Мой бумажный замок. Литературные эссе

11. Прилепин о Леонове и советской эпохе

С наслаждением перечитываю (как нечто совсем новое!) книгу Захара Прилепина «Подельник эпохи: Леонид Леонов». Захар меня не перестает изумлять, настолько он талантлив во всем! Я не могу себе представить, чтобы Толстой мог так проникновенно, уважительно написать о Достоевском, и – наоборот! А Прилепин, будучи уже автором целого ряда очень сильных, на мой взгляд – гениальных вещей, признанным ведущим писателем нашего времени, так умеет проникнуть в сложнейшие замыслы, виртуозное их исполнение другого гения-писателя.

С восторгом первооткрывателя, тщательностью исследователя, таким чутким и профессиональным пониманием пишет он о Леонове, что многажды хочется смаковать эти страницы.

Несомненно, эта биография – большая писательская удача Прилепина, которая во многом объясняется исходным материалом – если позволительно так выражаться о гениях! Так уж совпало, что Леонид Леонов прожил долгую, насыщенную событиями жизнь, совпавшую с приходом, становлением и разрушением советской власти. Будучи в сознательном возрасте, он познавал это явление, сомневался в его силе и способности одолеть косность и дремучесть, эгоизм и …подловатость человеческой натуры. Он упорно, от романа к роману, от пьесы к пьесе, живописал ту мрачную среду, в которой мечтателям предстояло реализовать проект, да заодно – и самих мечтателей, весьма далеких от совершенства, озабоченных не столько внедрением прекрасного проекта, сколько самореализацией.

От мечты до реальности – дистанция огромного размера, подчас кажущаяся непреодолимой, как было такому умному, проницательному, познавшему жизнь сполна наблюдателю поверить в возможность ее претворения?! А Леонов почти поверил, уж слишком хороша была идея! Да и в жизни было чем зацепиться взглядом и сердцем, встречались люди интересные, умные, содержательные.

Книга Прилепина необыкновенно хороша и пониманием гениальной сути писательского наследия Леонова, и привлечением богатейшего материала, дающего представление о людях той поры, о кипении страстей низких и возвышенных. Безжалостными и честными мазками характеризует Прилепин писательскую элиту, верующих и неверующих, подличающих и павших от этой подлости. Картина масштабная, ошеломляющая, долго не отпускающая читателя и после того, как книгу закроешь.

Для меня открытием была и дружба Леонова с Вангой, и его упрямое возвращение к исследованию темных глубин человеческой натуры после каждой партийной порки, и то, что "Пирамиду" он держал в уме и работал над нею неустанно полвека.

Несгибаемый, упрямый старик, отразивший в своих произведениях сложнейшее время, вместе с Шолоховым составлявший гордость русской словесности. И почти напрочь забытый читателем после смерти – слишком сложен для понимания, не однозначен, многослоен.

В прошедших только что Чеховских чтениях я лишний раз убедилась, что современный читатель с клиповым мышлением усвоил приемы и подходы вульгарной социологии в оценке классического наследия: позитив – хорошо, пессимизм – плохо, герои положительные – молодец писатель, а если извлекаешь на свет негатив – двойка тебе. Вот с такой плоской системой оценок подходят к гению, сумевшему в коротком жанре, в самых обыденных ситуациях, в поступках и несбыточных мечтах охватить всю сложность человеческой натуры. И где тут у него положительные герои, с которых можно "делать жизнь"? – Да ни одного положительного героя!

Так рождаются термины "достоевщина", "есенинщина", а теперь вот в наших чтениях – "чеховщина", пренебрежительные, унизительные, но характеризующие не гениальных писателей, а, в первую очередь, самих "оценщиков", читателей недалеких, предпочитающих легкую "жвачку" вместо серьезной и трудной умственной работы.

Если Чехова не понять, в Достоевского – не вчитаться, как к Леонову вообще можно приблизиться?! Читайте сказки про Гарри Потера, принимайте на веру все изгибы надуманных эмоций, таких далеких от земных реалий, от живых людей.

Я понимаю, что во все времена читатели были разными, просто те, кто раньше пробавлялся бульварным чтивом, обрели голос и важность в рассуждениях о том, как следует писать, чтобы им было интересно и поучительно.

