Мои персонажи

Глава предпоследняя. Не встреча

Алекс поднял голову, вглядываясь в ясное апрельское небо. Шляпа тут же слетела и ползком стала продвигаться к краю пристани. Ее владелец не заметил утраты, а та, влекомая ветром, продолжала движение, пока не ударилась о нос грубого ботинка. Лола усмехнулась, нагнулась за шляпой, отряхнула и прижала к груди. После рассеянно посмотрела на воду и принялась насвистывать старую джазовую мелодию, не весть, откуда всплывшую в памяти. Алекс заметил девушку и улыбнулся. Мотив был ужасно знакомый. Запрещенный.

Как писатель старой школы, Алекс вполне справлялся с несложной задачей воссоздания окружающей местности при помощи слов: «Я поднял голову, вглядываясь ясное апрельское небо. Город будто торопился на свидание. Обычно, угрюмый по весне, сегодня он будто бы сговорился провести часок-другой с Рекой. Та, правда, забыла об уговоре со слишком скучным, как ей думалось, ухажером и утопала где-то в объятиях Ветра. Но Город пока не знал об этой ее ветреной стороне характера и летел, хлопая полами распахнутого пальто, прижимая к груди одинокую розу. Ему так хотелось дышать полной грудью, жить, просто жить.

И любить. Впрочем, не выйдет ничего, не придет она. Да и откуда ей знать, куда приходить? И к кому? А я? Как я пойму, что это она? До чего же все сложно. Ну что ж, не встреча, так не встреча. Все правильно. Не нужно ни на что надеяться. – Алекс вздохнул и провел рукой по коротким волосам, машинально потирая шрам чуть выше виска. Похоже, новая привычка.

– И куда подевалась шляпа? А что, если догнать ту незнакомку?

Глава 1. Альберт на арене

Странноватый тип вроде Альберта вызывает беспокойство, поскольку, не обремененный большим количеством социальных связей, начинает предаваться вредным размышлениям. Разумеется, о своем одиночестве, а главное о том, во что его облечь. Отсюда меланхоличный вид, плохая производительность и вещи куда более опасные. К примеру, всякая там поэзия или пение, а там и до любви не далеко. Но до любви было, как от почитаемого Алексом моста искусств до квартала безумцев1 пешком в ненастный день, поэтому они с Лолой отправились в цирк. Такой вид развлечения считался приемлемым для молодых людей, хотя и достаточно легкомысленным. Впрочем, не на драму же им было идти? Ведь драмы абсолютно не полезны для здоровья, от них одна сырость и плохое настроение. Подобное неприемлемое времяпрепровождение вполне могло обернуться неприятностями, по крайней мере для Лолы.

Цирк в Социуме считался местом значимым. Огромная арена, окруженная бесконечными трибунами, устремленными ввысь. В выходной день они были, как правило, заполнены. Билеты продавали всюду. Социум поощрял цирк. Искренний смех – лучшее средство забвения. Каждый двадцатидневный отрезок знаменовали премьерные программы. Артисты пользовались привилегиями в отличие от собратьев по театру. Те попросту оказались в изоляции из-за декрета Департамента Ограничения людей от вредных ценностей. Посещать драматические спектакли не запрещалось, но каждый зритель знал, на что идет. И в случае обнаружения, а сделать это благодаря обилию камер наблюдения было проще простого, приходилось нести ответственность перед Социумом. В чем она заключалась практически никто не знал. Пойманные ДОЛОВЦами, как правило, лишались работы и прежнего круга общения. Цирк с этой точки зрения был местом абсолютно безопасным и безвредным.

Лола и Алекс пробирались к своим местам, когда луч прожектора выхватил кудрявую голову, мешавшую детям, сидящим позади. Блуждавшая по лицу улыбка, клетчатая рубашка, застегнутая под самое горло. На все это можно было бы и не обратить внимание, если не знать, что этот человек пришел один.

Алекс случайно проследил взглядом за лучом и замер. Такое случалось и раньше, но не при взгляде на обычных людей. Раньше это происходило, стоило Алексу задумчиво поглядеть в сторону причала. А недавно оно настигло его прямо возле входа в Департамент Истории Социума, где работала Лола. Обрывки воспоминаний, будто вспышки врезались в голову, от чего та начинала невыносимо болеть. Так было и теперь. Он рассматривал лицо кудрявого парня, сидящего неподалеку и тихо стонал, сжимая виски.

