Вера… Ника… Вероника

– Вероника Андреевна, – подошел к ней улыбающийся водитель микроавтобуса, который возил их от райцентра до райцентра, – класс! Публика в восторге, сам видел. Здорово у вас получилось, когда вы вот так рукой сделали, – парень попытался изобразить движение в танце. – А потом волосы как…Ну, загляденье!

– Спасибо, Паша, – пожала протянутую руку Вероника. – Ты не поможешь донести мои вещи?

– Какой вопрос, – с готовностью ответил водитель, подхватывая тяжелую сумку артистки, и вдруг спросил. – А они у вас настоящие?

– Кто? – не поняла Вероника.

– Ну, волосы, конечно, – засмущался водитель.

Изверова захохотала:

– Можешь подергать. Вот умора!

– Вы чего? – подошел Семен Хмелев. – Грузиться пора.

– Да вот Паша сомневается, – смеялась Вероника, – настоящие ли у меня волосы.

– Ну и что тут смешного? – Семен был серьезен. – Я раньше тоже не верил, пока мне Валентина-костюмерша не сказала. Сейчас, Вероника Андреевна, такие волосы редкость, а умельцев разных полно, вот и сомневается народ.

Она продолжала с улыбкой смотреть на собеседников и понимала, что в чем-то они правы. Так много стало в жизни фальши, подделки заполонили не только магазины и рынки, но и кино, театры, галереи, концертные залы. Фальшь проникла в отношения людей, даже самых близких. Жизнь сверху донизу пропиталась враньем, нечестностью, обманом.

Сидя в комфортабельном микроавтобусе, кстати, приобретенном для театра по настоятельной просьбе Вероники Константином Кирпичовым в плане спонсорской помощи, она пыталась разгадать, почему вдруг прошла её боязнь сцены. Если бы она как-то боролась с этим, консультировалась с психологом, работала до изнеможения, то было бы понятно. Но ведь ничего этого не было.

Возможно, думала Вероника, это связано с тем, что она перестала мечтать играть. Она просто стала играть, притворяясь, что она и есть та самая Ася, которая сегодня так лихо выплясывала перед военнослужащими. Ей стало безразлично, что о ней подумают как об актрисе, и поэтому легко отказалась быть ею.

Веронику влекло другое: возможность видеть, как другие, следуя её замыслу, создают на сцене жизненные ситуации. Захотелось перейти в разряд «кукловодов», в хорошем смысле слова, разумеется. Она никогда не считала, что артисты как марионетки двигаются по воле ниточек, что держит в руках этакий папа Карло. Артисты – кудесники, оживляющие картины великих мастеров. Но чтобы оживление было полным, жизнеспособным, достоверным во всякой детали, требуется мастерство главного фокусника, который придумал, отладил и поддерживает в рабочем состоянии каждую пружину в сложном механизме анимации.

Взять хотя бы Бориса Львовича. Вероника старательно училась у него читать сценарии. От него она узнала, что злость на сцене недалекий режиссер покажет как удар кулака по столу, а умный этот же кулак засунет в карман, и когда зрители увидят оттопыренный карман героя, сразу поймут, какое чувство его сейчас обуревает. Горе, учил её режиссер, это не вскрики и всхлипы, заламывание рук и потоки слез. Чтобы зрители горевали вместе с артистом, ему можно тихонечко завыть, как брошенному в подворотне щенку.

– Запомни, Верочка, – наставлял её Борис Львович, – когда художник в своей картине хочет изобразить здоровый румянец девицы, он не малюет ей щеки красной краской, а рисует её у розового куста. А мы с тобой видим, как похожи лепестки розы и нежная кожа девушки.

Вероника впитывала каждое слово мэтра, не стеснялась спрашивать, советоваться. Иногда даже плакала на плече режиссера, когда заходила в тупик. Борис Львович всячески поддерживал старательную ученицу и в шутку говорил:

– Уйду на пенсию, тебя оставлю за себя. Но не ранее! А пока учись, да серьезно, верхоглядов у нас и без тебя хватает.

Верочка училась, но если бы её сейчас спросили, готова ли она посвятить этому годы, то она бы призадумалась. В глубине своей души она чувствовала крошечный росток, который обещал новое поприще. Нет, из театра она не намеревалась уходить, но и работа режиссера, хоть и увлекала её сейчас, но не казалась тем единственным, что называется призванием. В ней подспудно зрело желание творить, а не идти вслед за творцом. Её опыт в создании маленьких пьесок оказался удачным, почему бы ни попробовать что-то более серьезное, значительное?

