Командировка в Индию

Ювелир Моти

Вернувшись в гостиницу, Лиза долго стояла под душем. Потом облачилась в халат и заказала в номер диетическое меню: куриный бульон, в котором плавали три травинки, именуемый здесь супом, и лепешку с сыром и чесноком, обозначенную в меню как чизнан. Чтобы скоротать время, она принялась просматривать газеты и книги, купленные на развале. Но ни чтение, ни болливудские фильмы с субтитрами или английские каналы не помогали заполнить пустоту, которую ей оставил Вихан. Прежде уютная комната теперь казалась клеткой. Викторианская палитра поблекла, как будто цветное кино сменилось на черно-белое, и тусклыми одинокими вечерами оставаться здесь было нестерпимо грустно. После ужина она почувствовала себя лучше и спустилась в бассейн; искупалась, а потом, наблюдая с балюстрады за набережной и вечерней зарницей, долго беседовала о жизни с боем, который выдавал купающимся полотенца. Последнее время она часто по вечерам выходила на набережную – искала Аванти. Хотелось ее о многом спросить, например, как относятся к иностранкам, оставшимся в Индии, какую касту им приписывают по местным правилам. Вот, например, старинный род Сагми Шарва принадлежит к высокой касте, несмотря на то, что большая часть христиан Индии и вовсе не имеют касты – значит неприкасаемые. Но Аванти уже давно не появлялась, наверное, ухаживала за своим супругом, который порывался пуститься в неблизкое путешествие к берегам Ганги, чтобы там умереть.

Зато появился Моти. В Индии особенно чувствуется, что все случайности закономерны. На днях Лиза снова его случайно встретила недалеко от отеля, как обычно, с кобельком Балу. Еще не было шести, и солнце обжигало; разговорившись, они пошли по теневой стороне, свернули на боковую улицу и незаметно дошли до его дома. Моти явно не был индусом по своей религии, его философия отдавала персидско-арабской древностью, но на мусульманина он тоже не был похож. Говорил он неспешно, иногда длинными витиеватыми фразами, мысль струилась как ручеек, а наткнувшись на препятствие – непонимание или противоположное мнение – ответвлялась и пробивала себе новое русло.

– Надвигается кризис, – вздыхал Моти, – и в твоей стране тоже, к концу года рубль к доллару сильно упадет.

– А я получаю зарплату в долларах, – отвечала ему Лиза.

– Я тоже продаю камни за доллары, – он отвлекся на Балу, который путался под ногами, выбирая между Лизой и хозяином, и продолжил, – сейчас, например, пришла партия рубинов. Хороший бирманский рубин – это царский камень. Сам царь Соломон носил перстень со звездчатым рубином. Ты слыхала про иудейского царя Соломона?

– Слыхала, – лениво отвечала Лиза, как ученица на уроке, – библейский царь, но жил он в доисторические времена или не жил, никто не знает.

– Хорошие рубины стоят очень дорого, – зачем-то объяснял ей Моти. – Но для тебя есть изумруды, а хочешь – танзаниты. Танзаниты сейчас в большом спросе, месторождение единственное в мире. Ты слыхала про такие камни?

– Даже видела, – отвечала она, – сиренево-синие. Когда наши покупали украшения своим женам в «Тадж Махале», один ювелир показывал нам ограненный танзанит размером с грецкий орех.

– Бывают и больше, – отвечал Моти, – индийцы знают цену камням, если покопаться в заначках ювелиров, чего там только не найдешь. Это вклад денег, на хороший камень здесь всегда найдется покупатель.

Свои вечерние прогулки Лиза теперь старалась приурочить ко времени, когда Моти выгуливал своего Балу. Немного грузный, с густыми бровями и довольно правильными чертами лица, оплывшими с возрастом, прихрамывающий в своих кожаных сандалиях Моти был интересным собеседником и, может быть, даже незаурядным человеком. В разговоре он часто обращался к историческим фактам или аналогиям. Как-то он рассказывал про Месопотамию и Персию, откуда вышли зороастрийцы, и ненароком экзаменовал Лизу – сомневался, что русская женщина может знать что-то об остальном мире, тем более про Междуречье.

