Форнарина. Дело первое

– Да я знаю. Катька моя с дочками сегодня пошли на утреннюю службу.

– А вчера, – не слушая Петьку, – продолжала Башкирова, – была Страстная пятница, в которую его какие-то сволочи взяли и распяли! И ладно если бы он что-нибудь сделал! Его вина заключалась всего лишь в том, что он слишком много болтал. Почти, как ты… Я в этом мало что смыслю, но меня вдруг охватила какая-то несвойственная мне тоска, и я вся, как зомби, швырялась по квартире, не в силах ни на чем сосредоточиться…

– Опять о пенсии думала? – хохотнул Петька.

– Я тебе сказала, засохни!!! Слушай дальше. Поздно вечером я стояла у окна и слушала колокольный звон, который действительно был погребальный с какими-то рвущими душу переливами. Я все ждала, когда вынесут плащаницу и начнется крестный ход, но этого не произошло, слишком уж мала эта наша часовенка. Не дождавшись таинства, я закрыла окно и, несмотря на самозапрет не есть на ночь, нажралась, как удав.

– Ну и что?! – сделал круглые глаза Петька. – Ты ведь в Бога-то не веришь! Как и я.

– Все-таки ты дурак!

– Я – судмедэксперт. Без меня жизнь остановится на этой земле.

– Это бабушка надвое сказала! На чем я остановилась?

– На том, что ты нажралась, как удав.

– Правильно. Потом я решила расслабиться и включила телевизор. И что, ты думаешь, мне оттуда поведали?

– Что?! – выпялил свои синие тарелки Петька.

– Что шестого апреля в Страстную пятницу родился Рафаэль Санти.

– Художник, что ль?

– Рисовальщик, архитектор, любимец Папы Римского… Короче, Чинквеченто!

– А это еще кто такой и чем отличился? Уж объясни нам, неучам. Вы тут все умные культурные, это мы, блин, понаехали и ни черта не смыслим в этих ваших искусствах.

– Чинквеченто, Петька, это итальянское название позднего периода эпохи Возрождения, который начался в конце пятнадцатого века. У меня хоть и дерьмовый телефон, вечно зависает, но я все по нему вычитала.

– Иди ты!

– Так вот этот самый Рафаэль занимался какими-то духовными поисками, а сам жил в грехе с дочерью булочника.

– А я жил с дочерью директора сахарного завода. Ну и что?

– А то, что своей наложнице он дал обидную кликуху «Форнарина», что по-ихнему, по-итальянскому, означает либо «булочница», либо «бл…». А теперь прикинь своими мозгами… Название кафешки, у которой сегодня нашли два трупа тоже «Форнарина». И случилось это не где-нибудь, а на Итальянской улице. Чуешь теперь? Эти события определенно как-то связаны между собой. Только вот как?

– Как бык овцу кроет! Как от Чукотки до Киева!

Что-то хрустнуло, крякнуло, тренькнула, потом стихло, и снова настала тишина, и некоторое время Башкирова и Петька ехали в полном молчании, видимо переваривая в своих мозгах эту самую Чинквеченту вместе с Рафаэлем и его наложницей. Но Петьке быстро наскучила эта затянувшаяся пауза, и он, по своему обыкновению, снова начал сыпать словами.

– Забиваешь ты себе голову всякой мутью, тетя Аня! Щас приедем, осмотрим трупики, заберем в управление, там аккуратненько вскроем, напишем заключение и представим его нашему полковнику Снайкину, а уж он, поверь мне, дельце это прикроет так, что потом его уже не открыть никогда. Зачем ему еще один висяк?

– А дальше что?

– А дальше отдыхать пойдем и забудем про все эти твои «чикнвеченты», или как они там у тебя называются?

– Чинк-ве-чен-то. Иностранные слова надо произносить правильно, – назидательно изрекла Башкирова и мельком посмотрела в окно. – Что это?! – вдруг взревела она, словно увидела там самого черта с рогами. – Ты куда заехал? Где мы?!

– Как где?! Ты что, тетя Аня, совсем ку-ку?! Это же Итальянская улица! Не узнаешь? – И Петька кивнул головой в сторону маячившей впереди аккуратно выложенной брусчаткой, узенькой ленточки пешеходной улочки.