Кстати, в книге Захара Прилепина особенно занятно читать о критиках, которые именно с таких позиций вульгарной социологии и били наотмашь больших писателей: "А ты за кого, ты – с кем? Где тут герой, как знамя, под которое следует вставать?!" А знамен – нет, есть живые люди, с изъяном, червоточиной, слабостями и проблемами. Но и с такими неповторимыми лицами, характерами, судьбами, именами, ставшими нарицательными, афористичными формулировками.

Леонов практически забыт, а ведь это о нем с большим пиететом сказал в свое время Горький: я – рядовой литератор, а Леонов – гениальный писатель. Впрочем, сейчас и Горького забраковали, и Пушкину в праве на жизнь отказали. Кто там у нас в чести? Мураками, Роулинг, Коэльо… – нет пророка в своем Отечестве!

А ведь прочесть книгу "Подельник эпохи" – это не просто с биографией Леонова познакомиться, но и вдуматься в причины разрушения Страны Советов, окончательно ли он рухнул или будет еще продолжение?

Кстати, мастерство литературоведа от Бога отличает и книгу Прилепина «Взвод» о русских литераторах-офицерах и патриотах. И чтобы Захар ни писал, во всем чувствуется биение горячего сердца, оригинальный ум и свой взгляд, особое мнение – всегда аргументированное, да так выраженное, что противостоять ему невозможно. Нет, я определенно к нему неравнодушна. С тех самых пор, как прочла «Обитель», не первую книгу в его писательской биографии, но первую, прочитанную мной. Сразу на такой сияющей вершине оказалась! Но и все остальные его романы, может быть этим сиянием осененные, сразу и безоговорочно мною приняты.

Но Прилепин, шаг за шагом постигающий Леонова, – это просто пиршество духа, интеллектуальное наслаждение высшего порядка. Кому кажется мой восторг преувеличенным – проверьте чтением.

12. Гораций «Ода к Мельпомене»

Есть многое, друг Гораций, что тебе и не снилось! Два тысячелетия прошло с тех пор, как ты сказал: «Не старайся толпу удивить, а пиши для немногих» . Прозою же язвительно добавил: «Я читаю стихи лишь друзьям, и то по принуждению…А у нас есть много поэтов, которые декламируют свои произведения на Форуме, в общественных банях и в других местах…»

Мог ли он представить, что графомания не исчезнет, а станет явлением невероятного масштаба! Он-то считал поэзию уделом избранных; не только слагать, но и понимать её могут лишь люди с отменным вкусом и умом. Однако и трюкачество осуждал, требовал от стихов гармонии и мудрости.

Очень взыскателен был к себе самому и всему поэтическому сообществу, поэтому мог заявить, что оды его, подлинно прекрасные и совершенно оригинальные, переживут века. В 20-й оде, увидевшей свет в 23 году до нашей эры, он восклицал, что поэт, умирая, превращается в лебедя и возносится над Землей, недосягаемый для людского суда! А в 30-й оде, подводя итог своему творческому пути, без ложной скромности заявил буквально следующее (подстрочник с латыни):

«Я воздвиг себе памятник, прочнее меди и выше царственных строений египетских пирамид. Так что его не может разрушить ни всеразъедающий дождь, ни свирепый Аквилон, ни бесчисленный ряд годов, ни бег времени.

Нет, не весь я умру! Лучшая часть моего существа переживет день моих похорон: слава моя будет возрастать до тех пор, пока на Капитолий восходят церковный жрец с безмолвной весталкой.

Обо мне будут говорить, что я прославился там, где струит свои воды Ауфид, где царил над сельскими племенами бедный водою Давн. Потому что, выйдя из безвестности, я первый перевел песни Эолии на италийский лад.

О, Мельпомена! Возгордись моей достойной заслугой и благосклонно увенчай мою голову дельфийскими лаврами!»

Как видим, в этой оде, ставшей впоследствии мировой знаменитостью, есть отсыл к еще более ранней традиции поэтов: подводя итог, перечислять, чем же они останутся в памяти людской. Он подражал поэтам античности так же, как потом будут эксплуатировать эту тему после него. На русский язык первым перевел эту оду Ломоносов, которого подкупило низкое происхождение Горация, вознесшегося благодаря своему дару. Так же, как и сам Михайло. И вот как звучал Гораций по-ломоносовски:

«Я знак бессмертия себе воздвигнул

Превыше пирамид и крепче меди,

Что бурный Аквилон сотреть не может,

Ни множество веков, ни едка древность.

