- -
- 100%
- +
Матильда. Ах да, посыльные. Но я даже люблю, вместо прогулки.
Марфа. Да вы присядьте, Матильда Ивановна, барышня сейчас должны быть, они не иначе как в больнице, в ваннах в этих задержавшись.
Матильда (садясь). А я вас понимаю. После провинции столичное движение – это даже опасно. Вот у нас женщину трамваем измололо, по суставчикам, по суставчикам! Так и не нашли, кто такая.
Марфа. Ах ты, милые мои! Трамваи-то, положим, и у нас есть, но чтобы до такого доходить жестокосердия, – нет, у нас этого нет.
Матильда. Везде свой обычай. Надо тоже знать.
Марфа. Вы бы жакет-то сняли, Матильда Ивановна. Даром согреетесь. – Обычай обычаем, но человеколюбие надо иметь. – А что еще говорят, русского народу мало в Питере?
Матильда. Как так русского?
Марфа. Чухонцы больше, или из немцев. Да вот, извините, имена даже не христианские. Вас по отчеству Ивановна, а зовут, извините уж, Матильдой.
Матильда (обидевшись). Я сама русская. Мое крещеное имя даже нисколько не Матильда, а Матрена. Только я все по хорошим домам жила, так Матильдой называться – для господ культурнее.
Марфа. Ну скажите! Ну действительно, обычности здешние. В жизни не догадаться! Вы уж простите, Матрена Ивановна, что я вас зря Матильдой-то поставила. Ишь, господа какие у вас неумеренные, по-нашему – Мотя так куда приличнее. (Роняет чашку.) Ах ты, чтоб тебя!
Матильда (подымает). Не разбилась, только с краюшку. Что вы с посудой возитесь, Марфа Петровна? В меблированных должна коридорная девушка быть по этому поводу. Требовать можно.
Марфуша. Потребуешь! Наша барыня скорей того с меня потребует. Ведь мы со своей посудой, барыня привыкши к своим чашкам, так чужими брезгует. Чего свое добро здешним-то давать колотить!
Матильда. Капризная, видать, барыня.
Марфа. Капризная, капризная. (Вздохнув.) Больные они, Матрена Ивановна. Жизнь их такая, без человеколюбия.
Матильда. А вы давно у них служите?
Марфа. Я-то? Вот уж не то девять, не то девятый год пойдет. Еще при вашем при барине поступила. Как поступила, пожила, тут вскоре история-то и случилась. Барышня еще невеличка была. Уехал.
Матильда. Разошедшись, значит, окончательно. А вы при барыне.
Марфа. При ей, вот сколько годов; осталась – да все и путаюсь. Разве я из выгоды из какой? Хочу отойти – не могу. Жизнь тоже довольно кромешная. А из человеколюбия единственно; смотреть тяжело – и не смотреть тяжело.
Матильда (с любопытством). Да у ей любовник, слышно, богатый? Из того будто и разошедшись.
Марфа. Милые вы мои! Любовник! Ну и любовник. Нашу сестру взять, барыню ли, мужику ли: если муж против тебя без внимания, с первого слова готов, и пожалуйте, и уезжаю, так чего еще? очень просто сейчас любовник, на свою же голову. При моих глазах было, слава Богу, я правду всегда скажу.
Матильда. Ну все-таки если любовник – это неприятность.
Марфа. Истинно неприятность. Теперь взять и любовника-то, Семена Спиридоныча. Разве это любовник? Ты любовник, – и держи себя по любви, скромно, благородно. Нет! Почнет это на нее халдакать, здесь ему неладно, так ему не по нем, да симпатия у него переменилась, да пьяный приедет, с приятелями, – и требует неизвестно чего, – чего даже невозможно. Она, конечно, в истерику, люблю, говорит, тебя на веки вечные, а он опять же свое. Так и ведут хоровод с канителью, пока барышня не вступится.
Матильда. Ай, страм какой! А барышня-то чего между ими?
Марфа. Барышни одной Семен Спиридоныч и боится. Как вступится, за мать-то есть, он сейчас марше, два шага отступя. Бывало еще и маленькая, зиркнет на него – «не смеете вы» – ну он перво как карась зашипит, – а потом тише, да за шляпу. Только и угомону.
