- -
- 100%
- +
На просторном московском дворе, на площадке, где земля подсохла, у самого палисадника, дети катали яйца. Детей было много, – в сером деревянном доме жило не одно семейство, – и все дети мелюзга: самому старшему, Косте, и тому вряд ли больше семи. Принаряжены: мальчики – в шелковых разноцветных рубашечках с поясками, девочки в накрахмаленных платьицах, которые оне уже успели смять, у Ани белесые, жиденькие волосенки притянуты на самой макушке голубым бантом.
Детям ужасно весело: они кричат, верещат, прыгают вокруг катка и горки розовых и красных яиц. Да все такое веселое: и двор, и земля весенняя, просыхающая, с первой травкой у забора, и желтый, как яйцо, высокий каток, – золотой в желтом ярком солнце. Даже воздух сам, и тот веселый: он точно дрожит, и струится, и то гулко, то глухо весь гудит московским праздничным звоном.
Повернув кольцо, вошел в калитку с улицы студент. Худощавый, сероглазый, еще безусый, в широкополой шляпе. И он жил в этом доме, и все ребятишки, постоянно игравшие вместе на дворе и в палисаднике, были его закадычные друзья. Случалось, сам играл и бегал с ними, и уж они знали, что он всегда придумает особенно хорошее, веселое или страшное.
Студент, через двор, прямо и направился к площадке, где желтел веселый каток. Увлеченные игрой, дети его еще не видели, но он сразу, через несколько шагов, заметил непривычную странность: толпились у катка, играли – не все. Одна девочка, кругленькая, маленькая, лет шести, сидела поодаль, на сыроватой еще скамейке у самого палисадника, откуда свешивались на нее прутья акации с едва зеленеющими почками. Скамейка высокая, и толстенькие ножки в новеньких, аккуратных ботиночках как-то жалобно торчали вперед.
Девочка смотрела круглыми, не мигающими глазами на игру. Смотрела жадно и робко; на одной щеке ее, крепкой, розовой, было пятнышко от просохших слез.
– Здравствуй! Здравствуй! – запрыгали дети, увидав, наконец, студента. – Христос воскрес!.. А ты погляди, что я на свой кон взял!.. А у меня… А я…
– Да вижу, здравствуйте, воистину! Уж христосовались утром. Вы постойте, вы мне скажите, а чего она с вами нынче не играет?
И он мотнул головой в сторону девочки, сидевшей вдали, на скамейке.
– Нынче нам с ней нельзя, – сказал Костя.
– Мы яйца катаем, яйца красные, – объяснила Надя убежденно.
– Яйца – Христос воскрес, – подтвердил Петя.
– Для ней не Христос воскрес, – пропищала Аня.
Студент поглядел на детвору и скорчил удивленную и смешную рожу.
– Вот так-так! Это откуда же у вас эта новость? А я и не знал. Значит, для всех вас, без исключения, Христос воскрес, а для нее и не думал?
– Без исключения, – повторила Аня, которой понравилось это слово.
– Ну погодите, ребята, я вам одну штуку скажу.
– А что? А что?
– Да вы забоитесь.
– Не забоимся! Скажи! Я не забоюсь!
– Ладно. Только страшное. И уж наверно. Вот слушайте. Если для Хеси не воскрес Христос, так знайте, что и для вас, для всех вас без исключения, тоже нет никакого Христос воскрес. И каток этот не ваш, и яйца не ваши, и вам нельзя играть. Даже опасно.
Он так это сказал, и такое при этом сделал лицо, что дети замолкли, вправду испугались, сами еще не зная чего.
– Вот и выбирайте, – продолжал студент. – Либо, если Пасха, так она для всех, и для Хеси тоже; а нет у нее – и у вас ничего. – Этого уж не переменишь.
Дети переглянулись.
– У нее Пасха есть… – сказала нерешительно девочка постарше.
Но Костя не сдавался.
– У ней без яйцев… Ей яйцев не даются…
Студент пожал плечами.
– Тебе, Костя, я удивляюсь. Малыши могут не понимать, а ты большой, ты Священную историю учишь. Тебе задавали про Христа? Как к нему дети отовсюду шли, много-много детей, и Он не велел отгонять? А ты думаешь дети – кто эти были? Ани, Кости, да Нади? Как бы не так! Все были Хеси! Честное слово. А вы по какому же праву вашу Хесю отгоняете, выдумали, будто для нее Христос не воскрес? Ладно попали!