– Алекс, Алекс, что с тобой? – Лола сжала его ладонь. – Что, опять?

– Да, выдохнул Алекс. Воспоминания. Они возвращаются.

– Но… Что?

– Он. Вон тот кудрявый. Я его, кажется, знаю.

– Тише, тише… Хочешь уйдем?

– Нет, мы не можем. И еще…

В этот момент лучи прожекторов метнулись к арене, освещая высокую фигуру, закутанную в темный плащ. Алекс побледнел, Лола гладила его руку.

– Ба, он вроде бы приходит в себя.

– Отойди, отойди, Альберт, ему нужно больше воздуха. Развяжи его галстук. – Кудрявый черноволосый подросток потянулся к узлу, затянутому на шее бледного юноши. Тот неожиданно вздрогнул и шумно выдохнул, открывая глаза.

– Привет, я Ал. – Альберт с любопытством разглядывал герб на форменном пиджаке гостя. Ты меня помнишь? Мы раньше встречались. Ты же ученик того профессора, который влюблен в бабушку. И имя у тебя красивое, да Ба? – Альберт, пожалуйста, дай ему прийти в себя. – Старая Анна склонилась над юношей.

– Милый, ну как ты? Ты… Что-нибудь помнишь? – В ответ тот лишь застонал и закрыл глаза.

Алекс зажмурился, сделал вдох, другой. Он понял, кто перед ним. Внук его спасительницы. Он так и не смог вспомнить, что тогда случилось, кем был профессор… Когда под окнами блока показались ограничители, он не захотел подвергать опасности добрых людей, наскоро поблагодарил и ушел через черный вход. Больше он не старался их отыскать. Его потерянная личность и новый образ жизни никому бы не принесли ничего кроме неприятностей, даже Лоле, даже ей. А вот теперь этот парень из прошлого сидит и улыбается, словно ребенок, будто не было всех этих лет скитаний и возвращения в Город.

Тем временем фигура на арене, закутанная в черное, изящно поклонилась.

– Жители Социума, я приветствую Вас в Главном городском цирке. Сегодня Вас ждет совершенно незабываемое сказочное представление. – Алексу казалось, что в этот момент конферансье обращается именно к нему, и это притом, что лицо человека, а может и не человека было скрыто под капюшоном.

– Вы узрите силу стихий. Ветра! – Грянул голос, и тут же повинуясь ему сильные порывы пронеслись по рядам, вызывая восхищенные вздохи зрителей. – Мрака! – Свет погас. – Зал одновременно охнул. – И Снега! – плечи фигуры в черном, выхваченной прожектором, покрылись белыми хлопьями.

– Наслаждайтесь. – Фигура раскланялась и растворилась. Несколько секунд стояла оглушительная тишина. После чего зал принялся неистово аплодировать.

– Этого не было в сценарии. – Проворчал за сценой заслуженный факир Феодор Гурт. – Понаберут по объявлению. Как тут работать? С дороги. – Факир отпихнул перегородившего путь клоуна и отправился к кулисам, на ходу натягивая самую обворожительную улыбку.

– Жители Социума! Приветствуйте заслуженного факира Феодора Гурта! – Зал ревел.

– Вот это я понимаю. – Протянул факир. Алекс отвлекся на свои мысли и пропустил большую часть фокусов заслуженного факира. Когда он вновь вернулся к представлению, Феодор Гурт все также обворожительно улыбаясь манил кого-то рукой с первых рядов. На арену неуклюже протискивался кудрявый парень в клетчатой рубашке.

Глава 2. Два Альберта

Альберт вырос в небольшом блоке и не привык к вниманию, но все знали, что он странный малый – тихоня и мечтатель, да к тому же маменькин сынок, сторонящийся всех кроме собственной бабки. Об остальном могла рассказать только альбертова медицинская карта. И доктор, утешавший молодую плачущую мать. Одна лишь старая Анна не принимала никаких диагнозов, и это работало.

– Берт, оторвись от экрана, ты смотришь запись циркового шоу уже второй раз за день. Лучше потренируйся в сборке мебели. В самом деле, тебе уже пятнадцать. А мы с Марией не вечны. Когда-нибудь тебе придется найти кого-то. Кого-нибудь, понимаешь?

– Кого-нибудь когда-нибудь! Ба, в твоих словах уже целых два «нибудь», а можно я оставлю только «будь», а «ни» выброшу? И… «будь..ем» жить вместе еще сто лет.

