Мой бумажный замок. Литературные эссе

3. «Альтист Данилов» – мой любимый демон

Мне нет нужды перечитывать этот роман, чтобы вспомнить все перипетии судьбы великого музыканта, я его помню почти наизусть. Но невозможно отказаться при самом малейшем поводе вновь погрузиться в эту прекрасную прозу, благодаря изысканной лексике, культурологической насыщенности и нежнейшим инверсиям превратившейся почти в поэзию! Читать с любого места и наслаждаться тонкой иронией, какой-то внутренней усмешкой моего любимого героя по поводу окружающего мира, повелителей и суетливых подчиненных, тех, кто вдохновенно парит, или тех, кто пытается хватать за ноги воспаривших. Именно поэтому я не могу его цитировать. Какой смысл вырывать отдельные фразы, если красота эта вьется солнечно и неостановимо, и когда про любовь, и когда про музыку, и когда про застолья у друзей Муравлевых, и про демонов, про купание в грозовых молниях… Это надо все читать, не останавливаясь, не откладывая томик ни при каких обстоятельствах!

Роман Владимира Орлова, опубликованный в 1980 году в "Новом мире", был сразу и категорически воспринят как повествование о нашем реальном бытовании, о нас. Термин "фэнтези" еще не был так широко распространен и представлен, да и сейчас разве могу я этим определением унизить "Мастера и Маргариту" Булгакова или "Альтиста Данилова" Орлова, о котором собираюсь рассказывать? Ни в коем случае! Гениальные творения никогда не укладываются в узкие жанровые рамки; даже при изначальном намерении писателя как-то чему-то соответствовать, они непременно выльются в нечто несообразное… Как "Мертвые души" – в поэму, а "Евгений Онегин" – в роман.

Мы, доперестроечные читатели 80-х, уже хорошо считывали писательские метафоры Орлова о высшем суде, единогласный приговор которого отменяется одним закадровым голосом: "Повременить". О ссылке неугодного из Высших Сфер на Землю. О том, что гения можно приписать к останкинским домовым. О доносах, которые могут стереть до полного исчезновения хоть домового, хоть человека, хоть демона. И о том, что в этих реалиях можно счастливо жить, вдохновенно творить, влюбляться, вызывать на дуэль вопреки всем запретам – и побеждать. О том, что, будучи …опекуном бывшей жены, можно в небесных сферах кувыркаться с прекрасной демоншей Анастасией, летать к прелестной Химеко на остров Хонсю, а потом безоглядно влюбиться в сероглазую земную женщину Наташу.

Прошло сорок лет со дня публикации, а я и сейчас доверчиво к писательской фантазии и с улыбкой читаю, как альтист Данилов, демон на договоре, мечется, успевая заплатить за квартиру, сдать брюки в химчистку, попасть на репетицию, встретиться с надоевшей Клавдией… И кажутся совершенно сказочными в этом метании все подробности того, советского быта, те люди, с которыми мой любимый герой конфликтует или солидаризируется. А Небесная Канцелярия волей усмешливого автора превращается в бюрократическое заведение, осмысленность действий которого вызывает сомнения даже у самих его служителей!

Я решила было полистать роман, чтобы освежить в памяти его музыкальные пассажи – и утонула в нем надолго! Да, в нем главенствующая среда – не советская действительность и не Высшие сферы, а Музыка! Она царит в умах, движет сюжет, трансформирует саму демонскую сущность Данилова: от рядового исполнителя опер и балетов в оркестровой яме, до солирующего музыканта новаторской симфонии, а далее – и Сочинителя необыкновенной внутренней музыки, приводящей в недоумение и трепет не только землян, но и Небесную Канцелярию.

Никогда и ни в одной другой книге я не встречала такого изобилия звучащих страниц, не случалось со мной чтения до слуховых галлюцинаций! Кощунственно так говорить, но у меня вдруг даже вызвал некоторое сочувствие скрипач Земский со своей теорией "тишизма", растерзавший скрипку Альбани, на которой Данилов так гениально исполнил сольную партию альта в симфонии Переслегина. Да и сам Данилов после своей игры тайком проверял положение пластины на браслете: он играл в демоническом состоянии или в человеческом? И блаженно успокаивался: да-да, в человеческом достиг он таких высот в исполнении и понимании земной музыки. Обыкновенный земной гений, которого во исполнение некоего Договора с Высшими силами занесло на Землю.