Матильда. Скандалы, значит. Очень просто. (Помолчав.) А что, Марфа Петровна, слыхала я, правда ли, нет ли – намеревается барин наш к себе дочку взять?
Марфа. Кого это?
Матильда. Дочку, барышню вашу, к нам на житье. Ребенок, говорит, при скандалах, я, говорит, как отец, – не могу. Михаилу Арсеньевичу нашему раза два высказывал; наедине, понятно.
Марфа (взволнованно). Да ты как это слышала? Да никогда этого и быть не могло!
Матильда. Отчего это не могло? Высказывал довольно ясно, возьму и возьму.
Марфа. Ах да милые же вы мои! Схватился когда, возьму! И никогда этого в жизни не будет! Мыслимая ли вещь? Без барышни-то? Без нее нашей барыне и голову некуда преклонить. С первого апцугу, значит, Спиридоныч ее заклюнет. Да барышня сама согласия не даст.
Матильда. Ну уж не знаю. Не даст, а между тем «папочка, да папочка», да «жить без тебя мне худо», и «почему тебя со мной нет» – и все такое. Тоже, понятно, мечтает.
Марфа. Много ты понимаешь, мечтает! Она об нем, это слов нет, трясется, письмо ли там, или что. Ребенок, толку нет разобрать, кто кого обидел. Может, думает – мать прогнала. Ну, однако, это-то понятие есть, об матери-то она во как! Всего навидалась! Коли рассказать тебе – Царица Небесная! Ведь барыня с чего больна? Травилась, вот как перед Истинным. Еле отходили. За его же художества, за Спири-донычевы. А барышня ничего не побоялась, прямо к нему в дом, на фабрику, за ним. Сама привезла, ей-Богу. Уже от ней не отвертится. Куда это без барышни, без Софьи Ипполитовны? Да я сама дня без нее не останусь, из человеколюбия из-за одного.
Матильда. Напрасно вы в пустяках нервируетесь, расстраиваете себя, Марфа Петровна. Вы так судите, что она не мечтает. А вот вам, собственными ушами слышала, забыла совсем: помни, говорит, папочка, обещал ты устроить, чтоб не расставаться. Мне что, мое дело сторона, хоть бери – хоть не бери он детей, я завтра живу – послезавтра ушла. Я говорю исключительно: меня ваше непонятие раздражает.
Марфа. Сама ты в непонятиях, то тебя и раздражает. А я скажу: может, и говорила Софья Ипполитовна о чем, только не о том. Я ее мечтанья-то знаю.
Матильда (с интересом). Женишок, что ли, уж завелся?
Марфа. Это бы дай Боже, да где у нас? А вот мечтает она действительно, чтобы мамаша опять по-супружески к законному мужу переехала, она бы, дочь, при них, а Спиридоныча, значит, гуляй душа.
Матильда (смеется). Ну уж вот этого-то никогдашеньки не будет! Это уж я на рекорд пойду!
Марфа. На какой такой рекорд?
Матильда. На пари, то есть. Куда ж он свою кралю денет, при жене?
Марфа. Про что это вы, Матрена Ивановна, не пойму?
Матильда. Вам, по провинциальному положению, может, и не понятно. А здесь дело обыкновенное. Анна-то Дмитриевна в каких при нем? В содержанках, очень просто, будь она хоть разбарыня. Уж мне-то она вот где сидит: поступала к двум холостым, а с течением времени выходит на обратно, сует тебе нос, надоела даже: ах, почему чашка не вытерта, ах, где три маленьких ложечки, ах, почему в коридоре пятно… ах да ах, терпения нету!
Марфа. Это как так? Милые мои! Да ужли в квартире у него содержанка?
Матильда. Собственно не в квартире, а как бы вроде. Через площадку ейная квартира, ход, значит. Там сын у ней, гимназист. Да ей что квартира, завсе у нас околачивается, а нет – барин к ней, либо вместе куда в театр, ужинать, едут.
Марфа (взволнованная, но и заинтересованная). Ишь ты, батюшки! До какой низости дошел! А нам здесь и ни к чему. Обвел, значит. Постой, а барышня-то наша у вас как же? Ведь ежели такое дело – ведь на виду же?
Матильда. Она что: пришла и ушла, пока сидит – папочка да папочка… А вчерась пришла, – он со своей обедать в ресторан уехачи, она к Михаилу Арсеньевичу, у него это племянники его, барышни всякие, музыку, танцы затеяли… где ж ей что заметить? И сынок Анны Дмитриевны тут же, танцует он тоже модно.