Не вовсе я умру; но смерть оставит

Велику часть мою, как жизнь скончаю…»

Ну и так далее, очень близко по тексту. Замечу, вопреки хронологии, что очень близко к Горацию изложил свою версию оды Валерий Брюсов, обратившийся к ней уже в 20 веке!

А вот старик Державин очень вольничал, он по сути уже подводил итог своей поэтической деятельности, сохранив, правда, последовательность повествования, заданную Горацием. Вот как происходит этот переход на славянскую почву:

«…И слава возрастет моя, не увядая,

Доколь Славянов род вселена будет чтить.

Слух прОйдет обо мне от Белых вод до Черных,

Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;

Всяк будет помнить то в народах неисчетных,

Как из безвестности я тем известен стал,

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о боге

И истину царям с улыбкой говорить…»

Не стану вслед за Державиным цитировать Пушкина, его «Памятник» многие учили в школе, а те, что похваляются на поэтическом сайте отсутствием навыков чтения, могут продолжать кричать о том, что Пушкин – плагиатор! Затрудняясь при этом уточнить, у кого же наш гений украл знаменитые строки? Между прочим, публикации своего стиха Александр Сергеевич предпослал эпиграф из Горация, прямо сообщив читателям, откуда пришла идея, так оригинально им воплощенная.

Уже после Пушкина тему памяти в умах потомков варьировали в своих стихах очень многие наши соплеменники, от Фета до Семенова-Тянь-Шанского. Уходили от первоисточника так далеко, что и ссылки не требовалось. Маяковского с его «Мне наплевать на бронзы многопудье, мне наплевать на мраморную слизь…» и цитировать не надо, все помнят, что по убеждению поэта ему достаточно будет «построенного в боях социализма!» А вот Ходасевича цитируют редко, слишком пессимистичен был его стих.

Он краток, приведу его полностью:

«Во мне конец, во мне начало,

Мной совершенное так мало!

Но все ж я прочное звено:

Мне это счастие дано.

В России новой, но великой

Поставят идол мой двуликий

На перекрестке двух дорог,

Где время, ветер и песок…»

Надеюсь, вы поняли, что тема – неисчерпаема, широка, каждый может примерить на себя, если есть что сказать современникам о своей роли в развитии Поэтической Вселенной. Уверяю, плагиатом это не будет ни в коей мере. Успехов!

13. "Айвенго" и "Тарас Бульба"

Рыцарь, Лишенный Наследства, более известный читателям под именем Айвенго, разумеется, очень хорош, почти идеален, не случайно в него беззаветно влюблены две главные героини романа Вальтер Скотта – красавицы Ровена и Ребекка! Но по мне так гораздо мощнее, ярче, колоритнее выписан автором образ Черного Рыцаря, защитника угнетенных и обиженных, абсолютно равнодушного к славе и наградам, одинокого и самодостаточного! Нет в нем никакого искательства – ни защитников, ни соратников, ни прекрасной дамы, которой и можно бы рыцарю посвятить свои подвиги. При этом он легко находит общий язык со всеми, с кем сам захочет: с дворянами и крестьянами, забулдыгой-монахом и лесными разбойниками, где придется – ночует, что подадут – ест. А при этом еще и сочиняет замечательные песни, которые распевает, подыгрывая себе на старой арфе без одной струны, случайно оказавшейся в приюте отшельника! Наш человек, сочинитель-любитель, поэтическая душа!

После долгих сюжетных перипетий этого замечательного рыцарского романа (так осторожно обозначил жанр сам сочинитель, ни в коем случае – не исторического!) мы узнаем, что Черный Рыцарь не кто иной, как король Ричард Львиное Сердце. И держит он путь к трону, к власти, узурпированной младшим братом, пока Ричард пребывал в плену. Он снисходителен к отступникам и пленникам, которые подняли на него меч, готов рисковать головой, ввязываясь в освобождение захваченных путников злонамеренными феодалами – и всё ему удается! Даже в непримиримой вражде саксов и норманнов, пришедших править в средневековую Англию, он, норманн, держит нейтралитет,старается всех примирить, ведь ему править этой страной!