– Ах, милый, так не «будь…ет». Точнее, так не бывает! И не смей отвлекать меня от серьезного разговора своими играми!

– Но, Ба, сборка мебели – ужасно скучное занятие. Две доски, доска, доска, не кровать, а так… тоска.

– Альберт! – Анна рассмеялась. У ее внука какое-то особенное восприятие слова. Буквы представлялись ему увлекательными игрушками, из которых можно смастерить все, что угодно. Это и пугало, и восхищало. Он почти все время один. Анну страшила мысль, что Альберта – нежного, чувствительного мальчика, совсем не впитавшего в себя жестокость, а ведь они с Марией старались, не проявляя должного усердия, но старались, ждет судьба изгоя. До чего же сложно воспитывать мужчину без мужчины! Да, он недостаточно, ладно, себе можно не врать, он совершенно не жесток и не может постоять за себя. А преданные ему женщины не всегда будут рядом. В тайне Анна надеялась, что мальчик несмотря на все его странности, встретит хорошую девушку и полюбит ее. Разумеется, она и под пытками никому не рассказала бы об этом своем неуместном желании, поскольку официально было доказано, что никакой любви нет. А уж для таких, как Альберт и подавно. Оставалось только вздыхать и украдкой разглядывать замасленную выцветшую картонку, на которой с трудом можно было разглядеть улыбку кудрявого черноволосого военного в красивой форме с небесно-голубыми прямоугольничками. Его улыбку.

– Ба, а когда мама придет, мы посмотрим какой-нибудь старый фильм? – Анна нахмурилась, пряча мечтательное выражение лица. Еще пять секунд назад ее можно было принять за двадцатилетнюю девушку. И так оно и было. Если смотреть при правильном свете и под неправильным углом зрения, позволяющим воображению хотя бы на короткий срок властвовать над роговицей.

– Сначала покажи мне, что вы вчера собирали в лектории. Тебе ведь задали домашнее задание, не так ли?

– Не! Так! Задали ли… Хм, надо вспомнить…

– Альберт, прекрати дурачиться!

Как ни пыталась Анна выбросить из головы тревожные мысли относительно будущего внука, страх, видимо, засел настолько глубоко, что постоянно напоминал о себе, то резким уколом в грудь, то онемевшей ладонью. Опасениями она изредка делилась с Марией, но та слишком уставала, обеспечивая семью. Одиночество, разумеется, перекрывало ей путь наверх. Ни приличной должности, ни переезда в блок попросторней ждать не приходилось. Мария старалась. Видит ее вечная небесная тезка, она старалась. Ей даже иногда удавалось сделать так, чтобы какой-нибудь мужчина из цеха или соседнего блока пригласил ее пообедать вместе. Она надеялась когда-нибудь избавиться от репутации одиночки, что черным пятном расползлась по ее жизни. Но противоположный пол соглашался помочь не всегда. Зачем она им? А ее больной сын? Некоторые нравы не меняются. И никаких «когда» или «нибудь». Мария вздохнула, погружаясь в горько-сладкие воспоминания.

– Не будь такой недотрогой. Ну же, Мари, в этом нет ничего дурного. Ты так красива…

– Ал, убери руки. Не надо, прошу тебя. Ты же не любишь меня, так нельзя.

– Глупышка! Я, может, и не люблю тебя, но лишь потому, что не верю в сказочки, которые рассказывает твоя мать. Нет никакой любви, понимаешь? Нет! Ну, давай, всего один поцелуй, а потом ты привыкнешь.

– Я сказала тебе, я не хочу так! Не хочу. И не смей ничего говорить про мою мать. И любовь не выдумка! И я… я не собираюсь привыкать к тебе!

– Да ты уже… почти привыкла. Неужели тебе не нравится, когда я делаю так? Вижу, нравится. А так? И эти твои волосы. Мои маленькие пружинки…

Мария вспыхнула. Прошло пятнадцать лет, а она никак не могла забыть ту единственную ночь, когда позволила. Позволила ему, нет, позволила себе поверить, что поступает правильно, так, как велит сердце. Бедная Мария тогда не знала, что не у всех людей есть сердце. У Альберта Старшего не было ничего кроме бесконечно холодных синих глаз. Именно они и заставили ее застыть у входа в обучающий лекторий, когда, случайно обернувшись, она поймала его взгляд. Она всегда любила этот цвет. Грозового неба в августе. Она видела его над головой отца на старой фотокарточке, и после за окном, когда кричала и кричала, задыхаясь от боли. А потом кричал он. Громко, испуганно, обвиняющее. Он оглашал воплем зной Ильина дня. Будто вопрошал «Как ты могла?». Голый, сморщенный человечек. Наверное, тот, другой был прав. Нет никакой любви. Только привычка страдать.