Кажется, и меня заносит! Хочется просмаковать все перипетии сюжета, в котором так причудливо поменялись ролями представители потустороннего мира – и вполне земные люди. У лектора Кудасова обнаруживается удивительная способность чуять запахи изысканных блюд – и являться непрошенным гостем в любой дом, (сразу вспоминается чудесный горшочек из сказки!) Никому не известный Переслегин пишет гениальную семичастную симфонию с сольной партией для альта – сразу делая шаг из небытия в вечность. Клавдия Петровна в своих устремлениях покорить общество и вознестись предпринимает отчаянные усилия и… становится чуть ли не главной героиней романа!

Я не оговорилась.

Из всех женщин, безусловно и безоговорочно любящих альтиста Данилова, именно его бывшая жена со своими неустанными хлопотами занимает несоразмерно большое место в этом произведении. Она заваливает бывшего мужа непрерывными поручениями, заказами, просьбами, изводит его откровениями и сомнениями, своими нелепыми выспренними надеждами на особую роль то ли при королеве английской, то ли… вовсе в каких-то неземных сферах! С одной стороны ну совсем как неугомонная старуха, которой хочется, чтобы сама золотая рыбка служила у нее на посылках, и быть ей в итоге у разбитого корыта. С другой стороны эта суетная потребительская страсть Клавдии принимает такие демонические масштабы, что даже демон Данилов перед ней пасует!

Нам приходилось встречать таких дам, страстно мечущихся по жизни в стремлении опередить всех и каждого – непременно купить самую престижную вещь, от автомобиля до пеньюара, присутствовать на модных тусовках, хоть в театре, хоть на вернисаже, завести приличествующего времени мужа и сменить устаревшую модель! Всматриваться, вслушиваться, не пропустить, опередить… вот и хлопобуды нужны ей для того, чтобы заглянуть в будущее: что там будут носить, чем торговать, о чем говорить. Чтобы не просто соответствовать – но и царить, диктовать!

Масштаб этой суетной и, в общем-то, мусорной личности таков, что она всерьез занимает Данилова, втягивает его в этот прямо-таки демонический круговорот! Тут очень серьезный знак. Я с изумлением отмечаю, что писатель в образе Клавдии Петровны от расхожих сатирических намерений поднимается до высокого обобщения иной человеческой сущности, нежели у гениального музыканта. Это иная сторона медали, но не менее важная, почти глобальная: эгоистическая потребительская ипостась человека, повергающая в пустоту (в черную дыру!) всего его без остатка. А точнее сказать – Пустота и становится его сущностью, которую он силится украсить всеми способами, оставаясь при этим гигантским Ничем.

Вот почему главной героиней в романе становится не демон Анастасия с ее великой любовью к демону Данилову, сумевшая даже будучи отвергнутой им ради земной женщины прийти на помощь во время дуэли с Кардамоном и спасти Данилова.

Не прелестная Химеко с острова Хонсю, самым сверхъестественным образом предвидевшая все беды Данилова и старательно оберегавшая его от них. И даже не чудесная Наташа, земная любовь музыканта, которую уж он оберегал от всех своих напастей и, должно быть, именно поэтому любил больше всех. А вот эта Клавдия Петровна, символ Незаполняемой Пустоты, огромной Черной Дыры, поглощающей человека против его воли.

Впрочем, кто-то со мной может и поспорить. Роман густо заселен и в нем много интересных личностей, как из Небесной Канцелярии, так и с многострадальной Земли, судьбы их причудливо переплетаются, спорят в своей принадлежности к тем или иным сферам. И сколько бы раз ты не перечитывал этот роман, всякий раз таинственным образом открывается новый ракурс, новые смыслы.

Какие человеческие страсти бушуют в демонической среде! Предусмотрительный Новый Маргарит, умело встраивающийся в любую модель реформируемой Небесной Канцелярии совсем не похож на своего брата – Кармадона, который и стремится быть асом-порученцем, и сомневается в своих действиях. А Малибан, берущий под покровительство уже совсем было низвергнутого Данилова и предполагающий его использовать в каких-то мошеннических схемах хлопобудов, – это уже новая предпринимательская генерация! Так много в Девяти Слоях Орлов предсказал, предвидел в постперестроечной России, столько у нас изо всех щелей всяких демонов вылезло, что просто диву даешься!

