, хорошо забыто и вытравлено напрочь,
и теперь
нам есть, что открывать по-новой, как Колумбам.
Искать загадочную Индию в морях.
Я говорю о вкусах прошлых лет – вдруг вам захочется опять примерить платья
из бархата тяжелого, корсеты, фижмы, да, и парики.
Диана.
– Неправда! Вы, наверно, обсуждали,
как выглядим – о чем еще мужчины способны говорить!
Я в талии прибавила…
Кристина.
– Нисколько.
Диана.
– Теперь я выгляжу, как древняя Венера – такой округлой и смешной.
Серж.
– А вот и нет.
Диана.
– Что «нет»? Я не похожа на Венеру?
Серж.
– Ты лучше, ты живая.
А Венеру Пракситель первый голой стал ваять,
и взял в модели
гетеру и дублировал ее – отсюда эталон,
а до него
считалось, что богиня нежной страсти таинственна,
и можно лишь гадать, какая форма скрыта под нарядом,
и лица древних статуй
были условны, без намека на портрет.
Ирина.
– Мне нравилось, как женщины ходили в шестидесятых, в прошлом веке.
Диана.
– Нет, мне симпатичней
у римлянок их столы и прически – они так царственны.
Кристина.
– Мне тоже. А Восток?
Одежды, как цветы и невесомы, и ты в них словно лотос на воде.
А Виктор что?
Виктор.
– Смотри-ка, Серж, тут кованый забор,
но лазы есть… а там фонтан засохший, беседка из камней,
но все заброшено как будто,
заросло
травою, елями и одичало.
Идите все сюда!
Ирина.
– Вдруг там хозяин есть?
Какой-нибудь маньяк
из тех, что вдоль реки натыкали заборов и объявили – «это их».
Они противные, я не хочу встречаться.
Кристина.
– Мы поглядим и тотчас выйдем.
Диана.
– Да, только поглядим, не тронув ничего.
(все уходят)
Сцена вторая. Сад.
Кристина.
– Бассейн с водой!
Холодная, как ключ! Шезлонг!
Тут, значит, есть хозяин!
Ирина.
– Наверняка – кругом растут цветы, и все ухожено, кроме деревьев и аллей,
смотрите, сквозь тропу пророс репейник, площадка в ельнике, а из беседки – дуб.
Хозяева по воздуху летают?
(выходит Балтазар)
Балтазар.
– Конечно нет,
приходится трудиться,
и, что велел хозяин, исполнять.
А господин барон поклонник стиля
свободного
и требует, чтоб лес с природой дикой
имел такие же права, что и цветник.
Он очень рад, что вы зашли, и скоро выйдет.
Виктор.
– Нам неловко.
Кто знал, что здесь живут?
Балтазар.
– О, это ничего. Как раз укромность
и ценится бароном.
Он велел
вас угостить пока что.
Я – дворецкий, и обращаться можно – Балтазар.
Прошу вас,
укажите предпочтения, и что подать -
есть соки и вино.
И эти фрукты – пусть немного, освежают.
Там, говорят, жара продержится почти до воскресения.
Ирина.
– Нельзя ли мне воды?
Балтазар.
– Вам, леди, воду, остальным вина.
(уходит)
Диана в след.
– А как хозяина зовут?
(появляется барон)
Барон.
– Барон Бельви.
Я рад нарушить свой режим, обычно строгий,
поговорить со свежими людьми – сравнить, что изменилось.
Виктор.
– Вы француз?
Барон.
– Нет. Я купил и титул, и поместье из прихоти,
теперь и сам привык. А вам удобней, чтоб другое было имя?
Виктор.
– Ничуть. Так значит вы барон Бельви,
а этот парк – он ваш.
И кучу денег стоит.
Барон.
– Да, что-то стоит. Я теперь
запутался немного в вычислениях
и толком не скажу, насколько я богат, спросить у Балтазара – должен помнить.
Серж.
– Фантастика!
Впервые с олигархом я нахожусь в одной компании,
про вас
чего не порассказано,
вы – люди
из другого теста.
Барон.
– Люди лгут,
и лгут при том гораздо чаще, чем даже говорят.
Серж.
– Но как возможно
богатство сумасшедшее собрать за срок кратчайший?
Барон.
– Очень просто -
не нарушать закон и спать по пять часов.
И, главное, не жадничать, делиться.
Вот я – я был мальчишкой, мы с друзьями
коммерцией посильной занялись и шили шапочки.