Это была та самая Итальянская улица, которая по какой-то непонятной причине всегда возникала перед глазами нежданно-негаданно, словно Летучий Голландец, словно замок Фата Морганы, словно призрак самого солнца, будоража воображение своими яркими южными красками. По передававшейся из уст в уста легенде, улица эта была построена в 16 веке приехавшими из Италии вольными каменщиками, которые бежали на север от бубонной чумы. Однако истинная причина их переселения оставалась до сих пор неизвестной, и все попытки историков и краеведов найти разгадку этой тайны, оставались тщетными. Но Итальянская улица все же существовала и славилась своим уютом и теплом. Мощеная древним булыжником мостовая ленточкой неслась вдаль, упираясь в перекидывающийся от одного дома к другому каменный мостик. Вдоль обеих сторон этой довольно узкой (не больше десяти метров) улочки в игрушечном спокойствии тянулись стены двухэтажных домиков, построенных из темно-бордового, отдающего в черноту шероховатого кирпича. Их фасады были испещрены узкими окнами со ставнями салатного цвета, краска на которых пожухла и нуждалась в обновлении; на углах к самой мостовой спускались старые водосточные трубы с ощетинившимися физиономиями горгулий; на редких миниатюрных балкончиках с изогнутыми перилами незадачливые жители, несмотря на запреты властей, совсем по-итальянски сушили белье и разводили цветы. Но сейчас весна только начиналась, и деревянные ящички еще не опалили пронзительно-слепящие фуксии и оранжевые маргаритки, по стенам еще не пополз упрямый плющ, а в щелях не обосновались дерзкие сочные сорняки. Но толща воздуха уже была насквозь пропитана озонным запахом размашисто шагающей весны.

А позади этого итальянского рая кипел темными водами Чертов пруд. Он назывался так потому, что и летом и зимой его воды были странного чернильного цвета. От чего это происходило, тоже толком никто не знал. Возможно, причиной был какой-то особый химический состав находящегося на дне грунта, а может быть, необъятные количества мусора, который уподобившиеся свиньям горожане, беззаботно кидали в его воды. Однако Чертов пруд пользовался в городе какой-то бешеной популярностью, и в любое время года его берега, словно саранча, атаковали молодые влюбленные парочки. Вот и сейчас незадачливые юноши и девушки, подстелив куртки, задумчиво восседали на покатистых, разбухших от клеклой земли склонах и в перерывах между затяжными поцелуями прикладывались к банкам с пивом, а потом, размахнувшись, швыряли их в пруд. При каждом таком «швырке» вода недовольно булькала, пенилась, расходилась кругами, а потом от возмущения по-человечески шипела на юных повес.

Припарковав джип у самого начала улицы, Петька подхватил свой прозекторский чемоданчик и, словно кузнечик, выпрыгнул из машины. И тут же от своей резвости чуть не попал под колеса появившегося неизвестно откуда огромного, поблескивающего зелеными лакированными боками вагона на колесах. Но Петька даже не заметил, что чуть было не пустил по миру свое многодетное семейство. Наоборот, вперившись своими васильками в этого слонопотама, он запрыгал на своей тощей ножке и в восхищении заорал так, что его высокий голос, наверное, был слышан на другом конце города:

– Класс! Я тоже такую тачку хочу! И стоит она всего четыре лимона!

– Дурак и мещанин!!! – отрезала Анна Федоровна и церемонно, как и подобает сыщице по особо волшебным делам, выплыла из машины и вступила в заветную точку, где кончается жизнь и начинается сыск.

Каменный дом, где находилась кафе-булочная «Форнарина», ничем не отличался от таких же строений на Итальянской: двухэтажный, темно-бордовый, с узенькими оконцами. Несмотря на раннее время, у места происшествия уже собралась толпа зевак, которую тщетно пытался разогнать местный участковый. Слева от входа на белом кованом стуле в позе кающейся Магдалины, возведя глаза к небу, сидел маленький, одетый в черный смокинг, толстенький мужчина средних лет, по всей вероятности владелец кафе. Неподалеку от него, словно стайка воробышков в длинных слюнявчиках, жались друг к другу испуганные официанты. Перед добротной деревянной дверью с историческими засовами взад и вперед расхаживали работники опергруппы, а справа стояла хорошенькая девушка-кинолог со свирепой, готовой сорваться с поводка и разорвать всех в клочья, нюхастой овчаркой с милой кличкой Нюша. А перед самым входом, по обе стороны крошечного столика, на котором сиротливо стояли два недопитых бокала, в скорбной неподвижности смерти застыли мужчина и женщина. Глядя на них, создавалось впечатление, что эта безжалостная девушка с косой схватила их врасплох, состроив одну из самых страшных своих гримас. Они сидели в неестественных позах, откинувшись на спинки стульев. Их подбородки были задраны вверх, глаза почему-то закрыты, а на белых как мел лицах осталось выражение ужаса. Мужчина, которому на вид было чуть больше сорока, был высок, красив, с пышной шевелюрой густых русых волос, одет в темно-синий костюм в полоску. Женщина – полная, лет пятидесяти, с рыжими крашеными волосами, была в небрежно накинутом на плечи дорогом светлом пальто, которое теперь уже вряд ли ей понадобится.