Марфа. Как хотите, Матрена Ивановна, а только злодей он хитрый и злодей, безо всякого человеколюбия. Удивили вы меня, прямо как пришибли. Головы не соберу.
Матильда. Я понимаю, вас сразу афрапировало. Но что ж вам-то в состояние приходить, ваше дело стороннее.
Марфа. Девятый год смотрю… И вот какие хитрые дела открываются. Довольно низкие и хитрые. Не зря я всегда на него думала, что хитрый. Тут из-за одного из-за человеколюбия плюнешь, пропади все пропадом.
Матильда. Ну, хитрость-то небольшая, кто нынче без содержанок, их нынче на всякий вкус. Вот Михаил Арсеньич у нас – без глупостей, темпераменту он уж эдакого ленивого. Сейчас видать.
Марфа. Да как же все-таки… (Слышен стук отворяемой из коридора двери, голоса.) Наши пришли, ей-Богу наши! (Роняет, потом подымает полотенце.)
Матильда встает; быстро надела жакетку.
Входит Финочка, в меховой шляпке, и Елена Ивановна Вожжина. Худенькая, небольшого роста, быстрые, нервные движения, говорит очень скоро. Слегка поблекшая, но еще недурна. Бледная. Причесана пышно, что ей нейдет. Платье темное, не очень модное.
Елена Ивановна. Финочка, и что ты, право, опоздаем-опоздаем! Нисколько не опоздали, ну полчаса каких-нибудь! С этими извозчиками не опоздать! Тащится-тащится, а на трамвай твой есть возможность попасть? Рассуди сама! Марфуша, у тебя… (Заметив Матильду.) Ах, извините, вы…
Финочка (перебивая). Это Матильда! Вы от папы, Матильда? Здравствуйте!
Матильда. Добрый день, барышня. Вам записочка. Велели спешно, так я уж тут подождала.
Финочка. Записка? От папы? Значит, он… Он дома? Ответ нужно? (Берет записку, хочет распечатать.)
Матильда. Об ответе ничего не приказывали. Я уходила – так дома были, к ним двое господ пришли по делам.
Финочка. А, хорошо. (Читает записку.) Хорошо, хорошо. Спасибо, Матильда. Если еще застанете барина дома, скажите – хорошо, мы ждем.
Матильда. Слушаю. До свиданья, барыня; до свиданья, барышня.
Елена Ивановна (снимала шляпку, поправляла волосы, разглядывала Матильду. Кивает головой). До свиданья.
Матильда уходит. Марфуша за ней.
Елена Ивановна. Что это, в чем дело?
Финочка. Он пишет, мама, что опоздает часа на полтора или на два. Пришли к нему по делам. Обещал очень аккуратно, оттого и пишет.
Елена Ивановна. Ну вот вздор, какие формальности. Теперь или через час, – да когда может. Из простой вещи делается grand cas. Хотел он заехать ко мне – пожалуйста, я ничего не имею против, мы же не враги, слава Богу. Нет времени – не надо. А торжественностью такой обставлять…
Финочка. Это я, мама. Я просила, чтобы точно.
Елена Ивановна. И напрасно. Мы вот сами опоздали. Не застал бы – другой раз бы приехал. Я даже рада сейчас, что никого нет: утомляют души, полежать, отдохнуть хочется. (Ложится на кушетку.) Или в спальню не пойти ли? Там на кровати удобнее.
Финочка. Как хочешь, мама.
Входит Марфуша.
Марфуша, а ты яиц не сварила? Маме надо позавтракать.
Марфуша. Сейчас. На машинке поставлю. У меня здесь еще посуда не убрата.
Выходит в спальню, потом возвращается, несколько раз приходит и уходит, иногда что-то ворчит про себя.
Финочка. Ты скорее, Марфуша. Потом некогда, гости будут. Папа приедет. Папа приедет!
Марфуша. Папаша? Вон как. Вон оно что. Ну что ж. Мало у нас гостей бывает. Барин Михаил Арсеньевич сколько разов был. Без треску, без звону…
Елена Ивановна. Чего ты опять? Каким тоном говоришь? Пожалуйста, не забывайся.
Марфуша. Есть мне время забываться. А только Питер этот ваш, как угодно, надоел. Что шляпки на всех, да трамваи по людям ездиют, так на эту низость довольно наглядевшись. (Уходит.)
Елена Ивановна. Ужасно дерзкая. (Смеется.) И что она про Михаила Арсеньевича? Влюбилась в него, что ли? А он правда, симпатичен; журналист, а какой – светский!
Финочка. А он и прежде, мама, такой был?
Елена Ивановна. Какой? Светский?
Финочка. Да нет. А такой… ну, равнодушный, что ли. Ведь ты знаешь, мы дядю Мику все зовем: дядя, потерявший вкус к жизни.
Марфуша вошла.
Елена Ивановна. Неостроумно. Впрочем, я слышала о нем давно, что у него были какие-то серьезные переживания. Любил какую-то женщину… Она или изменила или что-то слукавила, не знаю уж. Ну, он тогда ей все в лицо высказал и оставил ее. Потом вдруг получает письмо, что она умерла.
Финочка. Ах, как ужасно!
Марфуша. У всех у них одна низость. (Ушла.)
Елена Ивановна. Я уж забыла, но, кажется, дело в том, что она не умерла, написала, чтобы попугать. Прилетел – а она и не думает. Ну, уж он тогда, конечно…
Финочка. Обрадовался, что жива?
Елена Ивановна. Ах, ты ничего не понимаешь. Ведь она это нарочно. Ему – потрясение сильнейшее.
Финочка. Вот странные какие люди были!
Елена Ивановна. Кто – Михаил Арсеньевич странный?
Финочка. Да, и еще я про ту женщину. Какие были странные. Даже нельзя понять.
Елена Ивановна (мечтательно). Тебе непонятно, а это такая естественная психология. Любила, хотела вернуть… Любя не рассуждают, не взвешивают.
Финочка. Не знаю. А только наверно дядя Мика не из-за того вкус к жизни потерял, что ему какая-то глупая женщина соврала. Наверно уж так, вообще. Он очень глубокий, мама, он все видит, все понимает. И добрый. А это хорошо, если старые… если они добрые.
Елена Ивановна. Какие пустяки! Михаил Арсеньевич старый! Скажешь тоже.
Финочка. Да ведь он почти как папа.
Елена Ивановна (приподымается с кушетки). А папа твой очень постарел? Поседел, я думаю! (Совсем встает.) Ну, он-то что! Не годы, – горе старит. Горе и болезнь. Я еще совсем молода, а после болезни у меня вот, на левом виске… есть-таки седые волосы. (Подходит к зеркалу.)
Марфуша (в дверях). Яйца готовы. Сюда, что ли, подать?
Елена Ивановна. Нет, нет. Я там. Отдохну еще кстати. Нервы шалят. Ты идешь, Фина?
Финочка. Я не хочу.
Елена Ивановна. Ну, как хочешь. (Уходит в спальню.)
Финочка одна. Ходит по комнате, смотрит на часы, потом на окно. Видимо волнуется. Взяла какую-то книгу, села с ней, опять встала, опять села. Слышен, наконец, стук в дверь коридора. Финочка бросается туда, распахивает первую, вторую. Говорит что-то отцу. Кажется: «Здесь, здесь! А ты внизу раздевался?» Входят оба. Вожжин с мороза вытирает платком усы.
Вожжин. Так, значит, ничего, что опоздал? Вы дома? Пришли там ко мне по делу по одному, спешному. Я испугался, что засидятся, ты будешь ждать…
Финочка. Совсем ничего, папочка! Мы вернулись, мама завтракала, отдыхала. И ничего. Так я скажу ей, папочка, хорошо? Я сейчас… (Уходит быстро в дверь налево.)
Вожжин некоторое время один. Осматривает комнату. Берет книгу, которую читала Финочка, перелистывает, кладет. Прохаживается медленно. Садится в кресло, о чем-то думает. Из дверей спальни выходит Елена Ивановна. Она в том же платье, но сверху накинула довольно красивый цветной шарф с блестками.
Елена Ивановна. Ипполит Васильевич! Очень, очень рада!
Вожжин вскакивает, они долго жмут друг другу руки, потом Вожжин целует руку у Елены Ивановны.
Елена Ивановна (несколько приподнято весело). Ну, садитесь. (Садятся – Елена Ивановна на кушетку, Вожжин рядом.) Дайте на вас поглядеть. Ничего, сколько лет минуло, – и ничего, в бороде только седина, а вид здоровый. Не то что я, все худею, все худею…
Вожжин (откашливаясь). Вы все нездоровы, Елена Ивановна.
Елена Ивановна. Ах, я так была больна! Не красит болезнь, не молодит. Теперь мне уж лучше, души здешние, конечно, вздор, это Фина умоляла попробовать, но все-таки… В общем, я теперь поправляюсь. Нервы у меня никуда не годятся, Ипполит Васильевич.
Вожжин. Да, еще бы… Я вполне понимаю. Вам надо серьезно отдохнуть, полечиться.
Елена Ивановна. Ах, Ипполит Васильевич, лечение лечением – но ведь так часто душа болит! Сколько пережила я, сколько ран на душе! Что ж скрывать? Я чувствую – вы меня сейчас понимаете, врагами мы никогда не были…
Вожжин. Какими же врагами, Боже сохрани…
Елена Ивановна. Да, да, и сейчас я чувствую, что меня слушает понимающий друг. Это так отрадно, так редко мне случается испытывать эту отраду, ведь, я, в сущности, одинока… В смысле необходимости дружеского участия. Фина – ребенок. Говоришь ей – но разве она поймет глубину переживаний? О, я не жаловаться хочу, я не люблю жалоб – да и кто виноват, виноватых нет, каждый должен мужественно нести свою судьбу. Оттого уж не жалуюсь, что я ни в чем, ни в чем не раскаиваюсь. Как прямо я вам сказала восемь лет тому назад, так и теперь говорю; да, я полюбила Семена Спиридоновича истинной, большой любовью, той, которая не останавливается ни перед чем, которая сама в себе носит оправдание…
Вожжин. Да, но если объект любви… То есть я хочу сказать – если с течением времени…
Елена Ивановна. При чем тут время? Разве есть время для любви? Любовь есть любовь. Она вечна и сама себя оправдывает. Время! Да больше: если б я, скажем, в минуты падения даже перестала ее, любовь, чувствовать, видеть в себе – все равно, я верила бы: в самых потаенных глубинах моей души она жива! Эта вера только и поддерживает меня, Ипполит Васильевич. Она только и дает мне силы переносить кое-как мою тяжкую, действительно тяжкую жизнь.
Вожжин. Но, однако, если даже любовь перестает как бы ощущаться…
Елена Ивановна (не слушая). Тяжела моя жизнь, Ипполит, тяжела и в мелочах, в повседневности… Я – вы меня знаете! я съеживаюсь от всего, малейшая пылинка меня уже царапает, – а тут приходится глотать кучи пыли, задыхаться, терпеть и, – если я кричу, то когда уже физически совсем истерзана, когда боль физическая…
Вожжин. Да зачем же, Господи, мучить так себя? Ведь и другие около вас должны мучиться?
Елена Ивановна (не слушая). Больше скажу. Если судьба окончательным, бесповоротным образом разлучит нас, если я буду знать, что никогда уже не должна видеть того, кого полюбила – все равно! я буду верить, что любовь живет в моей душе!
Вожжин. Господи, Елена Ивановна… Лена… Бедный друг мой… Кто же станет отнимать вашу веру, если она вас поддерживает. Успокойтесь, ради Бога. Я не о том, я вообще о жизни. В жизни вы сами… то есть я хочу сказать, что вы создаете себе много внешних мучений. Для чего? Если любовь не зависит?.. То как же не подумать о спокойствии, о своем здоровье?..
Елена Ивановна. Я должна нести свой крест до конца. (Заплакав, другим голосом.) У Семена Спиридоныча… такой тяжелый характер! Такой тяжелый! Просто иногда не знаю, что и делать. День за днем, день за днем, истории, истории! Он меня оскорбляет… Поневоле голову теряешь. Но не могу же я… не могу же… раз я его полюбила…
Вожжин (взяв ее за руку). Успокойтесь… Милый друг, успокойтесь, молю вас. Мы подумаем… Верьте, я от всего сердца… Главное, успокойтесь.
Елена Ивановна. Спасибо, спасибо. Я спокойна. Высказалась, стало легче. Не жалейте меня, у меня есть сокровище – моя любовь. Жалости не надо. Участие мне дорого.
Вожжин. Если б я вам мог помочь…
Елена Ивановна (улыбаясь). Вы уже помогли тогда, давно, когда сразу поверили в мою любовь, так скоро и хорошо дали мне свободу. А теперь… такова моя судьба, кто может помочь?
Вожжин (встал и прошелся по комнате). Да, судьба… У всякого своя судьба… Конечно… Я так рад, Елена Ивановна, что увидел вас, что вы признали во мне друга, отнеслиь с доверием, открыто… Ей-Богу, рад. Теперь мне легче с вами и то обсудить, с чем к вам ехал…
Елена Ивановна. Что же это? Насчет чего? Я вам ясна, Ипполит Васильевич; я моей души от вас не скрываю. Все могу сказать вам.
Вожжин. Нет, что ж, это конечно… Нет, я насчет Финочки хотел поговорить.
Елена Ивановна (с удивлением). Насчет Фины? Что же насчет нее?
Вожжин. Да вот… Я слышал, гимназию она оставила…
Елена Ивановна. Ах, это пустая история какая-то вышла. Фина же и была, кажется, виновата, – толком и не добилась я от нее ничего, – но упрямая: настояла, чтобы я ее взяла домой. Теперь у нее два учителя, прямо к выпускному готовят.
Вожжин. С учителями она плохо учится…
Елена Ивановна. Да, ужасно упрямая. Положим, возраст такой, характер ломается. Не следует обращать внимания.
Вожжин (горячо). Нет, следует! Нет, по-моему, на многое следует обращать внимание! (Тише.) Словом, я хочу сказать, жаль все-таки, девочка такая умненькая, без систематических занятий…
Елена Ивановна. Да… Ну что ж. Будет старше, будет и сама серьезнее относиться. Я же тут все больна…
Вожжин. Конечно, конечно. В том-то и дело. Отлично понимаю. Вам следует чаще путешествовать, лечиться. Вот в Крым, например.
Елена Ивановна. В Крым я думала как-нибудь. Если сложатся обстоятельства, конечно.
Вожжин. Вот-вот. (Встает, ходит по комнате.) А Финочку я думаю к себе взять.
Елена Ивановна. Кого?
Вожжин. Да Финочку. Дело совершенно ясное…
Елена Ивановна. Куда взять Фину?
Вожжин (продолжая ходить, нетерпеливо). Ах, Боже мой, к себе, чтобы она жила у меня. Надо же ей… Отдам в хорошую частную гимназию, будут подруги, среда, занятия… Потом на курсы… Надо же ей, в самом деле… Взрослая, шестнадцать лет. Пойдет на курсы.
Елена Ивановна (машинально). На курсы… (Следит за ним глазами.) На курсы…
Вожжин. Вы будете путешествовать, приезжать… Вы сами понимаете, Елена Ивановна, мы не имеем права, молодое существо начинает жить, надо создать благоприятную обстановку, дать все возможности. У меня она именно попадает в такую обстановку, жизнь будет правильная, тихая, рабочая. Да не только мы с вами – и сама Фина понимает, что те условия, в которых она до сих пор находилась… находится… что они не соответствуют… Ненормальны… Фина сама…
Елена Ивановна. Что? Что? Фина сама? Что?
Вожжин. Да где она? Ведь ясное же дело. Такое простое, естественное дело. Фина! (Кричит.) Фина! Поди сюда!
Из спальни быстро выходит Фина. Вожжин – посреди комнаты, увлеченный своими словами, торопливый, Елена Ивановна в непроходящем оцепенении, сидит недвижно.
Вожжин. Финочка, вот я говорю маме… Что так дольше нельзя. Ты будешь в здешнюю гимназию ходить… Потом на курсы. Помнишь, ведь ты сама?.. И уж больше мы не расстанемся.
Финочка (просияв). Ах, папочка! Так правда? Неужели правда? Ах, папочка!
Делает движение к нему; в эту минуту Елена Ивановна пронзительно и коротко вскрикивает, Фина кидается к ней, но останавливается.
Елена Ивановна. Ты сама? Сама? К нему жить? А я? меня одну? Мать, как собаку?., как больную собаку?., на курсы… нормально… а меня бросила… меня не надо… как собаку.