В то время про Китай презрительно шутили – до подъема
еще он не дорос, а наш народ, как и любой,
готов платить за свежесть,
за модную вещицу.
За то, что мы считаем красотой.
Серж.
– Это так.
Барон.
– И тут пора везения – менялась
система производства и торгов – те годы славные я вспоминаю с грустью.
Заводы нефть, метал, сырье тихонько гнали,
а как продать, кому – не знал никто,
привычка ждать распоряжения свыше,
а в «фантиках» нуждались – персонал
по месяцам не видывал наличных.
Те, кому
ума хватило, смелости
и взять где было,
те создали десятки гибких фирм и стали зарабатывать в валюте,
и медь и лес на биржи гнать.
А дальше,
а дальше все росло, как снежный ком,
и вот я перед вами – ушедший в тень, но честный человек.
Серж.
– Вы начали про шапочки, про моду…
вот странно, говорили мы о ней – о моде, переменах
и о том,
что кажется прекрасным.
Барон.
– Красота – и цель, и средство.
Серж.
– Да,
но что оно такое – красота?
Барон.
– Прекрасное – очищенный кристалл от мусора деталей и событий, плоти, тлена.
Всего, что составляет нашу жизнь. Поверхностно, а не по сути.
Да вы ж поэты, вам ли то не знать,
где начинается искусство!
Виктор.
– В колдовстве
фантазии и легкости подачи – нет, не там?
Барон.
– Нет, и не там, где «правда, сказанная в рифму».
Все поэты – Бодлеровские альбатросы!
не понять,
как вы летаете, смотря на вас, распятых
на грязных палубах житейских кораблей.
Умение летать – непостижимо.
Серж.
– Вы говорите: мы – поэты.
Барон.
– И сейчас
я докажу вам, что не ошибаюсь.
Я думаю на память ролик снять, вы не поможете?
Награда будет щедрой!
Ирина.
– А что нам делать?
Рекламировать белье
или зубную пасту?
Я – согласна.
Барон.
Сыграть простую сценку.
Вот бассейн. В нем нимфы юные купаются, смеются,
одежды разбросав по берегам,
а сбоку
охотники подкрались и следят, сжимая луки, затаив дыхание.
И дальше по Овидию.
Диана.
– Я голая сниматься не хочу. Разве чуть-чуть.
Барон.
– В Париже есть фонтан, и в нем три нимфы мокрые из камня,
одеты в тонкие рубашки – их тела
подчеркнуты полунамеком, влажной складкой ткани,
и так
еще возвышеннее смотрятся.
Решайтесь.
Кристина.
Почему не искупаться?
Еще за деньги!
Но вода в бассейне ледяная…
Барон.
– Для этого дворецкий существует.
Балтазар!
Балтазар.
– Да, господин барон.
Барон.
– Костюмы
для маскарада все готовы?
Налей-ка нам, мы выпьем за начало.
Виктор.
– А что потом? Куда нас приведет
развитие сюжета?
О чем ваш ролик?
Барон.
– Он о том,
как обрести бессмертие.
Начало —
уже и есть тот легкий переход
от жизни к вечности.
Но тише!
Уж музыка печальная играет,
и свет загадочный мерцает на воде – три нимфы – вот они!
купаются беспечно…
не видя, как испуганно следят
за ними юноши-охотники…
Картину эту сохрани нам, Балтазар.
(опускается гобелен с изображением)
Вдруг нимфа видит юношу!
Диана!
Ты в гневе, ты выходишь из воды
и ввысь взлетаешь, ослепляя вспышкой!
Диана.
–Да! Я лечу!
И воздух стал тугим, он стал похож на воду,
и я могу в нем плыть сквозь пену облаков,
и он – моя стихия…
(исчезает)
Барон.
– Ее подруга, ты, Ирина,
застенчиво скрывается в тени
волшебных зарослей
из трав и лепестков, и рассыпается волшебными струями
как будто радуги.
Ирина.
– Странно и тепло -
вдруг ярким светом стать,
и сколько в нем есть красок!
И вариантов обновлений необычной
и разной жизни…
Бескрайний, вечный, он зовет купаться в нем!
И раствориться…
(исчезает)
Барон.
– Нимфа третья, ты, Кристина,
в смущении целомудренном
ушла под воду.
Закипел бассейн,
и вот на месте нимфы – нежный лотос
цветет, качаясь, распустив бутон.
Кристина.
– Как это странно!
Словно мне привычны
все эти превращения – цветы
растут из сердца, проходя сквозь губы
и через взгляд.