– Ну и где же тут волшебство?! – развела руками Башкирова.

– Вот и я про то же! – отозвался высокий светловолосый лейтенант. – Стоим, как истуканы, и ждем какого-то сыщика по особым делам! А тут картина маслом…

– Майор Башкирова Анна Федоровна, следователь по особым делам, – жестко представилась Анна Федоровна.

– Лейтенант Васильев, участковый полицейский.

– Доложите обстановку, лейтенант.

– Значит, с утра начальство приказало мне пройти с патрулем по Итальянской, а то мало ли что, все-таки суббота, канун Пасхи, всякое может случиться. Но все было тихо, словно спала наша улочка. Я уже хотел вернуться в отделение, но вдруг вижу перед этой «Форнариной» какую-то подозрительную суету. Вздохи, вопли, грохотанье стульев, нервическая беготня. Я присмотрелся и увидел, что двое посетителей сидят явно в отрубе, а официанты с безумными лицами пытаются привести их в чувства. Я, значитца, подошел

ближе и… сразу все понял…

– Что вы поняли, лейтенант?

– Что отравили их в этой адской булочной.

– Кто?

– Известно кто. Этот жулик Пьетро Анточи, владелец заведения. Он вместе со своими подельниками качает воду из Чертова пруда и продает ее посетителям, выдавая за всяческие там волшебные масла. Посадить бы их всех, мошенников! – И лейтенант показал пальцем на черномазенького толстячка, который от страха буквально прилип к стулу.

– Это неправда. Я протестую!!! – заорал он клокочущем, как у смертельно раненой птицы, голосом.

– Это мы сейчас разберемся. Скорую вызвали?

– Едет, – обреченно ответил лейтенант Васильев.

– Понятно. Улицу прочесали? Забегаловку проверили? Ничего опасного не обнаружили?

– Никак нет, товарищ майор, – ответила девушка-кинолог. – Нюша моя каждый сантиметр вынюхала, а она у нас самая умная. – Услышав свое имя, собака залилась лаем и чуть не сорвалась с поводка.

– Так успокой эту свою Нюшу. Чего она разлаялась?

– Кушать хочет, товарищ майор.

– Так, все временно свободны. Петька, этих двух обиходить! – И Башкирова с некоторой брезгливостью указала на уже начинающих синеть мертвецов. – А я пока допрошу вот этого… Пьетро… как там его фамилия…

– Не изволите ли пройти в мое заведение-с, мадам, – расплылся в улыбке Пьетро и чуть не сломался в подобострастном поклоне.

– Соизволю, – мрачно ответила Башкирова, тонкая интуиция которой начала предчувствовать нечто мерзкое и подленькое, хотя… Нет, ничего случайного нет и не может быть. Есть только сложности, и рано или поздно тайное станет явным. Всегда…

Внутреннее убранство пресловутой «Форнарины» было на редкость простым: никаких арок, колонн и напыщенных орнаментов, никаких финтифлюшек с розочками, завитушками и амурчиками. Все только самое необходимое. Но это отсутствие роскоши и грубоватость обстановки придавали «Форнарине» особый шарм, делая ее уютной и гостеприимной, словно старинная таверна. На серых каменных стенах висели огромные, видимо, приобретенные у антикваров оловянные тарелки; под стеклянными витринами вкусно громоздилась готовая брызнуть ароматами выпечка; немногочисленные деревянные столики неуклюжей стайкой громоздились вокруг почти двухметрового камина, над которым упреком висела грубовато-пошлая, видимо, сделанная руками студента-первокурсника копия «Сикстинской мадонны» Рафаэля. Но сейчас этот средневековый рай начинал постепенно испаряться и превращаться в современный ад, ибо сюда собственной персоной пожаловала наша волшебных дел сыщица проводить свои изощренные дознания.