Как только имя названо, всплывает в памяти и точное время: Ричард Первый, участник третьего крестового похода, правитель Англии, ушедший из жизни в 1199 году (слава богу – нашей эры). Он известен действительно под псевдонимом Львиное Сердце, в самом деле, был могуч, храбр, искусен во владении оружием и конем, и даже (!!!) взаправду писал очень неплохие стихи! Но все, на чем держится сюжет романиста, сплошной домысел: невозможно даже представить братание короля-норманна с английскими свинопасами, разбойниками и даже патриотическими дворянами-саксами.

Ричард Львиное Сердце был неугомонным искателем приключений и авантюр, по причине своего воинственного характера он и кидался в крестовые походы! На это непрерывно тратил все собранные с подвластной ему территории налоги, пополняя опустошенную казну новыми поборами. Он для своей страны в этой своей страсти был страшнее, чем для каких-нибудь сарацинов! Да, в реальной жизни он был пленен, за него заплатили огромный выкуп, но в Англию он вернулся лишь за тем, чтобы снова ободрать ее, как липку, собрать новую экспедицию и ринутся на раздираемый войнами материк!

Кто из читателей пойдет собирать информацию про легендарного Черного Рыцаря, поэта в душе, благородного защитника угнетенных и друга разбойника Робин Гуда?! Ведь как хорош образ, созданный романистом!

Теперь рискну предположить, что мифы потому и долговечнее, что они ярче, сентиментальнее, колоритнее прозы жизни, это, если можно так выразиться, «попсовая» история. Кто станет читать про взаимоотношения Моцарта и Сальери, слушать и сравнивать их музыку, если известно же, кто кого отравил, мерзавец он этакий! Так и Ричард – остается в памяти читателя как образ демократичного рубахи-парня, братающегося с разбойниками, доброго и справедливого короля!

Я вовсе не против вымысла, и уж тем более – как можно возразить мифотворчеству, процветающему в веках, параллельно реальной, а часто – вовсе позабытой истории. Я о том, что писатель волен поступать с реалиями, как ему заблагорассудится. Напомню, что Пушкин, прежде чем написать прелестную «Капитанскую дочь», засел за архивы и даже написал «Историю Пугачевского бунта». Именно там, в исторических документах, Александр Сергеевич и нашел одного из своих героев – Швабрина. А уж казалось бы, зачем поэту пыль архивную глотать, события бунта еще живы были в изустных преданиях, ста лет ведь не прошло! Современник Пушкина Вальтер Скотт заглянул гораздо глубже – на полтысячи лет тому назад, наверное, еще и поэтому решил не буквоедствовать, кто их помнит достоверно, те крестовые походы и последствия их для Англии! Занятно, но напрашиваются на сравнение сюжетные линии таких разных произведений: в "Айвенго" настоящий король путешествует по стране инкогнито, намереваясь вернуть трон, захваченный обманом, а в "Капитанской дочке" проходимец выдает себя за царя, собирая рать бунтарей, чтобы с их помощью захватить власть! Что в итоге? А почитайте, кто не помнит историю!..

Не только Александр Пушкин был так взыскательно строг к себе в отношении исторической правды. Еще один замечательный пример – Николай Васильевич Гоголь. Прежде, чем написать такую яркую колоритную повесть как «Тарас Бульба», он тоже долго вникал в эпоху, сидел за архивами, перечитал исторические трактаты о формировании Запорожской Сечи и даже написал свой! Девять лет длилась работа над повестью, она подвергалась значительной переработке, а ведь главный герой Гоголя не был исторической личностью! Но для него важна была сама по себе Историческая правда. Вот что Николай Васильевич писал в статье «О преподавании всеобщей истории»:

«Всё, что ни является в истории: народы, события – должны быть непременно живы и как бы находиться перед глазами читателей, чтобы каждый народ, каждое государство сохраняли свой мир, свои краски, чтобы народ со всеми своими подвигами и влиянием на мир проносился ярко, в таком же точно виде и костюме, в каком был он в минувшие времена. Для того нужно собрать не многие черты, но такие, которые бы высказывали много, черты самые оригинальные, самые резкие, какие только имел изображаемый народ».