И вот уже не я,
а лепестки с росою. Вот блаженство…перерождаться.
(исчезает)
Барон.
– Добрый Балтазар,
картинку эту сохрани на память.
Балтазар.
– Как скажите.
(опускается еще гобелен)
Барон.
– Только красота
без наказания нам, смертным, не дается,
и любоваться даром нам нельзя – мы сами изменяемся.
Весь мир -
пластичная субстанция…
Вот Виктор -
нет, теперь он – Актеон, и вдруг становится оленем благородным,
а юноша другой – звериной травли пес
и гонит зверя, рвя тугую шкуру, их бег красив, как пляска смерти, быстр…
И кончена охота…кровь, но вместо тела
лежит скала.
Серж.
– Что это было?
Что за пес во мне
вдруг пробуждался?
Где мои друзья?
Остановите все!
Верните с гобеленов, с картинок этих призрачных в реальность
живой и плотной жизни
и друга и подруг!
Барон.
– Что, одиночество томит невыносимо?
И жить нет сил?
Смерть за друзей – прекрасное вино,
которое не всем из нас дается, лишь избранным.
Закончим, Балтазар.
Серж.
– Что это? Нож?
Барон.
– Не вынимай, так дольше мы сможем говорить.
Серж.
– Ты – убийца.
(падает)
Барон.
– Как все художники.
И смерть твоя нужна
лишь для того, чтоб розы распустились вместо капель крови…
Гобелен!
(опускается гобелен)
Отличная работа, Балтазар!
Сцена третья. Пляж. Все спят.
Диана просыпается.
– Эй, вы живые?
Мне приснилось такое грустное!
Кем я была во сне!
Звездою, нет, луною!
Луна и женщина – и это я.
И это правда.
Виктор.
– Кошмары от полуденного солнца – я весь разбит на кучу черепков,
и боль повсюду.
Сколько мы дремали?
Серж.
– Садится солнце, вечер, скоро ночь…
Там был забор чугунный, за ограду мы все зашли, я помню…
Ирина.
– И хозяин
нам предложил устроить маскарад – я тоже помню!
Выходит Балтазар.
Балтазар.
– Здесь каждый вечер мусор убираю,
мету, пакую черные мешки,
и каждый вечер новый – без конца, как будто проклят Богом.
Вы, физкультурники, свое не оставляйте!
А- то пораскидали.
Виктор.
– Наше здесь.
Балтазар.
– А это чье?
(оставляет сумку)
Кристина.
– Простите, вас зовут не Балтазар?
Балтазар.
– Вы перегрелись что ли?
На солнце вредно долго находиться.
Я Иван, и мой отец Иван, и так же деда звали,
и род наш – Ивановы.
Выдумают тоже!
(уходит)
Кристина.
– Эта вещь не наша!
Ушел. И что нам делать?
Виктор.
– Поглядим.
А вдруг там аспирин.
(открывает)
Здесь деньги и письмо!
Диана.
– Письмо? Мне любопытно, кому оно?
Читай!
Виктор.
– «Друзья,
мне было так приятно, так весело сыграть с вами в игру
по старику Овидию,
что жалко
вдруг с вами расставаться.
Тут немного денег, билеты с картой – я советую лететь,
и разделить со мной досуг.
Шато зовется «Сады Бессмертия», впрочем, Балтазар
вас будет ждать в порту с машиной.
Будет много
других и интересных вам гостей – увидеть стоит.
Ваш барон Бельви».
Диана.
– Так это не был сон!
И я была богиней!
И что же? Едем?
Ирина.
– Хоть сейчас!
В купальнике и в сланцах в самолет – там весело!
Кристина.
– А как же жизнь?
Без красоты, простая, но жизнь! Мужчины что молчат.
Мы едем, да?
Серж.
– И да, и нет. А лучше – отказаться.
Виктор.
– И в старости угрюмой уныло локти грызть, смотря на юность,
завидовать
и выбор проклинать?
Быть может, это фокус с цифрой, блеф, игра.
А вдруг и код бессмертия – кто знает?
…
Комедия масок.
Брату моему по оружию, Теренцию.
«Друзья, найдя в пыли веков фонарь волшебный,
его зажег я, сцены оживив страстей, характеров, уловок, совпадений
и неожиданных развязок.
Вам они, конечно, хорошо знакомы.
Но прошу, давайте, не судя, с улыбкой доброй вспомним,
над чем смеялись мы,
сравним,
над чем смеемся мы».
Лица:
Синьор Агаланти – весьма знатный господин.
Луиджи – сын его.
Тофано – их слуга.
Орсини – герцог Падуи.
Синьор Ламберти – очень знатный и богатый господин.
Кавалер из Падуи – авантюрист.
Синьора Ориетта – уважаемая дама.
Кателла – служанка синьорины Филомены.
Сцена 1. Агаланти, Тофано.
Агаланти.
– Где этот плут? Пройдоха и обманщик нечестивый? Тофано! Где ты?
Тофано.
– Там же где и вы! Под небом, на земле!
Агаланти.
– А почему тебя искать я должен? Полдома обежал, зову, кричу!
Вот бог послал слугу! Хозяина ограбят, дом сгорит и небо рухнет, а этому и дела нет.
Тофано.
– Что удивительно, хозяин! Когда я был бы где-то подалече, меня не трудно было б разглядеть, хоть под ладонь, к бровям ее приставив, хоть через дырку в кулаке, а то, что под ногами, мы не видим.
А где грабители? И что у нас горит? А небо как? Пока оно на месте.
Агаланти.
– Грабитель ты и есть. Скажи, Луиджи где?
Тофано.
– Наверное, у друга, у Филиппо. А может быть на рынке и в порту.
Агаланти.
– Да там ли? Точно? А не у нее? В глаза смотреть, в глаза! Греха пособник! Что, у нее? Да?
Тофано.
– Не пойму я, вы о ком.
Агаланти.
– О, плут лукавый! Все ты понимаешь! Проклятый сводник! Хватит! Отвечай! Не у нее ли сын мой, твой молодой хозяин, Луиджи Агаланти! Говори!
Тофано.
– Да у которой «у нее»? У зелени торговкой, что нам корзинами сует укроп, салат и лук, как будто бы салат замена мясу и стал Тофано кролик, или у той, усохшей всей, седой, что шьет воротнички к камзолам барским – там у Луиджи был почти готов заказ, иль у нее – аптекарши проворной, чей муж от яду помер, говорят, когда попробовать решил свое лекарство «от головы больной». Она теперь одна свою семью своей аптекой кормит, так распускает слух, что у нее в аптеке есть травок приворотных изобилие, что для любовной прыти костыли, когда она от возраста хромает. И многие попробовать спешат. И даже юные синьоры.
Агаланти.
– Я говорю о синьорине Филамене. Тебе известной очень хорошо. Мой сын не у нее?
Тофано.
– Зачем ему там быть?
Агаланти.
– Зачем вас к девушкам всех тянет незамужним! Конечно, не молитву почитать.
Опять, наверное, на лютне ей играет или поет любовные стихи!
Тофано.
– А если бы и так, нам что за дело.
Агаланти.
– Как, что за дело? Я его отец и не могу спокойно даже слышать той синьорины имя – Филомена! Вот произнес, чуть в пот не бросило!
Тофано.
– Да чем она так досадила вам?
Агаланти.
– Ужасная и взбалмошная! Скромность – ей это чувство даже не знакомо! Подозреваю, что она развратна и порочна. Живет одна и в доме нет мужчин! А без мужчины женщина слабеет! Откуда взяться благочестию и как не пасть, когда вокруг одни лишь слуги. Я думаю, Тофано, что она в распутства сети нашего Луиджи уже поймала! О, матерь божия!
Подумаю и в дрожь бросает!
Тофано.
– Обвинять других в распутстве, на то должны быть веские улики.
Еще не худо, привести пример благочестивой и безгрешной жизни, смиренной, набожной, покорной, молчаливой, в семнадцать лет!
Ведь синьорина Филомена сирота. И опекун ее, нам вовсе неизвестный, дает ей средства жить, и дом держать, и слуг, как подобает барышне приличной. Не требуя взамен ни в шутках тишины и ни лукавого притворства перед привычной стариной.
Она смела и независима – и это все ваши улики, чтоб девушку в разврате обвинять? Ищите лучше.
Агаланти.
– И я придумал, как их отыскать. Сегодня карнавал у нас, все будут в масках. Я разведал, тихонько дав флорины добрым людям, какая маска у Филомены нынче будет. Вот погоди, я всем вам покажу, что я тут прав, и что она порочна и безнравственна. Увидишь.
Ступай и приведи ко мне Луиджи.
Сцена 2. Тофано, Кателла.
Тофано.
