Сквозь игольное ушко. Сборник рассказов
- -
- 100%
- +
Нюра походила по номеру, зашла в душ, никак не могла успокоиться. То, что с нею произошло, не входило ни в какие ворота, не могло иметь никаких последствий, и все же внутри что-то необратимо сдвинулось. Как айсберг оторвался, сполз и поплыл белоснежным кораблем в неведомую даль!
Она глянула на часы – еще можно пойти побродить по городу, на поезд свой уже все равно опоздала, надо гостиницу продлить на сутки, уж завтра вечерним придется ехать…
Шла по шумному вечернему городу, мокрому от весенней кутерьмы лучей и неожиданно раннего тепла. Настроение было как у напроказившей школьницы, легкое, безоблачное, почему-то очень хотелось есть, может быть – выпить вина и еще непонятно чего!
На глаза попался кооперативный ларек с обувью, их в последний год развелось невероятно много, торговали, чем ни попадя, шили кооператоры одежду, сумки, и вот надо же – даже сапоги! Она полюбовалась на витрину, неожиданно для себя вошла и потребовала красные на высоченном каблуке. Присела на табурет, примерила правый сапог и осталась очень довольна.
Слава богу, денег в кошельке хватило, и, получив от счастливой продавщицы огромную коробку, Нюра побрела назад к гостинице. Хорошо прогулялась! А уж от её покупки в нынешнее-то время весь городок всплеснется!
В номере, скинув пальто, она решила примерить оба сапога и походить, потопать каблуками. В предвкушении удовольствия, все в таком же радостном состоянии духа, она вынула сапоги, скинула белую бумагу. Так, правый – хорошо, теперь левый… так он тоже правый! Ей продали два сапога на одну ногу! Нюрка расхохоталась и смеялась так, что слезы навернулись на глаза. Вот бестолочь бестолковая, ну кто так покупки делает на последние деньги?!
Придется завтра идти менять. Так с улыбкой, не сползающей с лица, она и уснула.
На другой день решила с утра наведаться в главк, повод был замечательный: надо было отметить командировку, хоть директор и не собирался выдавать суточные, но дорогу-то оплатил, надо будет по всей форме отчитаться за поездку.
Она шла по коридору легким своим шагом, в состоянии весенней невесомости, и улыбка, скользнув с лица, угнездилась прочно в глазах. А что, может и правда новая жизнь начинается? Навстречу шел Сергей Васильевич, нет, просто – Сережа, неудержимо и счастливо рассиялась она ему навстречу всем своим существом.
Он, схватив ее за руки, прижал к стене, лицо опрокинутое, растерянное, заговорил сумбурно:
– Анна Петровна, вы ко мне не заходите, нас могут увидеть… Я вчера наверное позволил себе лишнего, простите меня, дурака… Знаешь, я домой шел, мне было так стыдно, так плохо, мне казалось, даже все собаки на меня лаяли, виноватого… Долго бродил вокруг дома, заходить боялся, еле перед женой отоврался. И как я мог, Нюра, это только я мог так глупо…
– Сергей Васильевич, что это вы так разволновались, – хрипло вымолвила Нюра. – Она отвела его руки от себя, улыбка и вообще все ее весеннее настроение сразу улетучилось.
– Я к вам и не собиралась заходить, командировку вот иду отметить. И что такого произошло, что на вас даже собаки лаять начали? Ничего не было. Вообще ничего не было. А жизнь действительно перевернулась, наш завод будут приватизировать, ваш главк – закроют, так что вряд ли мы увидимся еще когда-нибудь. А за чай – спасибо!
Она вывернулась из его полуобъятий, пошла мерно отсчитывать каблуками последние минуты жизни. Нет, в конце коридора жизнь к ней вроде как бы и вернулась, она даже улыбнулась какому-то встречному. Вышла на свежий воздух, совсем уже опомнившись. Вспомнила, что надо еще сапог поменять, пакет с коробкой оттягивал руку. На автомате дошла до знакомого киоска, хмуро протянула коробку продавщице. Та заюлила:
– И как это я так оплошала, девушка, простите меня, сейчас поменяем, где он тут…
– Не надо ничего менять, – вдруг сердито сказала Нюра. – Просто верните деньги.
Сон с лимоном
Боже, боже, зачем я так легко сдалась, почему им поверила?!
– …девять, восемь, семь…
Я всегда была против вмешательства ножа в мою жизнь!
– …шесть, пять, четыре…
Этот с плоским каменным лицом наверняка… напортачит…
– … три, два…
Смотрит! Смеется! Ножом поигрывает, огромным, кухонным. Я пожимаю плечами, выбираю лимон покрупнее, бросаю в него без предупреждения, сразу. Ловит! Хорошая реакция. Смотрит на меня зелеными глазами, буквально гипнотизирует. Знаю я эти ваши штучки: сжимаюсь, скукоживаюсь, тихонько сползаю под стол, вот оно, защитное пространство!
Железо лязгает, словно там, позади, целая свора всех этих скальпелей, зажимов, иголок. Но меня уже не достать, из сумрака, благодатной тишины и какой-то освобожденной от всяких звуков и угроз сферы, я сначала медленно, а потом все легче, быстрее, наконец, ликующе стремительно лечу гранеными коридорами в каких-то розовых сверкающих плоскостях – вперед!
Я не знаю (и даже не думаю об этом!) какая катапульта задает мне это ускорение, я просто наслаждаюсь полетом, освобождением от боли, тревог, неясности. Падение? Нет, я чувствую, что это движение по восходящей! Падение – когда ощущаешь вес тела, а его словно бы совсем нет. Невесомость? Но я развожу руками и смеюсь, я почему-то осознаю, что всегда смогу остановиться, встать на ноги, осмотреться, потрогать стенки этого тоннеля… Просто не хочу замедляться, когда-то еще удастся вот так полетать, ни о чем не думая!
Пространство пронзают белые иглы, они мне не мешают, живут своей жизнью, складываются в снежинки…или иероглифы… Со мной кто-то пытается заговорить? Я что-то слышу? Они упорно пробиваются, я так же упорно увиливаю, полет делается еще интереснее, благодаря этим маневрам.
Так хочется увидеть себя, такую новую, легкую, свободную, наверняка – крылатую!
Свет медленно меркнет, так наступают сумерки, коридор сужается, я еще планирую, но сердце сжато тревогой: там, впереди – опасность? Простора не будет? Закрой глаза.
Опять откуда-то этот лимон, запущенный чьей-то озорной рукой, маячит перед глазами. Закрой глаза, страшно! Не закрываются. Потому что жестко, грозно, смотрит этот, с каменным плоским лицом, и его взгляд, как скальпель – по моим глазам. Хочется закричать, проснуться, но он гипнотизирует, повелевает… Успокаивает?
– Ну-ну, трусишка, маленькая, глупенькая, всё будет хорошо. Помнишь, как мы играли возле речки, копали прудик, отводили в него водичку, втыкали веточки.
Я вспомнила, правда, это же был он, только маленький, смешной такой, в кепочке с пимпочкой. И глаза его – зеленые, совсем не страшные. Я улыбаюсь и кидаю ему большой, необыкновенно легкий, как мяч, лимон. Он ловко его ловит – и пасует обратно.
Свет. Свет. Снова делается светло и легко. Можно полетать над речкой, я помню, она по этой равнине такие петли выписывает… Нет-нет, я одна, ты тут оставайся, малыш, под ивой, поиграй, я вернусь. Скоро.
Медленно, плавно, раскинув руки, почти не чувствуя тела, я над нашей маленькой речкой, совсем невысоко, плыву под солнышком. Мне абсолютно неважно, вниз по течению или вверх, к истокам устремлён мой полет. Ни о чем не думать, просто не отклоняться от этих ленивых извивов маленькой речки… Так уже было когда-то? Нет, вряд ли, я бы помнила.
Лязгает. Металл лязгает. Свет гаснет. Кто здесь разговаривает? Это мой сон, не лезьте, в кои-то веки удалось подняться! Переворачивают. Грузят. Темно. А вот здесь – сумрачно. Значит, движение продолжается? Вот светлая зона, глаза сквозь сомкнутые веки уже ощущают перемену…
– Да не тряси ты ее, сама проснется, пульс – нормальный, покров кожный – теплый. Пусть спит!
Кажется, обошлось. Я снова засыпаю. Безмятежным глубоким сном без сновидений.
Я же говорила родным: ничего приносить не надо, здесь всё есть. Ну, разве лимончик к чаю, да и тоже не обязательно. Ведь неизвестно, выживу ли, только лишние расходы.
…Как в лампе ниточка вольфрама
Пульсирует в моем мозгу:
«Устала. Хватит. Не могу.
Сдавайся. Как же ты упряма!»
Но луч погладит по щеке,
Но ветерок взъерошит гриву,
И беспричинно вдруг счастливой
Плыву по солнечной реке…
Дикие люди
Закатное солнце, упершись в окна высотки, отразилось лучами в стеклах противоположного дома, и на миг это московское ущелье залило алым светом.
"Совсем как у нас, в горах Памира", – подумал Сархат. Он сгребал пестрые вороха листвы, неподалеку шуршала метлой Рузи. Сегодня они почти не переговаривались, сказалась долгая ночь, спор, который так ни к чему и не привел.
Рузи примчалась к нему с полгода тому назад, оставив дочурку на попечение стариков. Те не протестовали, у них в селении привыкли к отъездам молодых на заработки, а оставленные малыши были все же некоторой гарантией возвращения детей.
Сначала жена с любопытством присматривалась к его подвальному быту, окружению, потом включилась в работу бок о бок с мужем. В редкие свободные часы он водил ее по достопримечательностям столицы, но Москва своими соблазнами ее не прельщала, пугала грохотом и многолюдьем.
Рузи была истинное дитя природы, не мыслила своего существования без гор, ледников, чистого пьянящего воздуха, гулкой тишины ущелий. Всякая травка там была ей известна, всякий куст и дерево одаривали своими плодами, вкус воды – слаще меда…
А здешняя суета только раздражала и утомляла сверх меры.
До поры она еще молчала, а когда почувствовала, что понесла, сразу начались разговоры о возвращении домой, в родное село под Бадахшаном. Сархат был рад, что станет опять отцом, даже загодя, желая порадовать жену, принес пакет с какими-то вещичками для младенца. Но он считал, что рожать Рузи лучше здесь, в столичном роддоме, многие так делают! Рузи же рвалась домой, вопреки всем доводам!
Вон она, насупившись, замкнувшись, сгребает листья… Как ее убеждать?
Вопли, прорезавшие закатную тишину, заставили его поднять голову: на балконе седьмого этажа, взгромоздившись на перила, орала Верка. Дворники эту шебутную особу хорошо знали, ярко выделялась среди всех жильцов дома, вот и сейчас она орала что-то несуразное:
"Всё! Свободна! Нечего с меня больше взять, нечего!"
Пьяная, что ли? Ротозеи с бульвара и из окон соседнего дома не успели настроить свои смартфоны, как она поскользнулась и под общий громкий выдох стремглав полетела вниз. Судорожно дрыгая ногами, перевернулась в воздухе и врезалась в бетон головой. Только хрустнуло – и больше ни звука. С чего всё началось – не знал никто, чем всё кончилось – в потрясении наблюдали многие. В эту пору жители спального района еще совершали обычный моцион. Люди, словно притянутые магнитом, потянулись к неподвижному холмику, кто-то уже названивал в полицию, кто-то вызывал "скорую".
Сархат остолбенел, но быстро понял, что надо поскорее убираться, мигранты не любили общаться с полицией, даже если не имели касательства к происшествию, а свидетелей в данной ситуации и без него было предостаточно. Он схватил последний ворох, подошел к коробу, набитому сухой листвой доверху – и ахнул: сверху лежал…младенец, такой легкий и невесомый, что листва почти не осела. Дворник мигом сообразил, что за минуту до своего падения эта сумасшедшая вышвырнула малыша, выведенная из себя его плачем. Но внимание публики было привлечено только ее последующим эпатажным выходом и отчаянными воплями.
"Спаси Аллах, до чего же ты, женщина, себя довела! – мысленно воскликнул Сархат, – выбросить дитя, так не ценить счастье, что дал тебе твой бог! Вот ведь дикие люди!.."
Вслух же он только крикнул: "Рузи, иди за мной!" – чуть прикрыл малыша сорванной с плеч жилеткой и быстро покатил тележку к своему подвалу. Рузи всегда беспрекословно слушалась мужа и сейчас, даже опередив его, уже мчалась открывать дверь. Сархат почти бегом влетел со своей ношей и бережно уложил младенца на постель, отмахнул жилетку. Рузи беззвучно охнула, подняла глаза на мужа. Они всегда понимали друг друга без слов, и сейчас обменялись лишь самыми необходимыми:
– Да, это она его выбросила, до того, как свалиться…
– Его никто не будет искать, у этой несчастной даже родни нет, я знаю…
– Сейчас нам с тобой ничего не остается, как ехать домой…
– Конечно, родной, ведь теперь ты отец уже троих!
Сархат помчался сначала в магазин, а потом в контору, устраивать увольнение и отъезд. Рузи нежно склонилась над малышом, принялась освобождать его от мокрых тряпок, обтирать, лаская и воркуя на своем языке. Младенец сучил ножонками, взмахивал ручками, оглядывал и ее, и все вокруг себя. Он был на удивление спокоен, голубоглаз и светловолос, но в их высокогорном селении все были такими!
Грамотные деды, когда-то учившиеся еще в советской школе, важно говорили, что здесь, на высоте 2000 метров, в складках Памира, осели остатки скифов. Молодежь смеялась: «И что с того, кто вас будет ценить, реликты тысячелетней миграции?» Империя распалась, как и все предыдущие, каждый человек должен был отныне думать о себе сам. Впрочем, здесь и всегда было так, перемены внешнего мира почти не касались горцев. В селении детей любили и ценили, откуда здесь возьмутся пришлые? – Только своими и держалось племя. И этот маленький подкидыш будет желанным и любимым. Так все совпало, так распорядилась судьба.
Сархат вернулся поздно вечером. Ему удалось договориться с начальницей ЖКХ о досрочном увольнении: сослался на недомогание жены. Галина Петровна только позавидовала, как же эти таджики преданы семье! Обещала завтра рассчитать; на замену у нее всегда была очередь таких же искателей счастья и денег из азиатского подбрюшья державы. Она этих безотказных работников по-бабьи жалела и в расчетах обирала совсем помалу. Пусть едут домой, к своим саклям!
Во дворе Сархат прислушался и к бабушкиным пересудам. Верку увезли в морг, следствие быстро завершилось. Помогли свидетели со смартфонами, ясно было, что налицо смерть по неосторожности, если не суицид. Про младенца вообще никто не вспоминал, как его и не было.
В квартире, которую вскрыли по наводке соседей, никого не было. Хозяин где-то болтался по тусовкам, приблудившаяся девчонка-провинциалка даже не была у него прописана. Его ничуть не волновало, что она после их бурных и нелепых отношений родила, подумаешь, ее проблемы! Всё это шепотом излагала подругам баба Шура, следователям она об этом ни звука не обронила. С ними только свяжись! Спроси-ка теперь с этой мертвой, куда она дите дела? – Небось, не расколется… Фу ты, раскололась уже, земля ей пухом…
Двор решил собрать Верке на похороны, кто сколько сможет. Где родню-то искать, девчонка ни с кем не делилась, откуда она явилась в столицу, в какой деревеньке мать по ней убивается.
На следующий день Сархат опять носился по Москве, узнал, в каком районе намечается депортация таджиков, отловленных за работу без лицензии. Договорился со старейшиной, что они внедрятся в их ряды и отбудут восвояси. Сумел и деньги на родину отправить проверенным путем, не подвергать же себя риску быть обобранным таможенниками. Вечером за сборами, совершенно счастливые, они то и дело кидались к вновь обретенному сынишке. Рузи приговаривала: «Файзуллох, скоро будем дома, детка моя, кровиночка…» Сархат расплывался в улыбке.
Когда их вместе с такими же искателями счастья загружали в большой транспортный самолет, один бдительный чин из транспортной милиции поинтересовался, что это, прижимая к груди, несет женщина.
Рузи безбоязненно откинула покрывальце и с гордостью произнесла на своем языке: "Сын мой, не разбуди, он шибко горластый!"
Чиновник как-то ее понял, глянул на сладко причмокивающего во сне младенца и одобрительно кивнул: "Хорош! Вылитый папаша, прямо копия! Вот же дикие люди, и чего это вас носит по свету? Рожали бы дома! Цивилизация манит?"
Сархат гордо подмигнул понимающему человеку: а на кого же еще походить моему сыну? А вслух произнес: "Теперь уже точно осядем, теперь у меня полный комплект!"
Белый морок
В этих широтах декабрьский день мало чем отличался от ночи, но все же некоторая белесоватость, разлитая вокруг, позволяла уже видеть гребень леса, силуэты зданий городка… Можно было взлетать! Как заядлый автомобилист, Игорь попинал колесо, натянул краги, полез в кабину, дел-то… на два часа горючего! Взлетел, лег на курс. Мотор жужжал ровно, под ним расстилалась привычная топография. Хотя… Как! Деревни не было. Ни дорог, ни столбов, ни домов с привычными утренними дымками – словно кто-то неведомый ластиком стер ее вместе со всеми обитателями! Игорь заложил большой круг, тараща в белесую мглу глаза: да точно не было!
Вызвал диспетчера, конфузясь, сообщил, что …исчезла Муравьевка. Диспетчер хохотнул, спросил, сколько вчера на грудь приняли?
Игорь обиделся, не ответил. Диспетчер уже серьезно велел: "Вертайся-ка, парень, что-то с тобой не ладно".
На земле его встретили шуточками, поприкалывались, но столкнувшись с каменным молчанием и таким же обиженным взглядом, поняли, что основание для такой дичи есть.
– А дай-ка я поднимусь, – неожиданно предложил Митрофаныч, самый старший в отряде, – садись, Игорь, прогуляешься со мной.
– Горючку-то изводить, – заворчал было диспетчер, но отмашку дал.
Поднялись, на небольшой, но все же осторожной высоте пошли в квадрат Муравьевки. Никаких признаков жилья. Белое марево, сколько может охватить глаз. Опытный вертолетчик, рискуя, снизился, как мог, ревущие лопасти разносили вихри снега – НИЧЕГО! Да ведь пока ее нащупаешь таким макаром, и на возвращение топлива не останется.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.