Нет. Рано. Слишком рано. Ей еще нечего сказать. Её жизненный запас так незначителен. Нужно время, нужен духовный и практический опыт. Нужны годы наблюдений, анализа, нужна устойчивая жизненная позиция.

Прошло время, и Вероника засела за свою первую пьесу. Работа шла споро, тем более, что писала она о том, что знала – о современном театре и непростых взаимоотношениях между артистами. Работе посвящались редкие свободные часы, выходные или праздники. Через полгода пьеса была готова, но показывать её кому бы то ни было Изверова не стала. Она без перерыва приступила к следующей, в центре которой актриса старого, времен отмены крепостного права, театра. Главная героиня начинала в крепостном театре, а после получения вольной, объездила всю Европу, покорила многие известные сцены. Вернулась в Россию в расцвете славы, но имела несчастье влюбиться в талантливого актера, младше её годами. Несчастная любовь, крах карьеры, смертельная болезнь – короче, полный набор мелодрамы с трагическим концом.

Работая над пьесой, Вероника не жалела времени на архивы, посещения столичных музеев, квартир-мемориалов. В шкафу у неё скопилась масса книг по истории театра, старые журналы, монографии, биографии и мемуары.

– Что ты там все пишешь? – спрашивал Костя. – Опять халтурка?

– Угу, – отвечала Вероника, не отрываясь от записей или страницы книги.

– Ну-ну, пиши. Только не забудь, в субботу мы к Иннокентию идем.

Иннокентий Карр был давним партнером Кости-кирпича по бизнесу. Его жена Маргарита обожала вечеринки, на которых появлялась в умопомрачительных нарядах, обнажающих её пышное тело. Вечеринки обычно начинались с фуршета, пристойных разговоров и танцев, а заканчивались безобразной пьянкой, дракой и откровенным бл…ом. Костя оттягивался на вечеринках по полной программе, флиртовал с девицами, но увозил жену до того, как вечеринка превращалась в бардак.

Если можно было остаться и не поехать к Каррам, Вероника усаживалась за письменный стол на весь вечер, прихватывая и ночь.

Когда вторая пьеса была закончена, она устроила себе маленький праздник, пригласив в кафе свою приятельницу, профессиональную машинистку, которая печатала её тексты. Когда-то они с Машей Журавлевой учились в параллельных классах. И только Маша знала тайну Вероники.

В кафе они пили сухое вино, объедались салатом из креветок, заказали мясо с грибами и кофе с мороженым. Маша восхищалась талантом Вероники, предрекала ей блестящую карьеру сценариста и благодарила за то, что та дала подработать – Вероника хорошо платила машинистке.

– Я, знаешь, Верочка, слезами обливалась, когда читала последнюю сцену. Мне было так жалко Тирольскую, так жалко. Я свою жизнь вспомнила. Что хорошего было у меня? Вот твоя жизнь сложилась как надо. Кто мог подумать, что рыжий Костя Кирпичов сможет так развернуться. Повезло тебе, Верочка. Казалось бы, живи и радуйся за таким мужем, без забот, без проблем, не утруждай себя работой. А ты нет. Ты не стала бесплатным приложением к Костику, ты идешь своей дорогой. Хотя я слышала, – Маша дотронулась до руки приятельницы, – ты только не обижайся, что артистка из тебя не получилась. А я думала, с такой красотой, как у тебя, любую сцену покорить можно.

Вероника не стала распространяться о странной боязни сцены. Все это в прошлом. А в настоящем и будущем она мыслит себя сценаристом.

– Скоро, – пообещала она Маше, – я тебе опять дам подработать.

– Что ты говоришь? – обрадовано захлопала в ладоши приятельница. – Это значит…

– Это значит, что я приступаю к новой пьесе.

– Молодец, Верочка!

Они чокнулись, выпили еще вина. Мороженое уже подтаяло, но все равно было вкусным.

– А ты кому-нибудь показывала пьесы? – спросила Маша.

– Никому. Никто даже не знает. Только ты.

– А я – могила! – чиркнула себя ладонью по горлу подвыпившая женщина. – Но считаю, что ты не права. Пишешь, пишешь, а дальше никуда. Почему не покажешь хотя бы тому же Борису Львовичу. Он собаку съел в этом деле, может дельный совет дать.

– Ты права, только я боюсь.

– Чего?