– Какую-то он каверзу затеял и хочет всенародно очернить прекрасную синьору Филомену. Я буду не Тофано, если в том ему не помешаю.
Вон, Кателла сюда идет, любимая служанка Филомены. Ей рассказать.
День добрый, синьорина! Рад вас видеть!
Кателла.
– Синьор Тофано! Вас и не узнать – какой у вас камзол! Штаны и шляпа! На пол Венеции.
Тофано.
– Все ради вас! Ведь нынче карнавал, и я решил нарядней приодеться.
Кателла.
– Вы, верно, будете собой изображать синьора Агаланти? Эти вещи знакомы мне, они из гардероба Луиджи молодого.
Тофано.
– Да, это так. Но чтобы моль нечаянно не съела, решил проветрить их на благо господам. У них же, думаю, камзолов не убудет.
Спросить хочу вас, синьорина.
Кателла.
– Вот уж нет. Ни слова не скажу: ни про наряд, ни про прическу, ни про маску! Если вы, синьор Тофано, так же пылки, как болтливы, вы без труда отыщете меня на площади святого Марка. В полночь.
Тофано.
– У колонны, что с трещинкой.
Но чуть не позабыл!
На днях у вас наш старый Агаланти не выведал ли что?
Да? Спрашивал? И был при этом щедр?
О маске карнавальной для вашей госпожи, для Филомены?
Кателла.
– Ему зачем-то так хотелось знать! Я думаю, почтенный Агаланти впадает в детство: маски, карнавал. Глаза, как у ребенка засверкали, когда я рассказала.
Тофано.
– Можешь ты
ту маску, старую, продать приличной даме, а Филомене новую достать?
Кателла.
– Еще чего! Зачем?
Тофано.
– Я сам пока, Кателла, мало знаю, но сделай так, как я прошу. Поверь, мы этим отведем нежданное несчастье от госпожи твоей, прекрасной Филомены. Вдобавок, проведем
зануду-барина, синьора Агаланти. Старый скряга!
Ведь он, Кателла, мне не платит третий год!
Слуге столь честному и верному, притом…
Кателла.
– Красавчику! Прощайте, я бегу и постараюсь сделать, как просили.
А в полночь ждите!
Тофано.
– Поцелуй один, Кателла! Ушла! Скорей бы карнавал! Держись, Тофано!
Вот, опять зовет синьор! Пожалуй, спрячусь.
Сцена третья. Агаланти, Ориетта.
Агаланти.
– Разбойник! Ты не думал уходить! Я слышал голос твой, Тофано! Вот получишь палкой!
Ориетта.
– Матерь божия! Как напугали вы!
Агаланти.
– Синьора Ориетта? Прощения прошу, что напугал. Слугу, Тофано, вы не встретили сейчас?
Ориетта.
– Нет, только вас.
Агаланти.
– Почтенная синьора, давненько вы не навещали нас!
Ориетта.
– Но я не к вам. Я к Ламберти, соседу вашему ходила по делам.
Агаланти.
– Так он вернулся? Он в Падую уехал лет пять тому назад, зайду проведать. Любопытно, и что там, в Падуе, творится, и как его найду: здоров ли, весел – он наш друг старинный, притом, отличнейшего рода! Как и мы.
Ориетта.
– Зайдите. Там найдете и его и дочь его, Лукрецию.
Агаланти.
– Да, точно! Ведь Ламберти дочь имел! Ребенка.
Ориетта.
– И ребенок этот стал девушкой прелестной.
В нее влюбившись страстно, к ним Филиппо юный свататься желает и для того меня просил обговорить с отцом условия.
Агаланти.
– Но ведь Филиппо, он не столь богат и знатностью не ровня – нам, Агаланти и Ламберти!
Ориетта.
– Так в чем же дело? Сын ваш холостой. Сватов зашлите сами.
Агаланти.
– И заслал бы! Мешает неудобная одна и вольная, как ветер, синьорина!
А Ламберти, о! Богат, как тысяча банкиров, и у него единственная дочь.
Наследница всего. Поместья, капиталы. Такое состояние – да мимо рук пройдет! Или уже не Агаланти я?
Нет, Филомену надо уничтожить, как сорняк, что лезет дерзко сквозь плетень садовый.
А Луиджи. О, я его заставлю полюбить. Не глупым сердцем, а расчетливостью долга.
Я вас, синьора, попрошу не торопиться с неравным этим сватовством.
Ориетта.
– Но Филиппо влюблен без памяти, и, кажется, взаимно!
Агаланти.