Книга Владимира Орлова была переведена и издана более чем в 20 странах, а в 2011-2012 годах композитор А. Чайковский сочинил оперу "Альтист Данилов" по сценарию, написанному им самим. (Орлов против оперной версии не возражал). В 2013 году в театре имени Б. Покровского состоялась премьера оперы, посвященной концертирующему альтисту Юрию Башмету. В одном из премьерных показов «Альтиста Данилова» Юрий Абрамович и сам играл на своем альте, что вызвало буквально фурор в зрительских рядах. Позже на одном довольно камерном собрании я спросила Юрия Абрамовича о его …взаимоотношениях с "Альтистом Даниловым", зная, что он не очень любит говорить на эту тему. Башмет и отговорился: "О, это совсем особая история! Тут на ходу, по-простому ничего не скажешь, это… Нет-нет, я даже не знаю, что из всего этого выйдет…"

Абсолютно согласна. Очень непростая история безо всякого логического конца. Такой простор для воображения, такая глубина для многократного заныривания!

4. «Собачье сердце» и его американский двойник

Повесть "Собачье сердце" Михаила Булгакова была опубликована более чем через четыре десятилетия после написания, уже после смерти автора, самым диковинным образом. Написана она весной 1925 года, умер Михаил Афанасьевич в 1940-м, а напечатана повесть впервые …за рубежом в 1967 году, одновременно в Лондоне в журнале "Студент" и во Франкфурте в журнале "Грани". До сих пор неизвестно, кто небрежным рукописным списком со множеством ошибок, искажений и сокращений так распорядился вопреки воле его наследников!

В Советском Союзе "Собачье сердце" смогли прочитать в журнале "Знамя" еще через 20 лет после этого, в июне 1987 года, почти в таком же виде, как и в "Гранях", только что на русском языке. Выправленная и сверенная с оригиналом повесть увидела свет лишь в 1989 году в двухтомнике «Избранные произведения М. Булгакова». Но еще одно необъяснимое обстоятельство: ДО этой счастливой даты, ДО публикации повести, зритель увидел ее блестящую экранизацию Владимира Бортко: премьера фильма "Собачье сердце" состоялась в ноябре 1988 года и не где-нибудь, а на первом канале всесоюзного телевидения!

Тогда-то шедевр Булгакова и обрел настоящий успех и всеобщее признание. Еще бы! Мало того, что снимал первоклассный режиссер, он собрал воистину звездный актерский состав: профессора Преображенского играл Евгений Евстигнеев, его ассистента Борменталя – Борис Плотников, Полиграфа Полиграфовича Шарикова – Владимир Толоконников, кухарку Дарью – Нина Русланова, Швондера – Роман Карцев. Кто и не был "звездой" – моментально приобрел этот статус, как, к примеру, Толоконников!

Фильм полюбили сразу и все, в это перестроечное время, в начале девяностых, только ленивый не смеялся над комиссарами в кожаных тужурках, воспетых в стихах и песнях ранее. А Булгаков – надо же! – уже тогда, в суровые и страшные двадцатые, и едко посмеялся, и приговорил этих швондеров и шариковых к возвращению туда, где им и надлежит быть!

Тут резонно бы вспомнить тоскливый финальный возглас гоголевского Городничего: "Над кем смеетесь, господа, над собой смеетесь!", но я пока воздержусь.

Оставлю лишь в этом месте еще одну знаковую вешку временных распределений и удивительных совпадений: именно в это же время, в начале девяностых, на русском языке увидела свет повесть "Вопрос Формы" американского фантаста Горация Гоулда, изданная "Книжным домом" в сборнике "Американская фантастика ХХ века". Повесть, в которой профессор медицины проделывает почти то же самое, что и профессор Преображенский: он пересаживает железы от человека к собаке, меняя таким образом их обличья! Я поразилась этому сходству еще больше, когда узнала, что и написаны повести с родственным до зеркального отражения сюжетом практически в одно время: американец свой "Вопрос Формы" опубликовал в 1938 году!

Лихорадочно начинаю копаться во всех доступных мне документах, чтобы понять, как возможно такое поразительное единомыслие у двух писателей, находящихся в противоположных концах света, никогда друг о друге не знавших?

Даже малейшее подозрение в плагиате идеи не может касаться нашего Михаила Афанасьевича: он абсолютно точно был первым! Его повесть, на мой взгляд, во всей своей гениальной прозорливости недооценена до сих пор! И вот об этом надо поговорить подробнее, до того, как мы вернемся к Горацию.

Следует задуматься, почему Власть, сделавшая стойку на это произведение Булгакова, самого его и не подумала остановить? Вот эти удивительные события.

Михаил Афанасьевич, буквально вчера – морфинист, апологет белого движения, врач, обслуживающий белых, не скрывающий своих убеждений ни в разговорах, ни в произведениях, остается на свободе. Уже написана "Белая гвардия", уже опубликованы "Роковые яйца", на разного рода публичных собраниях он читает свое "Собачье сердце". Но только после договоренностей о публикации этой повести у него проводят обыск, изымают рукопись и вызывают на допрос в ОГПУ.

