Шейбани-номад. Милосердный халиф
- -
- 100%
- +
Друзья уплетали жареное, истекающее соком мясо и радовались, что до них не дошёл ни один воин тайши. Тот нашёл бы к чему придраться. Когда от мяса остались лишь приятные воспоминания, друзья побросали в костёр обглоданные до блеска кости и улеглись по обе стороны от самого яркого костра. Буйнта думал о своём отце. Ранен тот был тяжело, зато вина отравленного не пил. Выздоровели почти одновременно — отец оправился и уже мог глубоко вдыхать, рана на груди почти затянулась. Ханские воины-сподвижники перестали каждый миг сдёргивать штаны и бежать за юрту.
Хату невесело размышлял, что после траура его отцом станет дядя Жанабиль. Тот был баловнем деда Хату, сварливого Арзгира от самой младшей жены. Хату немного понимал в хитросплетениях семейных распрей и споров, но живя вот уже девять лет под одним пологом среди копошащихся сопливых мальчишек и девчонок понимал — лучше быть старшим сыном у наследника, чем пасынком у дедовского любимчика. У Жанабиля была жена, да среди полонянок он выбрал и забрал в свою юрту двух девушек. Те считались рабынями и одну из них он оставил на берегу Чу. Та была беременная и стала совсем страшной. Пузо торчит, лицо и так было блин-блином, а у пузатой расплылось, словно праздничная лепёшка. Ни носа, ни глаз не видать.
Хоть и жила девушка в юрте у Жанабиля, никто не удивился, что тот бросил свою наложницу, беременную и беспомощную на произвол судьбы. Никто ему и не пенял на этот неблаговидный поступок, половина мужчин-ойратов оставили своих женщин с Гардя-эске. Впереди будут новые наложницы и новые утехи, зачем такая обуза в степи? Когда отец Хату стал ему выговаривать, младший брат грубо ответил:
— Если ты в каком-то сражении погибнешь, я должен буду взять твою жену в свою юрту. И твоих детей кормить. А их у тебя трое! Думаешь, легко мне будет?
— А если тебя подстрелят, что будет тогда? — возразил ему старший, понимая, что отец в сторону старшего смотрит только тогда, когда тот приносит в юрту долю добычи.
— Я не такой дурак, чтобы в первых рядах скакать. Мне и третий ряд хорош. А ещё лучше в самом конце. Вас, как перепёлок постреляют, а я тут как тут. — Жанабиль весело хохотнул.
На этом неприятный разговор закончился, но оба брата остались при своих мыслях. После набега на Сыгнак, о котором Хату узнал от Шургчи, тайши прикажет устроить общие поминки по всем погибшим. Но после этого должно пройти полгода и мать с Хату и другими детьми перейдёт в юрту дяди. Хату никогда не смотрел на того, как на своего отца. И втихомолку презирал за хвастовство. Хотя хвастались все вокруг. Мальчишки начинали хвастать, как только учились выговаривать первые слова. Если у него в кулаке был зажат один орех, он всегда говорил, что у него два. Когда женщина начинала хвастать своим приданым, она говорила, что у неё десять золотых колец. Столько, сколько пальцев на руках.
Все вокруг знали, что это враньё, но никогда друг друга не уличали. Зачем? А если самому придёт охота похвалиться мужской силой или удалью в бою, а все видели, что он отсиделся за спинами родичей, что тогда? Тогда никто и слушать никого не станет. А так возле костра рокотали грозные басы мужчин, рассказывающих в сотый раз небылицы о подвигах. Хату эти сказки не любил, как не любил их его погибший отец.
Думай — не думай, а кизяка в костёр надо подбросить. Посмотрев сквозь пламя на задремавшего Буйнта, мальчик поднялся и отошёл к крайнему костру, где стояла корзина с кизяком. В это время к уснувшему другу метнулась приземистая фигура. В темноте было не разглядеть, в какую сторону утащил Буйнту шайтан*. Хату испугался, распластался на земле, прильнув к ней всем телом и затих, не поднимая глаз. Он не слышал, как задушено пискнул его друг, не слышал и топота копыт, обвязанных старыми тряпками со стельками из прошлогодней травы. Спустя немалое время Хату поднял голову и добрался до брошенного костра. Буйнта нигде не было.
Немного подумав, мальчик решил дойти до соседних костров. Там сидели ребята постарше, может кто-то из воинов там будет. Он расскажет, что Буйнту утащил в степь шайтан или асуры*. Это смотря какие боги в степи главнее. Хату не думал, что когда-то вновь увидит своего друга, отродье падших богов не для пиров утаскивают детей. Для того, чтобы превратить их в своих прислужников.
Всё это, запинаясь, перескакивая с одного на другое и трясясь от страха перед потусторонними силами, мальчик рассказал о происшествии не один раз. Сначала паре друзей, что сидели у костра в двухстах саженях от них. Потом какому-то нукеру. Затем десятнику. Когда его довели до костра тайши, он почти успокоился, но его рассказ оброс невероятными подробностями:
— Я увидел сверкающие огромные глаза на высоте макушки самой высокой юрты. Руки у шайтана-асура были толщиной в десять рук взрослого мужчины. Ноги как дубы на берегу реки Чу, а тело покрыто рыбьей чешуёй. Одет он был в набедренную повязку. — Мальчик вспомнил изображение Будды, стоящее в их кочевом святилище и одел воображаемого асура в полузнакомую одежду скульптуры. — Он сказал мне громовым голосом, что забирает Буйнта себе в услужение. А я недостоин быть рядом с ними. Я очень испугался и промолчал в ответ на его слова. Потом я упал на землю, потому что асур плюнул в меня. Ядом. Я чуть не умер.
Дойдя до костра, при свете факелов никаких следов Уч-Тымур-тайши не увидел. Решил, что мальчишка убежал домой. Второй подросток его не смог удержать и придумал глупую историю об иблисах, шайтанах и асурах. Дважды вытянув непослушного костровщика камчой по спине, он лениво пошагал обратно, под ласковый бок новой наложницы Дурмен-Карамии. Старшей жене новая наложница не нравилась, но эта девушка вылечила не только его, но и всё его войско. В другой раз он не скоро согласится что-то съесть и выпить из захваченного добра. Какие-то эти кияты неправильные, воюют не как мужчины, а как подлые отравители.
Тайши словно забыл, сколько раз сам травил своих недругов на пирах. Уч-Тымур считал, что только он может делать подлости.
Хату лишь матери Буйнта рассказал правду. Что ничего не видел, хотя понял, что его друг куда-то пропал, но не по своей воле. Именно это было особенно страшным. Никто не подумал, что они находятся на земле врага и мальчишка так же, как и другие знает, сколько народу в орде, сколько осталось в захваченном, селении больных и раненых, сколько воинов отравились по следам отары на север. Он знает и главную тайну — многие мужчины не совсем оправились после отравления. Тайши не поверил ни одному слову мальчишке, которого часто видел со своим сыном. Какой сын глупый, такие у него и друзья, думал он, засыпая и прислушиваясь к урчанию пустого желудка.
Буйнта, оглушённый и испуганный до дрожи в коленях стоял возле жаркого костра в окружении роскошно одетых людей. Таких красивых халатов, блестящих, из яркой ткани мальчик никогда не видел. Только у их тайши и приближённых было что-то подобное, но не такое великолепное. В глазах маленького пленника мелькали звёздочки и радужные полосы. Даже тычки в спину и удары по голове никак его не пугали. Ему было почти не страшно. Отец жив, сестрёнка жива, неужели его все эти замечательно одетые и совсем не злые люди могут убить? За что? Он никому ничего плохого не сделал!
Мальчик помнил, хотя не хотел думать о том, что таких же, как он, но полуживых мальчишек и девчонок, захваченных в селении, совсем недавно его сородичи бросали в костёр, содрав с них всю одежду. Его семье за ранение отца тоже досталась часть добычи — крепкий халат, ичиги и платье. Но на мать оно было мало, а на сестрёнку пока велико. Самый главный из сидящих у костра, это Буйнта понял по тому, как все остальные замолкли, спросил на тюркском языке. Этот язык был довольно сильно похож на ойратский диалект.
— Сколько воинов болеет в вашем стойбище? — Голос главного мужчины тоже совсем не страшный. Вот когда тайши начинает орать, у коней ноги подгибаются.
— Воины великого Уч-Тымур-тайши, сына солнцеподобного Эсен-хана никогда не болеют! — попытавшись гордо выпятить грудь, пропищал пленник тонким голоском. Он сам его не узнал.
Сидящие возле костра засмеялись. Громче всех смеялся самый главный худосочный и незлобивый бек в синем халате. Буйнта тоже хихикнул пару раз, но от сильно удара в спину хекнул, закашлялся и затих.