Все трое упомянутые мною писатели – современники, все – гениальны, все отражали избранную историческую эпоху своими изобразительными средствами. Им удалось потрясти читательское воображение. А уж стали ли эти романы и повести учебниками истории – дело десятое. Между прочим, после того, как царь прочел "Бориса Годунова" Пушкина, он посоветовал ему …переписать драму прозой, переделать ее на манер романов Вальтер Скотта, Бенкендорф уведомил Александра Сергеевича об этом высочайшем пожелании письмом. И хоть Пушкин был довольно высокого мнения об этом романисте, своего "Годунова" он ценил очень высоко. Помните знаменитое его восклицание: "Ай да Пушкин, ай да сукин сын!" после завершения драмы? Целиком и полностью разделяю авторский восторг, где уж там Вальтеру…

Вы спросите, а с какой стати я взялась за «Айвенго»?

По электронке прилетел мне от сына список литературы, обязательной для прочтения за лето внуком, с вопросом: «Посмотри, что у тебя есть из этого?» Да все у меня есть! Собрала стопку – и уселась перечитывать, прямо с буквы А.

14. Муки после творчества

Может быть, вы думаете, что Матисс и Морозов совпали, когда русский купец покупал полотна французского фовиста? Да ничуть не бывало! Морозов, еще сильно сомневаясь в выборе фигуры для своей коллекции, заказал Анри три пейзажа. Художник тянул года два, пейзажи как-то не складывались, а тут еще появилась возможность махнуть в Марокко… В итоге он предложил русскому толстосуму три совершенно неожиданных сюжета: вид из окна, сидящая женщина, терраса. В письме долго и подробно оговаривал, как они должны висеть, составляя триптих, какого цвета рамки должны быть… И вообще жалко просто так отдать выстраданное дитя, хоть и по 8000 франков за штуку, давайте сначала выставим в Берлине! Кто знает, что их ожидает в России.

Примерно так же он вел переговоры с Щукиным о панно «Танец» и «Музыка»: очень волновался, где они будут висеть, как смотреться, оправдывался, что только мельком видел пресловутую лестницу в особняке заказчика (на самом деле к тому моменту он еще не бывал в Москве, путался от волнения!). У него даже появился термин «архитектурная живопись», с помощью которого он обосновывал жесткую привязку своих полотен к определенному месту конкретного помещения. Я-де и пишу не так, как Леонардо или Микеланджело, – плоскостями чистого цвета, чтобы полотно вписывалось в архитектуру, не довлея, не отвлекая зрителя психологическими изысками!

Он очень ревниво относился к последующей судьбе своих творений, в одном письме в музей пишет, что Щукин велел красной краской замазать у флейтиста признаки пола (!!!), надо взять тряпочку со скипидаром и аккуратненько стереть эту заплатку. Запрашивал у музея фотографии полотен, которые стали собственностью москвичей: как висят, хорошо ли освещены, что там рядом соседствует.

Француз не одинок в своих переживаниях. Наш Верещагин, продавая свои полотна по немалой цене, ставил условие, чтобы они не выставлялись вместе с работами других художников, да и потом, после продажи, чтобы собственники их никогда не разобщали! Третьяков, не очень большой поклонник его живописи, устрашенный этими требованиями, даже обещал ему построить отдельное здание для собрания полотен баталиста! Ну, как-то не сложилось.

Думаете, только поэты ищут особые средства для выражения чувств? Сколько существует живопись, столько художники экспериментируют с красками, Альбрехт Дюрер чуть ли не пешком из своего Нюрнберга отправился в Италию, чтобы посмотреть, как там мастера готовят краски, сколько и какого масла добавляют, чтобы изображение не старело. Матисс об этом в своих письмах заказчику пишет очень пространно, завидуя Ренуару, который «брал две трети макового масла на одну треть терпентина», и у него спустя и 20 лет краски выглядят, как будто вчера положены!

Сам же Матисс в своих плоских композициях чистого цвета явно чего-то не предусмотрел. Недавно директор Эрмитажа Михаил Пиотровский сетовал, что из-за непрочности красочного слоя панно «Музыка» и «Танец» не рекомендуется посылать куда-то на выставки, могут осыпаться.

Так вот и мечутся между "произвести неизгладимое впечатление" и "остаться в веках"!