– Имя, фамилия, место жительства, занимаемая должность, – чеканя каждое слово, спросила Башкирова сидящего напротив нее, не на шутку испуганного Пьетро.

– Пьетро… Анточи… владелец булочной, проживаю в этом городе и в этом доме всю жизнь.

– И родились здесь?

– Да.

– А помещение тоже принадлежит вам?

– Да, синьора, – несколько развязно сказал Пьетро и поправил немного сбившуюся набок бабочку.

«Если так будет продолжаться, то этот черный таракан начнет звать меня „тетей Аней“, как этот долбанный Петька», – с неудовольствием подумала Анна Федоровна, но внешне ничем не выдала себя, лишь серые глаза ее стали какого-то неприятного, прожигающего насквозь оловянного цвета. Но она молчала, ибо боялась сбить с мысли этого лязгающего от страха зубами Пьетро в черном смокинге на коренастой фигуре и белой бабочке на выпяченной груди.

– Когда и как вы открыли ваше заведение?

– Да лет двадцать тому назад или больше. Точно уже не помню. Я проживал в этом доме со своими родителями. Мне принадлежала квартира на втором этаже, а они занимали апартаменты на первом. После кончины моих милых папы и мамы я унаследовал их собственность, перевел ее в нежилое помещение и осуществил свою давнюю мечту – открыл булочную, где вот уже больше двадцати лет в продаже всегда есть свежий хлеб, изготовленный по рецептам лучших итальянских поваров шестнадцатого века. А они, уж поверьте бывалому Пьетро, творили с мукой чудеса! – И Анточи театрально закатил свои черные выразительные глаза.

«Опять этот шестнадцатый век, опять булочные, опять эти дурацкие совпадения! Бросить бы все это к чертовой бабушке!» – выругалась про себя Башкирова. Тем временем Пьетро, на глазах входя в образ горячего итальянца, продолжал вещать, отчаянно размахивая руками:

– О, это великое Чинквеченто, эта великая эпоха, когда человеческая мысль взмыла ввысь и открыла новые горизонты познания! О эта сказочная россыпь гуманизма и гедонизма!

– Ну, про гуманизм я слышала, а вот что такое гедонизм? – тупо спросила Башкирова.

– Гедонизм, моя милая синьора, – это стремление к удовольствиям, – пропел Пьетро и выразительно сверкнул правым черным глазом, который у него был несколько больше, чем левый.

– Понятно, синьор, – с некоторым нажимом на слове «синьор» сказала Башкирова и продолжила слушать огненный монолог Пьетро.

– Belle epoque, прекрасное cinquecento, расчудесное время открытий! – вещал он. – Алхимики продолжают свои опыты, врачи находят новые средства от хворей, а скульпторы и живописцы воруют трупы, чтобы по ним изучать анатомию.

– А причем здесь алхимики, гражданин Анточи? Эти шарлатаны занимались поиском какого-то дурацкого философского камня и хотели все на свете превратить в золото. Да и было все это на сто лет раньше.

– Продолжалось, синьора, продолжалось… Да и сама алхимия была обыкновенной экспериментальной химией, из которой и выросла известная всем наука о взаимодействии веществ. А мозги этих Парацельсов и Аквинских хоть и были затуманены суевериями, но все равно работали они на науку и только на нее…

– Вы, как я вижу, знаток древностей.

– О, да синьора.

– А теперь ответьте, почему вы назвали ваше заведение «Форнарина»? – И Башкирова просто-таки вперилась в Анточи своим оловянным взглядом, боясь пропустить его реакцию. Но выражение лица итальянца оставалось прежним, блаженным, лишь его бронзовый лоб покрыли мелкие капельки пота – то ли от возбуждения, вызванного его горячими монологами, то ли от нестерпимой жары, которая стояла в булочной из-за работающей на кухне печи. Неожиданно он вскинул густые черные брови, опалил своим огненным взором Анну Федоровну и, довольно погано усмехнувшись, задал ей каверзный вопрос:

– Синьора Башкирова, вы знаете историю Итальянской улицы?

– Нет, – прошептала застигнутая врасплох Анна Федоровна и тут же смутилась от своего невежества.

– Видите ли, сахарная моя синьора, в начале шестнадцатого века в город М. вдруг понаехали итальянцы. Они приехали сюда потому, что в той части Италии, где они проживали, неожиданно вспыхнула новая пандемия бубонной чумы. И их можно было понять. Черная смерть мучила задохнувшуюся в нечистотах Европу аж до восемнадцатого века: улицы не чистили, мыться не любили, кошек, как пособниц ведьм, уничтожали, в результате чего плодились крысы, которые, словно возницы мертвых, разбрасывали по всей земле смертоносных блох. Оставалось только бежать в северные, еще не уничтоженные чумой районы Европы, что и сделали мои мудрые предки. Короче, доблестные синьоры приехали в город М. и отстроили малоэтажную Италию, где до сих пор каждый булыжник дышит морем и пропитан солнечным светом.

– Отвечайте по существу, гражданин Анточи. Я спросила вас, почему вы назвали свое заведение «Форнарина»?

– А я вам разве не отвечаю? – удивился Пьетро.

– Я еще раз повторяю вопрос: почему ваше заведение называется «Форнарина»? Отвечайте!

– Хорошо, хорошо, я уже подошел к самой сути. Дело в том, что по преданию к нам в город в шестнадцатом веке приезжал сам Рафаэль Санти и жил в одном из домов на Итальянской улице. Но он приезжал сюда вовсе не потому, что бежал от чумы.

– А почему же?

– Он искал краску особого синего цвета для своих мадонн, но никак не мог найти ее на родине, ибо там ее просто не существовало. Все было слишком солнечно и ярко, а рисовальщик был дотошен и искал какой-то особый темный оттенок синего цвета. Наконец какой-то мудрый масон посоветовал ему совершить путешествие в один небольшой гиперборейский городок, где находился пруд с загадочной чернильной водой, из которой местные рисовальщики получали чудную, с сотней оттенков синего цвета краску.

– Вы имеете в виду этот загаженный безмозглыми юнцами Чертов пруд? – скривила губы Башкирова.

– Да, моя милая и невежественная синьора.

– Майор Башкирова, – снова неприятно сверкнула глазами Анна Федоровна, но Пьетро, не обращая внимания на вспышку гнева сыщицы, трепетно продолжал рассказывать историю, которая без сомнения, была ему дорога.

– Представляете, каким бесстрашием надо было обладать, чтобы совершить опасное путешествие с юга на север! Тогда люди жили оседло и даже не представляли себе, что можно куда-то уехать. Но жажда открытий и познаний была сильнее! И вот обласканный почестями, славой и благосклонностью самого Папы, придворный рисовальщик по имени Рафаэль Санти покидает Рим и отправляется в неизведанное путешествие в поисках нужной ему краски. А вместе с ним едет его возлюбленная Маргарита Лути по прозвищу «Форнарина», что значит булочница или тайная любовница.

– И вплоть до самой своей смерти не женится на ней из-за ее низкого происхождения, – наконец-то показала свои недавно приобретенные познания Башкирова.

– У вас, у русских, как-то все странно: шнурки в развязке, душа нараспашку, мысли в облаках. И вы совершенно забываете, что на свете существует реальность с ее жесткими правилами, от которых никуда не уйти. Если бы Рафаэль женился на женщине низкого происхождения, то он потерял бы сначала свое положение, а потом и любовь самой Форнарины. А эта дочка булочника была ой как шустра! И уж больно охоча до его учеников!

– Тем не менее вы свое заведение назвали ее именем. Почему?

– Она была прекрасна.

– Ну и что с того?

– А разве этого мало? – удивленно взметнул густые брови Пьетро. – Молодость и красота – вот самые ценные качества женщины. А все остальное… – И взгляд потомка римских завоевателей плотоядно скользнул по кустарной копии Сикстинской мадонны, на которую падал кроваво-красный свет от висящего сбоку светильника.

– А как же душа? – с наивностью опытной женщины спросила Башкирова.

– Это вам, женщинам, нужна душа!

От этой откровенности Анна Федоровна поперхнулась слюной, несколько рассеянно посмотрела на еще более поширевший правый глаз Пьетро, потом прочистила горло и, решив не углубляться в эту столь щекотливую тему, спросила:

– Краску-то ваш кумир нашел?

– Этого никто не знает. Но на его картинах присутствует множество оттенков индиго.

– Индиго? Что это за цвет?

– Как бы это сказать, чтобы вы поняли… Темно-синий или темно-фиолетовый. В общем, цвет лунной ночи.

– Хотите сбить меня с толку, гражданин Анточи?

– Никак нет, товарищ майор.

– В каком же доме жил этот ваш Рафаэль?

– А вот этого не знает никто.

– Хорошо. Теперь расскажите подробно о сегодняшнем происшествии.

Глубоко вздохнув, Пьетро закатил глаза и с печалью в голосе начал рассказывать.

– Когда в половине десятого утра я пришел на работу, все было готово к открытию моей «Форнарины». Хлеба уже поспели и посверкивал своими хрустящими корочками, пирожные посыпаны толченым миндалем, засахаренные персики, яблоки, груши и кусочки ананасов выложены на витрине. Пахло свежей выпечкой и молотым кофе. Для ранней весны погода была совсем неплохая, и я попросил своих работников вынести на улицу несколько столиков и стульев, чтобы придать моему заведению шарм французского бистро. Знаете, и стильно, и людей привлекает. Официанты ушли в помещение, а я решил остаться на улице и немного подышать свежим воздухом, уж больно ласково светило солнышко, прямо как в моей родной Италии.

– Вы сказали, что всю жизнь живете здесь, – заметила Башкирова.

– Но душой я всегда там! – возразил Пьетро.

– Хорошо, живите, где хотите. Продолжайте.

– Так вот, стою я, греюсь на солнышке и вдруг вижу, как в мое импровизированное бистро входят высокий мужчина в дорогом синем костюме и полная женщина в модном светлом пальто. Вошли и сели за один столик.

– Они были вместе?

– Нет, синьора. Все говорило о том, что они вообще не знали друг друга, уж поверьте старому Пьетро. Эти двое пришли вместе, но знакомы не были, ибо между ними не существовало той невидимой нити, которая связывает людей. По крайней мере, я не увидел ее.

– Как они выглядели? В каком были настроении?

– В самом дурном, синьора. Пожалуй, это было единственное, что их объединяло. Их лица были бледные, взволнованные, и мне даже показалось, что у мужчины от страха или от возбуждения чуть дрожал подбородок. Увидев это, я поспешил предложить им кипрского вина под названием «Отелло», которое, как известно, врачует душу.

– А сам принес баланду из Чертого пруда?

– Никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах мы не используем оттуда воду, тем более что качество ее весьма сомнительно. Да и городские власти тоже это запрещают, а я, знаете ли, законопослушный. И налоги плачу, и зарплаты, и благотворительностью занимаюсь… – И Пьетро многозначительно посмотрел на Анну Федоровну. – Так вот… Я самолично принес им бокальчики, поставил их на столик и ушел в помещение. Когда я вернулся за подносом, недопитые бокалы стояли на столе, а гости сидели в застывших позах с откинутыми назад головами и выражением ужаса на лицах. – В этом месте Пьетро глубоко вздохнул, и его сверкающий правый глаз потух, словно старый фонарь перед настырным утром.

– В котором часу вы принесли им это ваше «Отелло»?

– В десять – в начале одиннадцатого.

– А вернулись за подносом?

– Минут через пятнадцать.

– Вы не видели ничего странного?

– Нет, моя сахарная синьора. Все было тихо и грустно, как и положено в Чистую субботу.

– Выстрелов не слышали? Или каких-нибудь странных шорохов или шумов?

– Нет.

– Не было ли чего-нибудь странного в поведении ваших сотрудников?

– Нет. Все были в помещении и занимались приготовлением королевских пирожных. Знаете, такие маленькие в форме короны… Изволите откушать?

– Позже. Скажите, кто-нибудь еще заходил в ваше заведение?

– Нет, нет и еще раз нет.

– «Нет»… Похоже, другого слова я от вас не добьюсь, – задушевно пропела Башкирова и, повернув свою стриженую голову, вопросительно посмотрела на Сикстинскую мадонну, точно кроткая дева с младенцем на руках могла помочь ей найти дополнительных свидетелей. Потом Анна Федоровна окинула взглядом вконец расслабившегося Пьетро и строго сказала: – Значит так, синьор Анточи, ваше заведение я закрываю до окончания следствия, а вы соизвольте прийти к нам в управление и дать подписку о невыезде.

– Вы в чем-то подозреваете меня? – криво усмехнулся Анточи.

– Пока идет следствие, под подозрением находятся абсолютно все. Вы свободны. Счастливо оставаться.

– Я не отравитель! – надсадно закричал Анточи, но Башкирова уже покинула хлебный рай синьора Анточи, в душе пожалев о том, что так и не вкусила этих самых посыпанных миндалем королевских пирожных. Но что поделать? Положение обязывает.