— Если он сейчас не ответит, отрежь ему палец. Большой палец, чтобы на том свете он не смог натянуть лук, не мог воевать и охотится. Кому они там молятся? Да мне всё равно. Так сколько воинов болеет в вашем стойбище?— голос говорившего ничуть не изменился. Но дышал такой уверенностью и гневом, что мальчишка понял: ещё немного и он останется без пальца. Он не хотел проверять, больно ему будет или нет, а вспомнил, как вопил отец, когда ему выдёргивали из груди застрявшую стрелу.
— Много. Я до стольки считать не могу.
— До скольки можешь? — не унимался худой.
Мальчишка молча взмахнул ладонями, показывая, что считать может до десяти. Потом он подумал и взмахнул ладонями раз, другой, третий. Его лицо просветлело, когда ладони взлетели и упали вдоль тела в десятый раз. У костра зашушукались, заулыбались. Синий халат весело пропел:
— Какой умный мальчик! До ста научился считать! Ну, теперь думай. Медленно и точно думай! Кто болеет? Главные бии или простые воины?
— Простые воины вина не пили! Моего отца за главный костёр не позвали. А он был ранен! — здесь Буйнта прикусил язык. Худой нахмурился. Рядом с ним сидел плотный и краснолицый бий.
Может, ему от костра жар перепал, а может он всегда был такой красный. Только вот у мальчишки, глядевшего на его налитые кровью щёки, сердце ухнуло к пяткам и почти вывалилось на вытоптанные сотнями ног травинки. Этот без предупреждения начнёт строгать пальцы, да ещё смеяться будет. Краснорожий медленно протянул, чтобы пленник понял его речь:
— Теперь скажи, ничтожнейший! Остался ли хоть кто-то в живых из жителей аула, захваченного вашим тайши? Да смотри не ври. — Врать мальчик не мог, а говорить правду было страшно.
— Я не знаю. Клянусь чем хотите, я не знаю. Но по обычаям нашего народа погибших сожгли на костре. Всех сожгли… — он трусливо скрыл, что в костёр бросали ещё живых людей.
Для мусульманина, даже мёртвого, костёр — это ад, харам*. Сжигание на костре врагов изредка допускается. Нарушать телесную оболочку умершего человека нельзя. Даже насекомое нельзя сжигать. Надоедливого комара надо прихлопнуть, а не жечь. На Абулхайрхана было больно смотреть. Он хорошо знал Коран, великую книгу. Теперь хан убедился, что его сын и все его соратники сгорели. Сотворили это зло мерзкие ойраты. Хан начал молиться. К нему присоединились все, сидящие у костра.
Гирей-султан, его старший сын Бурундук-султан, Джанибек и их соратники, несмотря на неприязнь к Абулхайрхану нахмурились и разом понуро опустили головы. При жизни можно враждовать, можно пытать, травить ядом и причинять душевные страдания. Но мёртвый человек ничего в свою защиту ни сказать, ни сделать не может. А те люди, что находятся рядом с ним, должны облегчить его встречу с Всевышним, а не препятствовать ей.
Добрались до Сыгнака чуть больше пятидесяти человек, считая Шахи-Бехта с братишкой и их умершую мать. Сколько вырвались из осаждённого аула и потерялись в степи, никто не знал. Добра привезли много, но на всю жизнь не хватит. Справедливый правитель всех приютил, определил их обязанности, соответствующие положению при умершем сыне. Девушек надо выдать замуж, без родителей и близких до беды недалеко.
Хан не думал. Уж если он своих сородичей не жалеет, то ойратам он жестоко отомстит за жуткую смерть сына и его большого юрта. Завтра. Завтра всё это случится с помощью Всевышнего.
— Мальчишку прирезать, чтобы не убежал. Он больше не нужен. Утром мы должны наказать убийц моего сына и наших родичей.
Глава шестая
Такого позорного поражения Абулхайрхан никогда в жизни не получал. И от кого? От убийцы сына, от мерзкого кочевника в изодранном халате. От мужика, просидевшего враскоряку за юртой от мерзкого поноса целую неделю? Хан спрятался за крепкими стенами Сыгнака и мало кого допускал в свои покои. Рядом с ним кроме его брата и двух внуков никого не было. Слуги старались не задерживаться в комнате, сделав свои дела, они бесшумно ускользали от грозного взгляда и сурового голоса повелителя.
Начало сражения было похоже на множество других битв, выигранных Абулхайрханом в течение жизни. С диким визгом и жуткими криками две орды кинулись друг другу навстречу, осыпая противника стрелами. Это лишь акыны поют о туче стрел, закрывающих небо. В жизни такого не бывает. Не каждая стрела находит цель, лишь одна из пяти задевает врага и одна из десяти может ранить. Остальные для устрашения. Когда через несколько мгновений спустя сшиблись две людские волны, то одна покатилась дальше, а другая схлынула. Вперёд, к несказанному изумлению Абулхайрхана покатилась волна ойратов. Первым дрогнул Гирей, вернее его сын Бурундук-султан.
Абулхайрхан видел, как тот развернул своего коня, и вопя во всё горло, помчался, куда глаза глядят. Это было странно. Не в первом сражении махал саблей Бурундук-султан. Устрашить его какими-то оборванцами было невозможно. Но он мчался по полю, вслед за ним кинулся десяток его приближённых-друзей, затем развернулся весь левый край войска во главе с Гиреем. Размахивая саблей и отводя от себя неминуемую гибель, Абулхайр с надеждой кинул взгляд направо, но понял, что Джанибек с точностью до одного шага повторяет движения своего бэле. Остановить орду ойратов теми силами, что у него остались, было невероятным, несбыточным желанием.
Воодушевляя оставшихся криками и резкими движениями, хану удалось кое-как выровнять свои войска и не дать смять себя хитрому противнику. Вдруг конь под ним дико заржал, дёрнул шеей. В неё с противным чмоканьем воткнулась ойратская стрела, конь стал заваливаться набок. Хан успел спрыгнуть, отскочить в сторону и присесть. Увернувшись от налетевших на него двух батыров, он поднырнул под брюхо низкорослого коня, ткнул в него остриём сабли. Затем, что было силы, дёрнул всадника за ногу. Тот не ожидая такого поворота, почти сполз с седла. Хан, видя, что затея удаётся, продолжал дёргать всадника за вонючий сапог.
Вокруг был ад. Ржали раненые и сдыхающие лошади, вопили все — ойраты, кияты, нукеры Абулхайрхана, стонали в агонии умирающие. Кто-то старался спастись уже не от вражеской стрелы, сабли или пики, а от крепких копыт своих коней. Всё это хан видел каким-то вторым зрением. Наконец-то ему удалось захватить вражеского коня. Успев на него вскочить и пригнуть голову, он приготовился размахивать саблей дальше. Его соратники, не видя своего предводителя, намеревались удрать с поля боя. Но хан, срывая голос и ругаясь на чём свет стоит, смог остановить их бегство. К нему удалось пробиться нескольким его нукером, первым впереди встал Адилет-батыр со своим десятком.
Остальные, видя хана и то, что он продолжает сражаться с яростным противником, передумали позорно убегать с поля боя. Или вспомнили Ясу — «Всякого бека, который не может устроить свой десяток, того мы делаем виновным с женой и детьми и выбираем в беки кого-нибудь из его же десятка. Так же поступаем с сотником, тысячником и темником беком»3[2]
Но полностью остановить бегство было уже невозможно. То тут, то там открывался просвет в монолитной стене его воинов. Было видно, ещё мгновение — и эта стена рухнет под неудержимым напором противника. Даже могучая фигура Кобланды-батыра, мелькавшая со скоростью молнии в самых непредсказуемых местах не давала возможности переломить ход битвы. Не такого сражения ожидал Абулхайрхан, не такого…
Но сделать ничего не мог. Два его соратника-врага давно глотают степную пыль возле Сыгнака. Правая рука устала поднимать саблю, он быстро перебросил её в левую. Биться хан мог обеими руками, но правой действовал несравненно лучше, чем левой. Отразив ещё один удар, он смог обменяться взглядом с Бахтиёр-султаном. На случай поражения у них всегда был оговорен способ отступления. Были воины-смертники. Это были не самые смелые или преданные батыры, это были люди, которым нечего терять. При хорошем раскладе они могли остаться в живых, и получить вознаграждение, достойное великого батыра. Спастись можно, если кони хорошие или враг не сразу сообразит, что его противник удирает.
Уже не было мыслей о том, чтобы собрать лагерь, погрузить дорогие шатры и утварь на повозки, теперь лишь бы ноги унести. И скакать надо через лагерь. Именно там задержатся их преследователи. А кто не соблазнится богатыми тряпками и поскачет за ними — наткнуться на этих воинов. Полсотни оставшихся нукеров могут спасти всех остальных. Спустя некоторое время поражение станет историей, которую все оставшиеся в живых постараются забыть.
Спасшийся в сече Абулхайр, не помня себя от ярости за проигранное сражение, набросился на Джанибека с Гиреем, упрекая их в трусости и предательстве. Он грозил выгнать их из Сыгнака за стены, но не решался этого сделать. А ну как два султана-предателя попытаются захватить власть в городе и самого его выгонят за стены? Такое тоже могло случиться. Джанибек с Гиреем клялись в своей верности и что-то лепетали о временном помутнении рассудка, сваливая своё сумасшествие на Бурундук-султана. Сам молодой султан ни о чём не горевал — он сделал всё так, как ему велел отец. Теперь он стоял перед ханом и мычал что-то в своё оправдание. Но весь этот лепет был настолько невразумительный и дикий, что Абулхайр махнул рукой Гирею: «Твоё отродье, ты и наказывай».
Шахи-Бехт понимал, что не всегда его дедушка может победить врагов. И это понимание стало первым неприятным открытием в его жизни. Потеря отца и матери были горем от утраты привычного окружения и ласковой женщины. Лишившись отца, благополучие Шахи-Бехта уменьшилось, мальчик хорошо понимал, что отец был богатый. Насколько богатый не так важно, славно, что он мог подарить всё то, что Шахи-Бехт хотел. Но и дедушка может это сделать, а бабушки трясутся над ними сильнее, чем родная мать. Не из любви к нему, а по приказу дедушки. Но если такие поражения будут частыми, дедушка же стареет…
Сидя рядом с дедом, мальчик молчал и внимательно слушал. Он давно понял, что все его сказки и приукрашенные рассказы — глупость, ненужное баловство. Но при случае их можно использовать, чтобы привлечь на свою сторону других людей. Такого взрослого, как Бурундук-султан соблазнить нечем, он мужчина, а вот другие дети Гирей-султана и Джанибек-султана по возрасту с ним вровень. Почти ровесники были Мухаммад и Султан-Али. Мухаммад, как заметил Шахи-Бехт, был словно не от мира сего, всё молился и жался к муллам.
Сыновья Джанибека мальчику нравились своей живостью. Тем, что не хныкали, когда получали удары в учебном бою. Касым, младший сын Джанибека, был ровесник Мухмуда, его братишки. Он был такой смышлёный и бойкий, что все взрослые смеялись, когда Касым начинал что-то говорить. А говорить тот старался взрослыми словами, часто не понимая их значения. Мужчины, бывало, неприлично ругались, а малыш своим звонким детским голоском повторял эти ругательные слова, что вызывало новые взрывы хохота. Где он всего этого набирался, понять было трудно, но Касым постепенно привыкал быть в центре внимания. Он никогда не стеснялся отвечать так, как этого хотели большие дяди.
Мать его была родной сестрой Ак-Кози, матери Шахи-Бехта и были эти мальчишки двоюродными братьями. Она пыталась наказывать своего сына за неприличные слова, но получила строгое внушение от мужа и повелителя. Шахи-Бехт никогда не стремился кому-то подражать, тем более он понимал, что эти ругательные слова радуют мужчин до поры до времени, Станет Касым постарше и таких тумаков заполучит за свою дерзость, что не обрадуется. Касым больше тянулся к его братишке, это было понятно. Они были даже чем-то похожи. То ли раскосыми глазами, то ли плоскими смуглыми лицами, то ли одинаковым ростом. Некоторые их путали. Близкое родство сказывалось. Но после постигшего их горя Махмуд стал молчаливее, а Касым ещё более болтливым.
Стараясь не спугнуть свою мысль, маленький султан думал о том, что все его нукеры погибли и теперь ему нужны новые. А собрать их можно только в своём окружении, среди родственников и друзей. Слушая дедушку и запоминая его речи, он понимал, что все его друзья — это друзья с детства, с бешика, с колыбели. Поэтому с братишкой никогда не нужно ссориться и унижать его. Вон как Гирей-султан и Джанибек-султан держатся друг за друга. А они не родные и даже не двоюродные братья. Вроде бы у них был один прадед. Это значит, что если бы у дедушки и его брата был общий отец… В этом месте рассуждения мальчика теряли всякий смысл. Ему это было непонятно, а значит и ненужно.
Победа далась Уч-Тымуру нелегко. Последний удар настиг его, когда за роскошными шатрами кто-то из воинов обнаружили труп мальчишки с перерезанным горлом. Шургчи его узнал и заплакал. Этого тайши уже вытерпеть не мог. Он прогнал сына со словами: «Твоё место среди баб», не понимая того, что человеческое участие — это дар богов. Только теперь тайши понял, что мальчишку действительно украли. И не шайтан, а простой лазутчик. Украли, допросили, а потом прирезали. Он бы так же сделал. Не отпускать же свидетеля домой под материну юбку. Да, хитры эти крысы за станами города. Но ничего, две недели посидят без еды, откроют ворота и запросят пощады. Тогда их можно обобрать до последнего кувшина и платка.
Приятно было об этом думать, но совсем скоро все припасы, что были собраны в степи, закончились. Своих отар у ойратов не было. Те отары, что пастухи Шах-Будаг-султана угнали на север, его воины не смогли отыскать. Табуны тоже укрыла Великая степь. Еды оставалось на три дня. Тайши решил созвать совет. Он хотел наказать Абулхайрхана за его сына, что заставил болеть его приближённых. Но своей местью народ не накормишь. Не будет еды и новых вещей, ойраты быстро найдут повод выбрать другого старейшину. Рисковать Уч-Тымур не хотел. Сидя в роскошном шатре удравшего во все лопатки ничтожного хана, наслаждаясь последними припасами, он велел созвать малый совет.
— Мы одержали несравненную, великую победу! — глядя на хмурые лица своих соратников тайши понимал, что второй раз сьеденным мясом людей не накормишь. — Повторяю, наша победа огромна. Враг боится высунуть нос за ворота…
— И чего в этом хорошего? Нам завтра жрать будет нечего! — сипло возразил кто-то из второго круга.
— Для этого я приказал вам всем явиться в мой шатёр. — Тайши решил, что жёсткий разговор быстрее даст свои плоды, чем вежливое поскуливание. — Вы явились не для того, чтобы упрекать меня в промахах, а чтобы решить, оставаться нам здесь, под стенами Сыгнака и продолжать осаду или отправиться на юг. Там богатые города и неукреплённые аулы. Вы же голодные сидите…
Бии враз зашумели, заворчали, кто-то пошире раскрыл рот и начал набирать воздуха в лёгкие, чтобы громче заявить о себе. Воспользовавшись их замешательством, Уч-Тымур кивнул старейшине Цеценю, чтобы тот не сидел как гриф возле дохлого барана. Тот зашевелился, потянулся всем своим сухоньким тельцем и прочистил горло. Шум начал медленно стихать. Самые горластые прикусили языки. Лишь одна неудача была у тайши. В течение трёх лет они были им довольны. Не стоит поджигать степь, стоя против ветра. Можно многое потерять в незнакомых краях. Цецен был доволен вниманием, с которым остальные приготовились его слушать.
— Если мы двинемся в сторону тепла быстрее джейрана или сайгака, то никто не успеет предупредить этих безмозглых о том, что орёл летит в их владения. Не думаю, что все отправились на джайляу, кто-то остался в земляных норах. Сеют они просо, сеют ячмень, сажают морковь, репу и редьку. — Кто-то поморщился, честное слово, как баба перечисляет какие-то корешки! Богатства нужны, золото! Но остальные понимали, что золото в котёл не положишь и в бурдюк не нальёшь.
— Сразу видно, что Цецен-ата опытный бий и знающий старейшина. Скоро нашим женщинам нечего будет варить на очаге, я думаю, что наш тайши смотрит в нужную сторону. А этот трус пусть сидит за стенами своего гнусного городка и глодает кости. — Это был Намба-батыр. У него было три брата – неразлучника, в любом сражении они были рядом. Пробить стену из четырёх сверкающих на солнце сабель у противника не было никакой возможности.
Поддержка таких людей придавала силы и склоняла стальных к согласию бросить Сыгнак. Это был орех с очень толстой и крепкой скорлупой. Ничего, впереди ещё много того, что сделает сердца приближённых тайши мягче курдючного сала.
Всё лето и мягкую осень орды ойратов громили аулы по берегу Сейхуна, разорили Ташкент, Туркестан, Шахрухию. Они разжирели на дармовой баранине и мягких лепёшках, которых отродясь досыта не ели не только простые воины, но и бии. От сладких фруктов дети дристали всё лето. Лишь к осени их желудки приспособились к такой еде. Вьючные лошади и нары тащили за ордой поклажу. Каждый воин разжился несколькими рабами и молоденькими наложницами.