– А вдруг плохо, Борис Львович правду не станет скрывать. А у меня руки опустятся, я-то себя знаю.

– Врешь ты все, Верочка, – Маша отставила вазочку с мороженым в сторону. – Ты сильная, хотя по виду и не скажешь. Если и покритикует Борис Львович твои пьесы, то это тебе на пользу пойдет. Но если бы спросили мое мнение, я бы ответила: исправлять нечего. Все просто отлично! Веришь мне?

– Верю, – просто ответила Вероника, – но все равно боюсь. Я про себя решила так: напишу три пьесы и двину в Москву или в Петербург. Может, пристрою в какой-нибудь театр.

– А почему не в наш? Твои же пьески шли с большим успехом.

– Какие же они мои?

– Знаю, знаю, были там авторы. Только сама признайся, что осталось от них после твоей переработки? Ни один из авторов своей пьесы не признает. И не мудрено – ты из дерьма конфетки сделала.

– Ой, Маша, не надо! А то загоржусь!

– И правильно, гордись. Скромность – удел посредственности, а ты у нас – талант!

…Третья пьеса была из жизни «новых русских», их старых жен и молодых любовниц.

– В ней, представляете, – рассказывала Вероника родителям, – была сцена, когда жена застает своего мужа бизнесмена в объятиях секретарши. Сцена классная получилась: с большим юмором, остроумная, динамичная. Если бы я знала тогда, что сама скоро стану участницей подобной сцены! Только в моем случае почему-то мне смешно не было. А вот секретарша вовсю потешалась!

Вероника рассказала родителям о том, как Костя пытался прикрыться куском полиэтилена.

Было уже заполночь. Утром и Альбине Петровне, и Андрею Викторовичу рано вставать на работу, но о сне они не думали. Какой тут сон, когда такое с Верочкой! Измена мужа – это, безусловно, семейная беда, но думалось сейчас не об этом. Надо же, их дочь пишет пьесы. Может, станет известным сценаристом, а там, глядишь, и на телевидение попадет.

– Может, еще чайку, горяченького? – предложила старшая Изверова.

– Давай, мать, – согласился Андрей Викторович.

Пока жена ставила на огонь чайник, он вытащил из шкафчика карамель, плетенку с печеньем, потом из холодильника достал сыр, сгущенку. Андрей Викторович не понимал, как можно пить пустой чай или с ложечкой варенья, как делали его женщины. Он любил основательное чаепитие: крепкая заварка, пара ложек сгущенного молока, печенье с маслом и ломтиком сыра. Вот это чай! А то придумали бултыхать одну воду.

Пока чай разливали по чашкам, и каждый выбирал, с чем он будет чаевничать, о Верочкиных пьесах не было сказано ни слова. А когда выпили по нескольку глоточков, оценили крепость и аромат заварки, то и разговор возобновился.

– Ты что же, – недоверчиво спросил Андрей Викторович, – написала три пьесы?

Вероника кивнула.

– Ну, а дальше? – Альбине Петровне не терпелось узнать о судьбе творений дочери.

– Полгода назад я послала по одной пьесе в разные театры. Ответа долго не было. Я уж совсем отчаялась, – Вероника замолчала, снова переживая то состояние, когда подходила и видела пустой почтовый ящик. – А сегодня я получила ответ сразу из двух театров. Представляете?! Они согласны сотрудничать со мной! Согласны познакомиться с другими моими пьесами!

Лицо Вероники раскраснелось то ли от волнения, то ли от чая с малиной. Глаза её сверкали, улыбка играла на губах. Она выпрямилась на стуле, вскинула голову и…тяжелое полотенце упало на пол. Тяжелые влажные волосы закрыли плечи и грудь. Она подняла их, резким движением скрутила в узел.

– Папка, принеси заколки, они там, на полу в ванной.

Андрей Викторович отставил чашку, поднялся.

– Эх, дочка, дочка! Такое скрыла от родителей, – и пошел из кухни, удрученно качая головой.

– Ну, ты же понимаешь, что я трусила и не хотела раньше времени… – крикнула вслед Вероника.

– Успокойся, Верочка. Отец от обиды так сказал. Не поделилась своими замыслами, ждала, переживала в одиночестве…Или Костя знал?

Вероника отрицательно помотала головой.

– И он не знал. Я сегодня после работы поехала к нему на квартиру, чтобы сообщить, – снова слезы заблестели на глазах. – Вот и сообщила.

– Ах, Костик, Костик, – проговорил Андрей Викторович, протягивая дочери заколки. – Променять такую жену на эту, как её…Викторию, что ли? Видел я её, пришлось.

– Ну и как? – с интересом спросила Альбина Петровна.

– Что как? Что как? Девица, конечно, в соку, а остального не заметно.

– Чего остального? – не унималась жена.

– Ума, души, чего же еще. Красива, ничего не скажешь, но красота до венца, а ум до конца, учат нас предки.

– Все вы, мужики, на молодых падки.

– Есть такой грех, Алечка. Но вот тебя, моя дорогая, я ни на какую принцессу не поменяю, – заключил жену в объятия Андрей Викторович.

– Это почему? – шутливо отбивалась она.

– Потому что ты у меня – королева!

Супруги смеялись тихо, чтобы не потревожить спящую Юльку.

– Нет, Костя не дурак, – снова вернулся к разговору Андрей Викторович. – Таких, как эта Виктория, в жены не берут, и он не станет. Не может же он не замечать, что глаз у Вики жадный, роток лживый, одной ручкой гладить может, а второй нож всадит за милую душу.

– Эх, ты, психолог, – Альбина Петровна провела мужу по короткому ежику волос. – Когда мужики в охоте, они на такие мелочи внимания не обращают. Это уже потом, после свадьбы у них глаза открываются да мозги начинают работать.

Муж и дочь молча согласились. Изверовы пили чай, перебрасывались короткими фразами, но каждый думал о главном: что теперь будет? Простит ли Верочка изменника мужа, что теперь будет с её работой.

– Ты, Верочка, что думаешь делать дальше? – решилась спросить Альбина Петровна.

Вероника медленно помешивала чай. Сомнения одолевали, ведь её первоначальные планы летели в тартарары. Они не предусматривали связи мужа с секретаршей. Кстати, что Вика там сказала о женитьбе? «Мы решили пожениться. Костик давно хотел вам сказать», так, кажется? Мило! Значит, далеко у них все зашло. Значит, развод. А что дальше? Надо думать.

– У меня в мыслях было уйти из театра и заняться вплотную творчеством, то есть писать пьесы, – начала Вероника. – Два дела очень тяжело совмещать. Пока я писала первые пьесы, я не видела ни выходных, ни праздников, сильно уставала. А теперь, когда у меня есть выход на театры, я могла бы полностью отдаться писанию.

– Так в чем же дело? – отец допил чай и шумно выдохнул.

– В мои планы не входил развод, – проговорила тихо Вероника и опустила низко голову, словно она была виновата в том, что муж ей изменил, или в том, что случайно обнаружила любовников. – Если я уйду из театра, мне не на что будет жить, и неизвестно, смогу ли я зарабатывать своими пьесами. Вдруг другие не будут приняты, как эти две? Тем более, что про третьею пьесу мне неведомо. Наверное, её отвергли, но не удосужились мне об этом сообщить.

– Две из трех это неплохой результат, дочка, – было видно, что Андрей Викторович готов поддержать дочь в её новом деле. – А что до денег, там мы с матерью на что? Что ж мы бросим вас с Юлькой в такой момент? Обижаешь!

– Папка, не сердись. Мне тридцать восемь, и сидеть у родителей на шее…

– Не сидеть, а работать! – отец вскочил со своего места и заметался в узком пространстве между столом и окном. – Или ты привыкла к богатству? Наши скромные доходы тебя уже не устроят?

– Отец, отец, угомонись! – Альбина Петровна схватила мужа за руку и потянула на стул. – При чем тут богатство, сам подумай.

– Как при чем? Её муж, – он кивнул в сторону дочери, – не простой инженер, а бизнесмен. Деньгами ворочает. Жену и дочь приучил к хорошей жизни. Что, скажешь, не так? – повернулся он к Веронике. – У тебя туфли – половина зарплаты матери, об остальном и говорить не буду. Юлька в специальной немецкой гимназии учится, тоже прорва денег уходит.

Что верно, то верно. Живя с Костей, Вероника не считала денег. Продукты покупали только на рынке, одежду в основном в столичных дорогих магазинах или привозили из поездок по Европе. Муж не жалел денег на современную бытовую технику, не знала Вероника проблем и с обслуживанием автомобиля.

Но это не значило, что она душу продаст за все эти шмотки, прибамбасы и прочее. Пусть другие ради собственного благополучия терпят роль отставной жены, которая потом зачастую превращается в прислугу у собственного мужа. В конце концов, от такой жены избавляются. Хотите примеров? Сколько угодно!

Недавно она смотрела телевизионное ток-шоу. Одна немолодая уже женщина рассказывала о появлении молоденькой любовницы у мужа. Ведущий спросил её: «Ваш муж – новый русский?», женщина ответила: «Нет, он старый козел». Публика в зале была в восторге. А по виду женщины можно было понять, через что ей пришлось пройти, пока она не оказалась в совершенном одиночестве.

Где гарантия, что Веронику не ждет подобная судьба? Если она сейчас простит мужа, у него может возникнуть мысль, что жена со временем смирится с его любовницей или любовницами. Будет делать вид, что ничего не замечает, ради сытой, обеспеченной жизни пойдет на любые уступки, потеряет самоуважение, приобретет в глазах мужа статус предмета мебели или обслуги.

На такое Вероника пойти не могла. Не девочка, взрослая уже, чтобы не понимать, что, уступив раз, ей придется уступать постоянно. Помнится, одна умудренная жизнью актриса их театра учила её, Веронику, которая только вышла замуж за Костю-кирпича, не позволять мужу поднимать на себя руку.

– Детка, если он сделает это один раз, то потом будет бить тебя постоянно.

– Значит, сразу развестись? – спросила тогда Верочка.

– Сразу и окончательно. Иначе он превратит тебя в боксерскую грушу, и самое страшное, то ты к этому привыкнешь, потеряешь свое достоинство и будешь оправдывать его варварство банальностью: «бьет, значит, любит». Не любит и никогда не будет любить, поверь, детка.

Вероника поверила. Костя же по отношению к ней был всегда не только мужем, но и другом, где-то даже отцом. За все семнадцать лет совместной жизни они ругались, может быть, раз пять-шесть. Но никогда не доходило до рукоприкладства или словесных оскорблений. И вот теперь сразу такое! Чья вина? Его? Её?

Женщина сердцем чувствовала, что Костя не успокоится – не станет Вики, появится другая. Возможно это кризис среднего возраста, возможно, влияние окружения, или как раньше говорили «среды», возможно, она больше не вызывает в нем того чувства, что раньше.

Тогда нечего мудрить, подать на развод и вся недолга. В стране каждый третий, а то и второй, брак заканчивается разводом. Другие женщины не пропадают, и она не пропадет. Тем более с такой поддержкой.

Вероника поглядела на родителей.

– Что скажете, предки? Поддержите меня в моем новом начинании? – она улыбалась. На душе становилось удивительно спокойно, словно все уже было решено, все осталось позади.

Альбина Петровна подошла к дочери, обхватила за плечи.

– Мы за тебя и за Юльку горой, не сомневайся. Делай как тебе лучше, а мы всегда будем на твоей стороне.

– Правильно мать! – поддержал жену Андрей Викторович. – Ты, Верочка, у нас еще молодая, устроишь судьбу. А что? – отец посмотрел на женщин. – Ты, Аля, сама говорила, что в сорок лет жизнь только начинается.

– Это не я, это артистка одна сказала в фильме.

– Пусть артистка, но верно сказала, – не унимался Андрей Викторович. – Только теперь, дочка, смотри внимательно. В тридцать восемь лет ошибки дорого обходятся.

– Папка, о чем ты говоришь? – засмеялась Вероника.

– Я говорю, что в следующий раз замуж с умом выходи, например за такого, как я. Верно, мать?

Альбина Петровна замахала руками на мужа, Вероника от души захохотала, её густым басом поддержал и Андрей Викторович.

– И кто мне скажет, по какому случаю веселье? – раздался заспанный голосок. В дверях стояла Юлька, щурясь на яркий свет. На ней была старенькая пижама в цветочек, рыжие волосы торчали в разные стороны, на правой щеке отпечаток подушки.

– Юлька!!!

Дед сграбастал внучку, усадил себе на колени. Она стала вырываться.

– Ну, дед, хватит, я уже не маленькая. Вы чай, что ли пьете? А я?

– А ты спала, мы не стали тебя будить, – Альбина Петровна взялась за чайник. – Остыл, сейчас согрею, хорошо?

– Не надо, – ответила внучка. – Я вот этот допью, – она протянула руку к чашке Вероники. – Не люблю горячий.

Девочка без стеснения взяла чашку матери, положила туда сгущенки, пошарила в вазочке, отыскивая шоколадную конфету.

– А что, «Чародейки» больше нет?

– Ты у себя спрашиваешь? – ущипнул её Андрей Викторович. – Шоколадные только ты ешь.