– А–а–а! Моя рука!!! Не надо, прошу Вас! Я, я cделаю все, что угодно! Пожалуйста! Я никогда не буду мешать детям! Я никогда не буду играть в слова!

Зал умирал от хохота. В центре красного бархатного круга стоял зеленый футляр. Из отверстий, проделанных в нем, торчала кучерявая голова и клетчатая рука. Феодор Гурт, маг, иллюзионист в третьем поколении, отродясь не видел такого придурка. Этот малый орал так, точно и в самом деле поверил, что достопочтимый Гурт оттяпает ему руку своей волшебной пилой. Опытный циркач тянул время, позволяя зевакам распространить момент его славы во всеобщей сети. Щелкали кнопочки портативных устройств. Публика стонала. Доброволец, казалось, вот-вот потеряет сознание.

– Мамочка…

Альберт не был умственно отсталым, как это казалось соседям

Анны и Марии, просто его восприятие мира отличалось от принятого в Социуме. Он был другим. Странным, пугливым, беспокойным, стеснительным, необучаемым, что сначала стало поводом для насмешек сверстников-подростков, а потом и вызывающе прекрасных работниц единственной в округе профессионально воссозданной на старофранцузский манер кофейни, куда Альберт дважды в неделю ходил любоваться на изящные пирожные и прелести владелицы заведения Мадлены.

– Что за напасть, юноша, ужасно неловок. Мои нежнейшие меренги еще не знали столь варварского обращения. Mon Dieu2, он опять запихнул в рот целых три! Еще и улыбается.

– Il est con, n`est–ce pas, Mady?3

Вторая нимфа из города гюставовой башни, спрятала ухмылку в изящной ладошке и, провальсировав несколько метров к застывшему с крошками на лице Альберту, пропела:

– Est que monsieur veut quelque chose encore? Peut etre madeleine…?4

– Ta gueule, Catherine! Il est tros innocent pour tes blagues salaces!5

Альберт не понял ни слова и робко улыбнулся дамам. Еще одним смущающим компонентом в жизни двадцати восьмилетнего мебельщика–заочника были обязательные еженедельные свидания. Этот проект родился сразу же после Великой романтической депрессии. Любовь официально отменили, ничего не придумав взамен. Ошибка стоила тысяч не рожденных детей. В это печальное для статистов время число создаваемых пар стремительно падало. Уже и не вспомнить в чью светлую административную голову пришла столь восхитительная идея, но, как только, стало понятно, что Социум начинает таять, появилась необходимость в искусственном создании des couples6. В основе счастливого союза лежал математический расчет. Идеальная пара формировалась заочно на основе вычислений, который в три смены с помощью хитроумных приборов проделывали сотрудники подразделения по подбору пар или просто ППП. Программа мимоходом искоренила поэзию, вредную с точки зрения многочисленных упоминаний о любви и запретила драму, так как уж слишком часто причиной последней становились опять-таки, любовные терзания. Жителям Социума, начиная с двадцати одного года, надлежало посещать обязательные еженедельные свидания – Первую ступень программы переформатирования чувств. В адрес каждого, кто еще не составил пару, пусть и формальную, не все жители желали подыгрывать Социуму, по воскресениям направлялось уведомление. В этом официальном документе значились имя, возраст, краткая биографическая справка потенциального избранника, предварительный биологический анализ, указывающий возможное количество и пол будущих детей, а также их потенциал и склонности к профессии. Социум не жалел средств на исследования с целью скорейшего воспроизводства населения. Подходящего населения. Можно было заранее посчитать, сколько родится военных, а сколько разносчиков или продавцов или счетоводов. Недавно перед Департаментом Воспроизводства поставили задачу сократить количество обязательных рандеву хотя бы до трех. Купидоны, вооруженные психологической наукой и генетикой, проявляли недюжинную скрупулезность при подборе кандидатов. За выполнение плана полагалась квартальная премия.

Андреасу Валису не везло второй год. От предшественника, ушедшего на пенсию, к нему в папку перекочевал Альберт. Опытному статисту достаточно было пролистать досье, чтобы понять – случай безнадежный. Семь лет! Семь лет они не могут найти ему пару. Да за эти годы технология подбора двигалась семимильными шагами, но, видимо, они где-то просчитались. Благодаря хитроумной Анне то, что было написано в медицинской карте ее внука, в досье Департамента Воспроизводства не попало. Андреас Валис вздохнул и приготовил очередной конверт, который должен был попасть в руки Альберту.

Глава 3. Гений

В половине третьего Альберт выскочил из среднеобразовательного лектория имени Леопольда Давинчерского, купил мороженое и, надеясь не испачкаться, уплетая на ходу шоколадный рожок с карамелью, помчался в блок. Нужно было поговорить с Ба, следуя их давней, а точнее, семилетней традиции.

– Бог мой, Ал, ты снова измазался, как десятилетний gamin7!

Анна поднялась на носочки и притянула к себе внука, вытирая узловатыми пальцами, присохший к альбертовой щеке, crème au chocolate8.

– Кто? Прости, Ба! Я что-то сегодня сам не свой. Какое-то странное ощущение в груди. И воздуха не хватает.

– Ты не заболел? Дай лоб потрогаю!

– Ба, ну прекрати! Вдруг кто увидит, про нас и так болтают всякое! Одни твои французские словечки соседи считают признаком того, что Вы, достопочтимая Анна де… Шоколя-Николя приехали с того самого поля, на котором стоит Гюставова башня!

Альберт закружил старую Анну по комнатке. Та рассмеялась, а пробравшийся в окошко солнечный луч, высветил среди морщинок теплый точно горячий шоколад взгляд карих глаз, много лет назад завороживший одного мужественного авиатора, которому суждено было потеряться в облаках в грозу.

– Ба, скажи, а ты сильно любила деда?

– Альберт, лучше будет, если мы не станем это обсуждать. Мне, сумасшедшей старухе, можно еще говорить о любви, да и то, шепотом, а тебе не стоит. – Анна строго посмотрела на внука, но растроганная выражением его лица, все же сдалась.

– Ну хорошо, в последний раз! И ты больше никогда не спросишь? – Ал закивал. – Когда я ловила на себе его взгляд, мне казалось, что кровь в моих венах, – Анна протянула внуку морщинистые руки, тот их с нежностью сжал, – превращается в тягучую карамель. Представляешь! Я в его присутствии с трудом могла слово произнести. Точно ком застревал в горле. Всегда удивлялась, что он мог найти в такой косноязычной стыдливой деве.

– Ба! Но ты красивая! И язык у тебя нормальный. – Анна рассмеялась.

– Я была красивой, сынок, наверное… И, знаешь, казалось, что время застывало, превращаясь в золотистый мед. А ведь мы лишь смотрели друг на друга…

– А потом? Вы что, только и делали, что играли в гляделки?

– Так! Все, мой любопытный внук! Мы с тобой совсем заболтались, а ведь нам еще нужно подготовиться к твоему еженедельному свиданию! Думаешь, я забыла? И, кстати, может, стоит выучить пару французских дежурных фраз? Думаешь, я не знаю о твоей привязанности к сладостям Мадлены? – Анна снова рассмеялась, Альберт густо покраснел.

– Ба все понимает! Давай, конверт, кого тебе подобрали на этот раз? Вот что, я еще никогда не приму в этой программе переформатирования помимо отрицания любви, так это нежелание учить вас иностранным языкам. Ты только послушай… «Et s`il revenait un jour, que faut-il lui dire?9»

Во дворе истошно завыла сирена. Ал и Анна переглянулись. Такой прыти от Департамента Ограничения Людей от Вредных Искусств они не ожидали. В этот момент в двери блока вошла Мария, нагруженная пакетами с едой.

– Что здесь происходит? – сердито вскричала она. – Мама! Ты опять за свое, да? Мало нам проблем? Так еще и отряд ДОЛОВцов будет здесь с минуты на минуту.

– Мария, мы всего лишь разговаривали… И… Сработали антипоэтические датчики.

– Разговаривали? Знаю я, о ЧЕМ вы разговаривали? Из него никогда не выйдет ничего путного! А все твои штучки! Быстро в комнату! И сидите тихо. Я скажу, что только что пришла и ничего не понимаю! Какой-то сбой! – Мария укоризненно посмотрела на мать.

– Ты ведь не про деда ему рассказывала? – Но тут же осеклась.

– Это был Метерлинк, сынок. – Прошептала Анна.