Протоколы допроса свидетельствуют, что он и там ничего не скрывает из своей биографии, не говоря уж об убеждениях: и что тут скрывать, изъятые дневники и сама повесть достаточно красноречивы! Его, тем не менее, отпускают, а буквально через десять дней он пишет предерзкие письма и в органы, и в Совнароком Рыкову, с требованием вернуть ему рукопись и дневники, так как они ему нужны для работы! Он не получил ответа, но и репрессий никаких не последовало!

Булгаков продолжал работать, читал свою повесть в Коктебеле Волошину, она даже ходила в списках (факт, который проверить невозможно, но ведь кто-то какой-то экземпляр уже после войны отправил за рубеж для публикации!). Он получил работу при МХТ, пользовался даже негласной поддержкой Сталина – писал ему письма, добивался личной встречи… Но не сложилось.

Литературоведы и историки по-разному перетолковывали эти факты удивительных отношений писателя с Властью: но вразумительных и прямых ответов так и не дали. Алексей Варламов в своей толстенной биографии Булгакова пытался даже намекнуть, что были в те годы в ОГПУ достаточно грамотные сотрудники, способные оценить гениальное творение. Позволю себе усомниться, поскольку и позже у литературоведов адекватного толкования глубинных смыслов "Собачьего сердца" я не встречала.

Все хором клеймили швондеров-шариковых, глупое намерение большевиков насильственным образов изменить мир. Все неизменно подпадали под обаяние профессора Преображенского, который рекомендовал брошюры красных кидать в печь и ни в коем случае не читать их газет! Ах, как он был хорош за прекрасно сервированным столом, как обращался с прислугой, как снисходительно и жестко ставил на место этих…в кожанах, как приговорил Шарикова с его собачьим сердцем – и вернул туда, где ему и надлежало быть! И что хорошего могло родиться от пьяного пролетария, у которого железы эти были изъяты…

Большевики с их радикальными методами переустройства мира ни у кого не вызывали сочувствия! И ни у кого даже на секунду не зародилось подозрения, что профессор Преображенский с его скальпелем гораздо радикальнее и страшнее, чем эти мечтатели социального переустройства, он практически неподконтролен, и его нельзя остановить. Он может хоть собаку – в человека, хоть человека – в собаку, вопреки их воле, не опасаясь ошибок, зная, что Власть, которую он обслуживает, нуждается в нем, ничего не понимает в его действиях и дает ему полный карт-бланш! Особо подчеркну: ему не важно, кто у власти, монарх, белые или красные, какая там правит идеология, как в конституции прописан вопрос собственности. Главное – чтобы в его подъезде не гадили, прислуга была на своем месте, с квартирным вопросом никто не утеснял: семь комнат – значит семь! Комфорт и все условия для немыслимых экспериментов, а как они, эти эксперименты, впоследствии аукнутся в истории цивилизации – Преображенского не волнует!

Поищите примеры увлекательного научного поиска, дающего уже сегодня поразительные результаты, от ядерного оружия до генномодифицированных продуктов, от клонирования человека до проникновения хакеров на атомные станции, – везде гуляет тень профессора Преображенского из фантастического произведения Михаила Булгакова. И ведь что удивительно: предупреждал, что это не когда-то через столетие произойдет, а вот оно, здесь, сегодня и рядом с нами. Никто услышать не захотел.

Мы лишь с восхищением умиляемся, как профессор Швондера на место ставит, жестко отстаивает свое право на комфорт и идеальные условия для изысканий в борьбе с Шариковым. Шариковым, созданным им самим – и это обстоятельство никому не кажется провидческим предостережением. Интересно, сам Булгаков понимал это так, как я сейчас, практически через сто лет после написания повести, толкую? Страшную роль Преображенского, а не Шарикова? Не уверена.

Американец Гораций Гоулд в своем фантастическом произведении рисует образ профессора Мосса – практически двойника нашего Преображенского. Он себе комфорт и средства для научных изысканий тоже ищет в контактах с Властью. А коли в США это, прежде всего, власть денег, то и обслуживает он капиталиста, стареющего Тальбота, которому рисковые эксперименты Мосса должны дать вторую молодость. Чтобы добиться безусловного результата, хирург практикуется на бездомных бродягах. Таким образом, повесть Гоулда, как и "Собачье сердце" Булгакова, полна социальной критики на огрехи тамошнего общества: безработица, неравенство, криминал, покрываемый толстосумами.

Мосс проделывает свои манипуляции трижды – и неудачи следуют одна за другой! Испорченный материал (людей!) просто выкидывают на улицу: вроде и живые – а мозг доходяг неуклонно деградирует. Никто не может понять, в чем дело! И вот, наконец, в четвертый раз безработный Вуд, которого насильственно принуждают к операции, благополучно превращается в собаку. То есть по обличью – собака, а соображением он все тот же Вуд, окончивший кембриджский колледж, бывший когда-то шифровальщиком.

Я не стану пересказывать эту занимательную повесть, в которой репортер разоблачает Мосса и помогает… говорящей собаке. Там многозначительный конец: пес Вуд понимает, что Мосс, принуждаемый к обратной манипуляции с ним, может попросту его зарезать во время операции – и никто его за это судить не будет. В отчаянии и гневе он кидается на профессора и перегрызает ему горло. Буржуй Тальбот еще перед этим умирает от страха – инфаркт. Порок наказан! Но в американском сюжете должен быть благополучный финал: и Вуд, некоторое время спустя, чувствует, что тело его вытягивается, к нему возвращается человеческий облик. Природа торжествует над неумелыми преобразователями!

Если бы она всегда так умела себя защитить от ретивых революционеров.

Несмотря на разницу в финалах, эти две повести поразительно схожи. Нет, действительно, а не мог ли американец каким-то образом познакомиться с неопубликованным "Собачьим сердцем"?

Нахожу свидетельство того, что литературные вести из революционной России все же просачивались в Америку. Правда, о "Роковых яйцах" Булгакова газеты в США сообщили нечто вовсе несусветное: как о страшном действительно случившемся нашествии чудовищных змей на Кремль. Вот вам и рождение фейковых новостей, а мы-то думаем, что фейки – новейшее изобретение в технологии ведения информационных войн. Кстати, в повести "Вопрос Формы" главное действующее лицо, влияющее на все события – репортер. Знали американцы, как значима эта публика.

Но "Роковые яйца", как нам известно, были опубликованы в России еще в 1925 году. Фантаст Гораций Гоулд тогда был еще совсем молоденьким, и представить, что был у него выход на заграничную литературу, очень трудно. Позже он наберется опыта, будет публиковаться под добрым десятком псевдонимов и, наконец, станет фанатом фантастики, издателем, всячески ее продвигающим. И сам скажет: «Мне бы очень хотелось, чтобы меня помнили как писателя-фантаста, но, к сожалению, я слишком хорошо известен как редактор». Добросовестный и весьма успешный.

Нет, ну нет никаких достоверных доказательств, что он позаимствовал у русского гения хотя бы идею! Остается только предположить, что Провидение настойчиво диктовало литераторам в обоих полушариях свой катастрофический сюжет надвигающейся опасности. Не вняли. Будем расхлебывать.

5. Честерфилд – письма к самому себе

Конечно, бедной гувернантке-француженке невозможно было устоять против ухаживаний лорда: Филипп был необыкновенно хорош, выделялся даже в кругу равных ему по происхождению повес изысканными туалетами, блестящей остроумной речью и безупречными манерами. Как тут сказать «…и крепость пала», если она свой белый флажок выкинула еще до приступа! Лорд поднял кружевной платочек, поцеловал его, не отрывая восхищенных глаз от Элизабет, – и она уже в этот миг принадлежала ему. Если бы наивная и скромная девушка еще знала, что он попросту поспорил с приятелями, что в три дня ею овладеет! – И что, разве это изменило бы ход событий?

Справедливости ради надо отметить, что на какое-то время он и вправду был увлечен красавицей. Хотя впоследствии несколько огорчился, узнав, что ожидается дитя этой скоропалительной и не очень честной любви. Элизабет прогнали с места, но лорд мог себе позволить взять несчастную на содержание. Всех-то проблем – перевести эмигрантку-француженку из Гааги, где прошел бурный роман, в предместье Лондона, и обеспечить отныне между этим грехом и намечающейся карьерой приличную дистанцию. Раз и навсегда. Что и было сделано с величайшим тактом: больше ни Элизабет, ни родившийся сынок лорда Филиппа не видели. Но жили безбедно.

Особенно тосковать по кратковременному увлечению Филиппу было некогда. Дипломатическая карьера требовала разъездов по всей Европе, он вращался в высших кругах Парижа и Лондона, острословил и язвил в адрес венценосных особ, что не способствовало его продвижению, но укрепляло славу. И какие собеседники помогали лорду оттачивать слог! Вольтер и Монтескье, Свифт и Филдинг… Соответственно своему положению устроил он и женитьбу, ни много, ни мало – на дочери любовницы короля Георга.