Однажды в выходной день Моти пригласил Лизу на стадион в районе Черчгейт, где обычно играли национальные команды по крикету. Самое смешное, что Лиза не раз проходила по этой улице и видела издалека зеленое поле, но не догадывалась, что за домами притаился большой стадион, во всяком случае, народная тропа туда не вела. Они свернули в узкий переулок, и сразу показалась вывеска: «Крикет Клаб оф Индия Лимитед». Лиза вспомнила про сборную по крикету, которая жила на этаже Геныча, и каждый вечер выставляла в коридор кроссовки и потные майки, и рассказала Моти.

– У меня есть некоторые сомнения в твоем рассказе, моя дорогая, – добродушно ответил Моти, – но если все так, как ты говоришь, то виноват персонал, который должен был все забрать и выстирать. Национальная сборная – это на девяносто процентов каста браминов.

– Брамины, а такие неряхи, – с удовольствием съязвила Лиза.

Моти привязал своего Балу у входа, где были припаркованы дорогие автомобили и мотоциклы. Балу послушно прилег в тени, и они с Лизой направились к центральной трибуне. В этот день матча не было, но по дороге встречались люди, с которыми Моти раскланивался, а иногда переговаривался о чем-то.

– Это все мои клиенты, – говорил он Лизе, – вот этот член правительства штата, а тот советник. А вон парень в синей футболке около входа в ресторан – сын одного очень богатого человека. И все они покупают у меня камешки.

– А простые люди тут есть? – спросила Лиза.

– В этом клубе очень высокая плата, – важно ответил Моти, – из простых людей членство себе могут позволить только юристы и врачи.

– А откуда вы их всех знаете? – спросила Лиза.

– Я тоже раньше работал в правительстве, – сказал он со вздохом. – Прихожу сюда, чтобы меня не забыли, мне нужны богатые клиенты. И за членство в клубе я дорого плачу, – не преминул он похвастать.

Они не спеша продвигались к центральной трибуне, по ходу попадались магазины, рестораны и кафе, похоже, что публика заходила сюда пообщаться, используя чисто английское изобретение – клубы для высшего общества. Моти привел Лизу в кондитерскую, они сделали заказ и расположились за столиком на веранде около центральной трибуны. Лиза ловила на себе взгляды местной публики, а те, с которыми Моти раскланивался, изучали ее особенно внимательно. Белая молодая женщина, безусловно, привлекала их взгляды – рекламная уловка ювелира. И тут он обратил внимание на Лизины серьги.

– Что это у тебя в ушах?

– Это аквамарины, природные, необработанные кристаллы. Мне нравится, как они болтаются в ушах, – ответила Лиза.

– Я вижу, что аквамарины. Но кто же носит такую ерунду, – вздохнул Моти. – Посмотри, что надевают нормальные женщины, – он показывал на соседние столики. – У нас страна, где много драгоценных камней, и люди умеют ценить красоту.

«Нормальные» женщины носили в ушах сапфиры, изумруды или рубины, обсыпанные бриллиантами, шея и руки у многих тоже были украшены камнями. И надо отметить, что среди пестроты красок, которую горожанки из низших слоев общества создавали своими яркими одеждами и такой же яркой бижутерией с поддельными камнями, их украшения на первый взгляд не выделялись. Да и одеты они были не броско, хотя наверняка их сари были сшиты из дорогих тканей.

– Мир камней велик, а драгоценных не так уж много, поэтому у дизайнера больше шансов придумать что-то оригинальное для недорогих самоцветов, – отпарировала Лиза.