Юлька укоризненно посмотрела на деда, развернула карамельку.

– Могли бы побеспокоиться о единственной внучке.

– Ты гляди, мать, как она разговаривает! «Единственная», – передразнил дед. – Сладкое вредно, особенно для таких плюшек, как ты.

Юлька действительно была из тех, кого называют пухленькими. Девочка страдала от этого, постоянно придумывала для себя немыслимые диеты, по утрам занималась бегом. Но надолго её не хватало. Через месяц-другой она забывала о своем желании похудеть, ела все подряд, не отказывала себе в сладком. Сейчас был как раз такой период.

– Эх, Юлька, – не унимался дед, – так и будешь чистить конюшни, вместо того, чтобы скакать на лошади.

– Это почему же?

– Ни одна лошадь тебя не выдержит! – дед захохотал.

Юлька покраснела, сузила глаза.

– А спорим, следующим летом я выступлю на соревнованиях?

– Ты?

– Я!

– Ну, если только тебе першерона дадут, – Андрей Викторович изобразил, как Юлька будет скакать на тяжеловозе.

– Вот тебе! – Юлька звонко шлепнула дела по плечу. – Спорим?

– Давай!

Они взялись за руки.

– Бабуля, разбей! Стой! А на что спорим?

– На что хочешь! – загорелся дед.

– Тогда…тогда, – Юлька закатила глаза к потолку, – кто выигрывает все следующее лето спит на веранде. Идет?

Широкая деревянная кровать на веранде – предмет давнего спора деда и внучки. Андрей Викторович любил спать на веранде, потому что там летом было самое прохладное место, Юльку веранда привлекала возможностью возвращаться домой когда угодно, никого не беспокоя. Узкая дверца с веранды выходила в сад, а так как девочка, как вся молодежь с Еремейки любила прогулки далеко заполночь, а родители этого не одобряли, то веранда была спасением. Многие Юлькины подружки давно приспособились приходить домой вовремя. Они делали вид, что ложатся спать, а сами незаметно выскальзывали из дому через веранду и возвращались, когда вздумается.

– Идет! – согласился дед. – Разбивай!

Альбина Петровна ударила ребром ладони по сомкнутым рукам деда и внучки, а сама подумала, что нужно к следующему лету заколотить намертво дверцу на веранде. Во-первых, Юлька не соблазнится излишней свободой, а во-вторых, меньше риску, что вор проникнет в дом через сад.

– А не пора ли нам спать? – Альбина Петровна начала собирать со стола чайную посуду. Юлька, видя такое дело, шустро цапнула еще одну карамельку из вазочки. Бабашка шутливо шлепнула её по руке.

– Ну, баб, жалко тебе, что ли?

– Не конфет жалко, а тебя, – начала как обычно Альбина Петровна. – От сладкого зубы портятся и лишние килограммы появляются.

– Все против меня, – тяжело вздохнула Юлька и побрела из кухни.

– Юлька, я с тобой, – Вероника Андреевна поднялась со своего места. – Ешь, моя дорогая, что хочешь. Конь не выдержит, так права получишь и на машину сядешь.

Юлька в дверях остановилась, широко улыбнулась.

– Не-а, я лошадей ни на какую машину не променяю. Если бы ты хоть раз со мной пошла, ты бы по-другому заговорила, – девочка мечтательно прикрыла глаза. – Летишь на коне, волосы сзади развеваются, дух захватывает. – Посмотрела на мать. – А в машине духота, бензином пахнет, на дороге всякий козел норовит подрезать…

– Юля, – всплеснула руками бабушка, – что за выражения?

– Это, бабуля, не выражение, а правда жизни! – засмеялась внучка.

– А ремень – это тоже правда жизни?

– Фи, бабуля! А где твой педагогический талант?

Альбина Петровна бросила в Юльку полотенцем. Та на лету подхватила и отправила обратно.

– Юлька, перестань, – застрожилась Вероника. – Разве можно так…

– Но я же шучу, – оправдалась дочка.

– Лучше бы бабушке помогла, чем устраивать здесь волейбол.

– Она первая начала…

– Всё! Тогда спать.

Вероника решительно взяла дочь под локоток и потащила в комнату. Утро вечера мудренее.

Но как бы она себя ни успокаивала, от слез удержаться не смогла. Юлька давно уже сопела, раскинувшись рядом, а Вероника продолжала мучиться извечными вопросами «Что делать?» и «Кто виноват?».