Вовсю экспериментировали и наши художники, А.И. Куинджи – самый яркий пример. Его полотно «Лунная ночь на Днепре» так поразило зрителей, что они искали подсветку с обратной стороны. А мудрый Крамской, предвидя скорую катастрофу и сокрушаясь о ней, предлагал… сделать подробную опись чудесного полотна, дабы зафиксировать иллюзорную красоту хотя бы на словах! Сканера то еще не было.

Архип Иванович тоже не хотел выставляться вместе со всеми – только отдельно, на особицу. А позже вообще замкнулся, мало писал и не выставлялся: боялся, что не одолеет планку, заданную ранними и такими успешными работами. Представляете, Куинджи сам себя боялся уже в сорок лет!

И продавать свои работы даже по очень высокой цене мастера не сильно спешили. Известный факт, когда Репин, уже продавший свою картину «Не ждали» Третьякову, все дописывал, правил, переделывал, добиваясь одному ему известного результата. А уж сколько у него авторских повторений, которые всякий раз превращались в совершенно новое произведение, не перечислить! Искал, сомневался, пробовал… не ленился. Совершенства искали!

Иногда в своих терзаниях и сомнениях художники доходили до того, что вовсе отказывались продавать свои работы даже музеям первого ряда. Так Анатолий Зверев, которого жизнь и выставками-то не баловала, наотрез отказался продавать свои шедевры Третьяковке. «Кто их знает, засунут куда-нибудь в запасники, и моя картина света белого не увидит. Пусть лучше тут висит, у хорошего человека на кухне, здесь много людей бывает…». После его смерти, после того, как работы Зверева стали известны, и он даже вошел в моду, это его шараханье от профессионалов-музейщиков сыграло с ним плохую шутку. На свет выплеснулось огромное количество подделок и подражательных копий, как и положено – мятых, запачканных, на обоях и оборотной стороне плакатов. Не знаю, посмеялся ли бы он, узнав о своей плодовитости: у Айвазовского насчитывают порядка шести тысяч полотен, у Зверева – свыше пятидесяти тысяч!

Муки творца описать и понять порой невозможно. Боттичелли, потрясенный проповедями Савонаролы, свои шедевры своей собственной рукой швырял в костер. А Малевич лет пять придумывал оправдание своему «Черному квадрату» – то ли это конец живописи, то ли это некая почка, из которой разовьется новое направление… При этом тайком от публики вместе с учениками малевал в музейных подвалах авторские повторения гениального квадрата. Да потом еще множил его в разных цветах. Очень хотел занять свое место в изобразительном искусстве, отрицая все сделанное до него! И ведь удалось. Надолго ли?

Все течет, все изменяется, даже четко зафиксированная «Лунная ночь…» оказалась не вечной в подлунном мире. Сейчас шедевры, созданные в цифре, такие подвижные, пульсирующие небывалыми красками, впечатляющие световыми эффектами, ищут свое место в музеях. Споры идут, рядом со старыми холстами, или в особом помещении? Носители все время меняются – как сделать шедевр в цифре вневременным, вечным?

А я смеюсь: слаб человек, он и сам-то, как биологический вид, конечен, а уж его баловство и подавно! Не успел Брэдбери посмеяться над людьми, сжигающими книги, а буквально вчера новоявленные художники-акционисты учинили инсталляцию с горящими в костре томами. Случалось уже, иконы под запись топором кололи. Того гляди, настанет черед полотен, если уж Боттичелли горел, почему бы Матисса, Крамского и Пикассо не запалить?

Ох, сомневаюсь я, что гениальные творения – суть вечная константа!

15. Подвиги кавалерист-девицы

Есть на свете удивительные герои, которые сами себя делают сначала в жизни, потом – в художественном отражении, и снова, уже исходя из этого не совсем зеркального отражения, пытаются ему соответствовать в реальности! Эта коллизия в полной мере относится к Надежде Дуровой, автору знаменитых "Записок кавалерист-девицы", опубликованных в журнале "Современник" Александром Сергеевичем Пушкиным. И он, и критика, и читающая публика высоко оценили эту повесть, – и по занимательности необыкновенного сюжета, и по художественному воплощению. То есть не приходится даже спорить: мы, несомненно, имеем дело с художественным произведением. А если сравнить его фабулу с настоящей биографией писательницы, обнаруживается изрядная доля вымысла, – это явно не мемуары.