Моти качал головой, не соглашаясь, но улыбался, – что тут объяснять, есть же устоявшиеся веками правила, принятые богатыми и достойными людьми. Именно по этим правилам и живут приличные люди. Лиза, хотя и хорохорилась, чувствовала себя не в своей тарелке, своим замечанием Моти сбил ей весь кайф от посещения элитного клуба. О этот индийский мир, в котором ты в течение одного дня оказываешься то богачкой, то нищебродкой – смотря с какого ракурса посмотреть. И тут она вспомнила, что Вихан всегда хвалил ее украшения, говорил, что они ей очень идут. Неужели врал? От раздражения она не сдержалась и на прощанье выпалила:

– Среди цивилизованных людей сейчас в моде минимализм, тем более в северных странах, где большую часть года приходится носить пальто и шапку. Да и драгоценные камни теперь во всем мире выращивают искусственно. А я люблю все натуральное.

Добрая улыбка с тенью сочувствия скользнула по лицу Моти. Они молча вышли из клуба, Моти отвязал свою собаку, и когда они расходились в разные стороны, он сказал извиняющимся тоном:

– Ну что ж я могу поделать, если в обществе такие правила, даже многие небогатые люди носят золото и приличные камни.

Обиду, ненароком нанесенную ей Моти, Лиза мусолила несколько дней. А сам-то он, думала она, ходит в затрепанных сандалиях. Видела она у некоторых матросов эти кольца с плохенькими сапфирами или изумрудиками, криво посаженными в золотой каст – одно убожество. Смешно сказать – драгоценности. Вихан, конечно, дарил ей золотые безделушки, но никогда не подчеркивал их ценность, он всегда говорил: «Тебе идет». А вот Сагми Шарва, который считает ее безродной иностранкой, точно за пазухой камень держит. И, между прочим, ее отец был капитаном первого ранга (до этого им обоим еще дослужиться надо), а предки отца носили графский титул. Просто касты в России не сохранились, а то могли бы и потягаться. Но, с другой стороны, непонятно, почему это так ее задевает? Она ведь работала с множеством иностранцев и всегда чувствовала себя комфортно, никаких комплексов, это они ей кланялись: «Пожалуйста, переведите то одно, то другое или задержитесь на работе». А в Индии она оказывается кастой не вышла! Успокоить ее мог только Вихан, но он не звонил уже две недели, и хотя Лиза нутром чувствовала, что он вспоминает ее каждый день, она все больше погружалась в тяжелый туман неопределенности и ожидания.

Прошло еще несколько дней, и она простила Моти за нанесенную ей обиду, и как-то после работы позвонила ему и собралась зайти, чтобы посмотреть камни. Моти жил на последнем, четвертом этаже. Почти вся площадка этажа была занята офисом охранников, которые, похоже, дежурили там круглосуточно. С лестницы по небольшому коридору Лиза прошла в просторную комнату, двери из которой вели в другие помещения. Комната была обставлена книжными шкафами, комодами и бюро из натурального дерева. Потолочный вентилятор освежал воздух. Массивный рабочий стол с многочисленными ящиками стоял у открытого окна, выходящего во двор. На стенах висели запыленные фотографии, миниатюры из индийской жизни и портреты каких-то выдающихся личностей, но что удивило Лизу, – никаких индийских божеств. Пахло пылью, табаком и лекарственными снадобьями. Лиза присела за круглый дубовый стол, который наполовину был завален папками, книгами, курительными трубками и мешочками с табаком. Моти крикнул охранника, тот направился в кухню и заварил чай-масала на свежих сливках, постелил салфетку на край стола, и принес на серебряном подносе высокие фигурные чашки. Хозяин дома был рад гостье, он тщательно изучал закрома буфета с резными дверками, выискивая там более-менее свежее печенье к чаю. А Лиза разглядывала полки с фолиантами на разных языках, перед книгами стояло, лежало и валялось множество всяких безделушек, в основном, непонятные амулеты или обереги из серебра, и среди них мифические животные с крыльями. Она подошла ближе и увидела эмблему размером примерно с очки – диск с распростертыми крыльями. Такой символ обязательно присутствовал на храмах парсов. Это зороастрийский ангел-хранитель по имени Фаравахар. Сначала Лиза думала, что Моти мусульманин, как большинство ювелиров, потом решила, что он джайн, но оказалось все по-другому – он парс.