– Ба, у тебя был роман с Метерлинком??

– Метерлинк… Ба… Мама… Лиз…

– Каких еще баб ты вспомнишь? – Достопочтенный Феодор Гурт уже трижды пожалел, что вызвал этого тупицу на арену. Парень отключился на самом интересном месте.

– Метерлинк – не баба… – простонал Альберт.

– А кто? Твой дружок? – захихикал Гурт.

– Он поэт…

– О, как? А ну, заткнись немедленно! Здесь почти пять тысяч детей, не меньше! Хочешь, чтобы Достопочтенный Гурт остался без работы?

– Достопочтенный Гурт, отпустите меня… – бормотал бледный Альберт.

– Обязательно! Но я вижу, ты парень смелый, запрещенные вещички любишь! А что ты скажешь, если я оттяпаю тебе руку? – Альберт едва снова не лишился чувств, как откуда-то сбоку к арене метнулась девушка. Все взгляды тут же перекинулись на нее. Клекот портативных камер усилился.

– Отпустите его! Я требую! Светловолосое создание небольшого роста кинулось к Достопочтенному Гурту и повисло на руке, сжимавшей пилу.

– Лиз… – Выдохнул Альберт.

– А вот это уже интересно – подался вперед Алекс. – Елизавета.

Глава 4. Красавица и чудак

– Ба, представляешь! Я слышал музыку! Вот здесь! – Альберт гордо похлопал себя по грудной клетке.

– И какая это была музыка, сынок?

– Мне кажется, это был Гений.

– Врешь!

– Никогда! Точно Гений. Сначала скрипки: смычок резал, резал мне сердце. И в животе потом нежно так отвечала флейта. А в ушах все стучало, как будто барабаны и альт так, знаешь, протяяяжно… Внутри твоего внука громыхал целый оркестр, воображаешь?

– Глупый! Это кровь шумела у тебя в ушах. И ты, разумеется, даже не слышал, что говорила девушка.

– Ага, почти ничего. Но она прекрасна. Она, как музыка Гения. Она улыбалась. Мне. Представляешь?

– Шшш… хватит о музыке. Так что, неужели ты ничего не запомнил?

Пожилая женщина с мечтательной улыбкой и кучерявый парень с выражением лица таким, будто час назад повстречал на бульваре внезапно воскресшего или никогда не умиравшего Моцарта, сидели на кривоватой кровати и хихикали, точно новоиспеченные друзья после первого совместно пережитого приключения.

Лиз вошла в кафе неподалеку от причала, чьими клиентами были сплошь обладатели повесток департамента Воспроизводства.

Легкость, с которой она ступала, могла спорить с общей непринужденностью атмосферы, искусственно созданной для будущих couples 10. Беда в том, что Лиз была очень скромной. Казалось бы, что дурного? Однако Департаменту слишком ярко выраженные характеристики мешали. Машина по подбору пар с завидной регулярностью выходила из строя, лишая освещения целую секцию, а несчастный Андреас Валис, озадаченный поиском очередной партнерши для «этого несносного кучерявого кретина», только вздыхал, решительно не понимая…

– А с этой то, что не так? Л. вполне приемлемая кандидатура для привыкания. Привлекательность – выше среднего, ничего такая штучка. Валис вертел в руках очередные уведомления для своих самых сложных клиентов, но тут взгляд его метнулся к часам.

– Ох, двухминутная переработка! Нет, так дело не пойдет, они меня сведут в могилу раньше времени. – Наемный купидон в сердцах швырнул конверты на стол, сдернул рабочую мантию розоватого оттенка, отличавшего всех сотрудников ППП и вышел вон из кабинета. Утром курьер, не найдя повесток в привычном отсеке, собрался было искать Валиса, как вдруг заметил пакеты с гербом Департамента разбросанные по поверхности бюро.

– Ай, ладно, и без тебя разберусь. Не дурак же! – Подумал совсем недавно поступивший на службу молодой посыльный. То ли парень переоценил свои таланты, то ли старая Анна молилась слишком усердно в тайне ото всех, даже от дочери, но, когда светловолосая девушка впорхнула в кафе, Альберт, несколько секунд назад оторвавшийся от ее фотографического изображения, больше не смог отвести глаз. Гений усмехнулся, разложил ноты и заиграл увертюру.

– Тебе, тебя, у тебя… Ты… Ой, простите, я хотел сказать, Вы… Елизавета?