Девочка на скамейке, не шевелясь, прислушивалась, глядела на студента круглыми темными глазами; то на студента и на детей, то на каток и на кучки розовых яиц.
– Да мы что ж? – сказал Костя, задумчиво теребя шнурок пояса. – Мы же всегда вместе играем. Мы только нынче…
Студент передразнил:
– Нынче, нынче! Про то и речь! Ну, словом, решайте. Кто еще думает, что нынче с Хесей нельзя играть в яйца? Пусть прямо скажет и, чур, не врать, не хитрить, все равно узнается.
Никто ничего не сказал.
– Чего же вы? забоялись?
– Я не забоялась вовсе, – решительно выступила Надя. – Я ничего не боюсь. Это Аня тогда первая, и Костя. А я говорила же… И пусть Хеся с нами играет…
Костя вспыхнул:
– Говорила! Ты что сама говорила? А я ничего. Я только одно: у ней яйцев никаких нету…
– Ну, этому горю помочь можно, – сказал студент. – Вы, главное, позовите ее скорее, коли так. Хеся!
– Хеся! – крикнули вместе Надя и Костя, а за ними Аня и другие.
– Хеся! Хеся!
Девочка минутку помедлила, как будто еще не веря, потом спешно перевалилась на животик, болтнула сапожками и, цепляясь руками за скамейку, слезла. Не побежала: пошла робко, тихонько, с перевальцем. Была очень маленькая.
– Хеся, – сказал студент, присаживаясь на корточки и вынимая из кармана три яйца: лиловое, желтое и голубое. – Вот тебе, Хеся, это будут твои. А там уже тебе покажут, как с ними играть. Надо, чтобы были крепкие. Эти – крепкие.
Яйца были ужасно красивые, – особенно лиловое, – гладкое, блестящее. Хеся хотела взять, но пухлые пальчики такие маленькие, и она деловито подставила подол платьица, а сама широко и блаженно улыбалась.
– Вот красивые! – сказала Надя, впрочем, без зависти (у нее зато было целых шесть). – Ну, давай, я тебе покажу, как наставлять. Давайте скорее; Костя, ставь свое!
– Нет, мое, мое сначала! Мое – вон оно лежит! – взволновался Петя. – Мой же черед был. Стойте! Я два взял!
Аня с голубым бантом пищала:
– А я в Хесино хочу, в желтенькое! Я сама хочу в желтенькое!
Хеся, со своим сокровищем в подоле, уже примостилась у катка и лепетала что-то Ане, с деловитым видом. На щеке еще видно было пятнышко от просохших слез.
Игра началась, веселье разгоралось. Но Костя, с розовым яйцом в руке, стоял около студента, медлил.
– Ты что же? – спросил студент.
– Да я ничего. Я буду.
И прибавил:
– Я, ведь, хорошенько не знал… насчет Хеси. Мало ли! И другие про то же…
– Костя, милый, ты совсем милый, и ты видишь, как хорошо теперь, и я не обманывал, я правду говорил: для Хеси непременно Христос воскрес, а то и для тебя, и для вас, не воскоес. – Они поняли, и ты понял, только ты больше понял, ты, ведь, сам большой. Непременно для всех воскрес, и уж для никого.
– Для никого – не может он воскресать.
– Ну да, ну да! – обрадовался студент и положил Косте на плечо руку. – Именно не может, а потому для всех. Ты никого не слушай, если тебе будут говорить: вот у этих одна дорога, у этих другая. У тебя, и у Хеси такой, и у меня, – у всех нас один общий путь, царский путь к Богу… Впрочем, – прибавил он, как бы опомнившись, – это ты после поймешь, потом…
Он снял руку с Костиного плеча и умолк, взволнованно и задумчиво глядя на детей.
Костя уже смеялся с другими, Хеся что-то кричала, хлопала в ладоши. Веселое солнце желтило желтый каток. Солнечный воздух весь струился, дрожал и гудел пасхальными звонами.
Незаметно покинув площадку, студент медленными шагами двигался к дому, и с молодого лица не сходит улыбка.
* * *Годы текли, протекали.
Всю жизнь свою студент, – давно не студент, – говорил людям, что они ошибаются, что две раздельные дороги – неразделимы, что это один и тот же, царский, путь, и нужно идти им вместе. Даже до последнего своего предсмертного мгновенья не устал он говорить об этом. Но никогда, может быть, не понимали его взрослые так, как поняли дети в тот далекий солнечный день Светлого Воскресенья.