Моти явился с латунным блюдом тонкой работы, которое было украшено голубой эмалью и инкрустировано золотым орнаментом. Печенье пахло непонятными пряностями; наверное, шафраном, решила Лиза. Поставив на стол это замечательное блюдо, он уселся с трубкой и стал философствовать. Он говорил о том, что в ходе выборов ополчились на мусульман, и это все политики, потому что в этом городе и джайны, и индуисты, и мусульмане, и все прочие всегда жили мирно, а теперь многие из-за прессинга переходят в индуизм.

– Я читала, – сказала Лиза, – что в деревнях люди от голода часто меняли свою религию за тарелку супа. И моряки говорили мне, что поменять религию – это не особая проблема.

Моти вздохнул. Опять получилось грубовато, и Лиза почувствовала, что она как-то не вписывается в индийское искусство философского спора. Наверное, надо рассуждать мягче, не спеша, как те же сварщики на работе – посидели пару дней в кружок, поговорили, послушали друг друга, и все остались довольны. У них же демократия, самая старая в мире.

Хозяин дома не стал с ней спорить, он смотрел на гостью снисходительно, едва улыбаясь уголками губ.

– Старик Ганди говорил: «У бога нет религий», – вздохнул он. – Мумбаи такой город, где главный бог – это бизнес. Люди здесь делают деньги. И партии тоже делают деньги, раздувая вражду между верующими. Но тебе это неинтересно.

– Мне здесь все интересно, – сказала Лиза. – Но я многого не понимаю: касты, огромные семьи, в которых старики живут вместе с молодыми, и до сих пор браки, организованные родителями. Жених и невеста не должны видеть друг друга до свадьбы.

– Я в этом ничего плохого не усматриваю, – ответил Моти, – сексуальное влечение может быть таким сильным, что оно затмит рациональное мышление, может и до беды довести. Но сейчас, к сожалению, есть пары, которые сожительствуют до свадьбы.

– И что в этом плохого, ведь надо сначала узнать друг друга, – с возмущением сказала Лиза. – Вся Европа так живет.

– Европа совсем другое, – взгляд Моти выражал сомнение на счет когнитивных способностей гостьи. – В Индии менять ничего нельзя, – сказал он убежденно, – но с Запада, к сожалению, идут перемены. И мы опасаемся их.

Позвонил телефон, и Моти ответил. Он встал и нервно заходил по комнате, прикусывая трубку, которую не спеша покуривал, – слушал, отвечал то по-английски, то на другом языке, качал головой, а потом кого-то утешал, явно близкого человека, говорил, что деньги это ерунда, беспокоился о здоровье. Когда разговор закончился, он опять присел к столу и принялся за чай. Глаза у него потускнели.

– Это жена звонила из Лондона. Она там живет, и дочери тоже в Лондоне. Я один тут скучаю, – сказал он с досадой.

– Говорите, что деньги ерунда, а сидите тут из-за денег, – сделала вывод Лиза. – Но вы же любите деньги.

– Люблю, – признался Моти, – но деньги не главное. Когда я теряю деньги, не плачу, а плачу, когда теряю людей.

Моти отогнал грустные мысли и обратился к Лизе:

– Почему ты не ешь?

– У меня что-то с желудком последнее время, – ответила она.

Он пристально оглядел ее, как будто поставил диагноз. Потом стал раскладывать на столе свои сокровища.

– Тебе подойдут изумруды, – твердо сказал он. – Можно, конечно, и сапфиры, но сейчас некстати. Сапфиры для сильных личностей, слабых они могут погубить.

– Я не слабая, – обиделась Лиза, – и я бы предпочла сапфиры, но только не камнями, а кольцо и серьги.

– Я не занимаюсь украшениями.

– А что я буду делать с камнями? – не поддавалась уговорам Лиза. – Могли бы вы мне дать хорошего ювелира.

– Самые утонченные украшения делают парсы, но у них купить нельзя, они продают только своим.

Потом Моти выдвинул ящик письменного стола, покопался там, приговаривая: