Ключ от всех дверей

Мизгирь хмыкнул про себя, искоса оглядывая его изящную фигуру и милую мордашку… но потом решил, что дело тут, наверное, всё-таки в чём-то другом.

Что-то здесь было ещё, какая-то другая причина.

– Покажи мне этот подвал, – властно распорядился он, поднимаясь с сундука.

Ивашка тоже вскочил и схватил Мизгиря за руку.

– Ты поможешь мне выбраться отсюда? – он уставился ему в самую душу своими гляделками, губы его побелели от напряжения, будто он опять тащил Мизгиря из окна.

– Да, – проворчал тот, отворачиваясь от этого взгляда. Но руки не отнял. – Помогу, чем смогу. Веди уже, не болтай.

И Ивашка потянул его к ведущей вниз лестнице с выщербленными каменными ступенями.

* * *

Лестница оказалась длинной. Очень длинной. Ну да, ведь башня-то высоченная, рассеянно подумал Мизгирь, озираясь по сторонам. Он никак не мог понять, откуда исходит странный зеленоватый свет, похожий на сияние гнилушек. И ещё здесь был явственно слышен ровный монотонный гул, какая-то слабая вибрация, едва различимая слухом, но поднимавшая дыбом волоски на руках. Её почти заглушало непрерывное журчание льющейся воды. Мизгирь сперва решил, что ему это чудится, но нет, вода действительно где-то текла. Где?

– Родник, что ли? – не вытерпев, удивлённо спросил он.

Ивашка чуть улыбнулся, но промолчал, и Мизгирь понял, почему, когда через пару поворотов лестницы в стене справа от них открылась глубокая ниша, в которой с потолка тонкой, но непрерывной струёй падала вода. Падала и, закручиваясь водоворотом, уходила куда-то сквозь дыру в покатом каменном полу.

– Я здесь моюсь… ну и всё остальное тоже, – покраснев до ушей, пояснил Ивашка и отвёл глаза.

Мизгирь в очередной раз покачал головой. Точно, дитя малое. Да даже дитя не стыдится естественных людских надобностей. Мизгирю до этого было любопытно, как же малец с ними обходится, а теперь всё стало ясно.

– Удобно придумано, – сдержанно проронил он. Ему не хотелось смущать парнишку ещё сильнее.

Ступени стали совсем уж крутыми и даже скользкими, а свет в стенах теперь едва мерцал. Приходилось идти медленнее, внимательно глядя под ноги. И наконец, миновав последнюю ступеньку, они вошли под гулкие каменные своды подземелья, пропахшего плесенью.

– Я сюда часто хожу, – дрожащим полушёпотом сообщил Мизгирю Ивашка, по-прежнему крепко сжимая его пальцы. – Всякий раз жду, что дверь…

Он вдруг осёкся и застыл на месте как вкопанный.

– Дверь… – пробормотал он едва слышно и тут же во весь голос ликующе закричал: – Дверь! Дверь! Смотри! Она опять здесь! Её не было… все эти годы! – он возбуждённо обернулся к Мизгирю.

Теперь и тот увидел прямо перед собой тёмный, темнее стен, прямоугольник, из-под краёв которого сочилось всё то же странное зеленоватое сияние, какое они только что видели на лестнице.

– Это ты… это потому, что ты со мной… – прошептал Ивашка. Его била крупная дрожь, глаза блестели, переполнившись слезами, и вдруг он порывисто поднёс руку Мизгиря к губам и поцеловал.

Опомнившись, тот отдёрнул руку и даже спрятал за спину.

– Спятил? Я тебе что, святой, что ли? – проворчал он, смущённый донельзя. – Глянь лучше, что там написано, на двери на этой.

– «Старуха», – прочёл Ивашка, подойдя вплотную и водя пальцем по незнакомым Мизгирю буквам. – Это бабушка!

В голосе его смешались восторг и испуг, но он не трогался с места.

– Ты же хотел выйти, – удивлённо поторопил его Мизгирь. – Открывай.

Он и сам чувствовал то же, что и парнишка – страх и ликующее возбуждение при виде чудесного, непознанного, неизвестного ему. Он невольно опустил ладонь на серебряную рукоять револьвера за поясом, и это привычное движение вдруг всколыхнуло в глубине его души какие-то смутные воспоминания.

Башня.

Дверь.

Башня.

Дверь.

Ивашка тем временем изо всех сил толкнул дверь обеими руками. Та протяжно заскрипела, поворачиваясь на проржавевших петлях, но подалась настолько, чтобы в образовавшуюся щель смог протиснуться не только хрупкий Ивашка, но и Мизгирь.

* * *

Теперь они стояли в деревенском подполе вместо каменного подземелья башни. Мизгирь машинально обернулся – никакой двери за спиной уже и в помине не было. Только потемневшие от времени дощатые стены. Но пол не земляной – сквозь щели в нём что-то виднелось.

«Избушка… на птичьих лапах», – вспомнил он рассказ Ивашки. А тот уже карабкался по деревянным ступеням, пока не упёрся тонкими руками в крышку погреба. Мизгирь, во мгновение ока очутившись рядом с ним, тоже поднатужился, толкая разбухшую крышку вверх.

И она подалась, откинулась, с грохотом ударившись о половицы. Видимо, сломался ржавый засов.

– Бабушка! – захлёбываясь, выкрикнул Ивашка и стремглав вылетел наружу. – Ба…

Он запнулся и смолк на полуслове.

Подтянувшись на руках, Мизгирь торопливо выбрался вслед за ним и тут увидел, что за выскобленным дочиста столом сидит человек в просторном чёрном балахоне, вертя в пальцах полуобглоданную птичью кость и глядя на появившихся будто из ниоткуда людей с ленивым и даже каким-то издевательским любопытством.

– Чародей… – едва слышно прошептал Ивашка и покачнулся.

– А ты кого ожидал увидеть? – врастяжку осведомился тот, и на его тонких губах зазмеилась откровенная усмешка. – Бабу Ягу, как её звали в этом мире? Я давным-давно отправил её туда, где ей самое место.

Он перевёл взгляд на неподвижно застывшего Мизгиря.

– Вот тебя я не ожидал… – протянул он уже безо всякой усмешки. – Знал, что мальчишка никуда не денется. Чтобы отпереть дверь, нужен не только ключ, но и тот, кто воспользуется этим ключом. Откуда тебя вынесло, стрелок?

Стрелок!

Воспоминания обрушились на Мизгиря громадной, удушливой, кровавой волной.

Он – Мизгирь, сын Хорта из рода Кречетов!

Один из стрелков-защитников южных, погибших безвозвратно земель, сперва выжженных до тла, затем добела просоленных прихлынувшим, а потом пересохшим вдруг морем – вот кем он был когда-то.

А перед ним стоял… тот, кто это проделал.

Уничтожил его родные, некогда цветущие степи, превратив их в бесплодную пустошь. Сор-Олум – мертвый солончак.

– Чёрный чародей! – яростно воскликнул он, и револьвер сам прыгнул в его ладонь.

Ивашка пронзительно закричал, и крик этот слился с грохотом выстрела.

Прежде чем тьма накрыла Мизгиря, он ещё успел увидеть, как тает, исчезая, чародей, как реет на налетевшем ветру его балахон, оставляя на столе горстку тёмного пепла, похожего на прах.

Мизгирь очнулся от рыданий Ивашки и кое-как разлепил веки. Сквозь пляшущие перед глазами тени он увидел парнишку. Тот сидел, скорчившись на полу возле него и тихонько скулил, размазывая по щекам слёзы.

– Ну-ка брось, – прохрипел Мизгирь и медленно сел, морщась и держась рукой за затылок, которым, видать, крепко приложился об пол. Но, едва это ему удалось, как чёртов оголец, всхлипывая, кинулся ему на грудь и едва снова не опрокинул.

– Брось, говорю, – прикрикнул Мизгирь, потрепав его по лохматой голове, как щенка. – Где… этот?

Воспоминания вновь слились для него в одну, еле различимую туманную муть.

Ивашка растерянно пожал плечами.

– Пропал. Может, ты всё-таки убил его? – спросил он с отчаянной надеждой.

Мизгирь хмуро качнул головой и коротко ответил:

– Его невозможно убить. Он бессмертен.

Откуда-то он точно это знал. Как и то, что чародей ещё им встретится.

– Кощей Бессмертный?! – ахнул Ивашка.

Не отвечая, Мизгирь поднялся на ноги, опираясь на проворно подставленное парнем плечо, и огляделся по сторонам.

– Ну и где твои хвалёные диковинки? Показывай.

Но показывать было нечего. Ивашка залез даже в печку и под стол, откуда высунулся, расстроенно разводя руками и шмыгая носом. На щеке у него чернел свежий мазок сажи.

– Ничего нету. Он, наверное, всё забрал. Этот… Кощей.

Глаза его полыхнули гневом.

«Ключ», – вспомнил Мизгирь слова исчезнувшего чародея. Ему и раньше доводилось слышать легенду, что есть люди, отпирающие двери в иные миры – ключи, проводники, алтын-кылт – по-разному их называли. Парнишка, выходит, как раз и был из таких. Но, чтобы отпереть дверь, нужен кто-то, кто воспользуется ключом. Кто приведёт его к двери. Кто будет хранить его и беречь.

Ключник. Кылт-иш.

Он ещё раз заглянул в сверкающие глаза Ивашки.

– Давай-ка, пошли отсюда, – негромко велел он. – Поищем сперва твоих родных, поспрашиваем. Тебя должны помнить в округе – не каждый день гуси дитя уносят. Ну, а если никого не найдём… – он умолк.

– Что тогда? – порывисто выпалил Ивашка и затаил дыхание.

– Пойдём бродить по свету вместе, – улыбнулся Мизгирь. И засмеялся, когда Ивашка опять бросился ему на шею.

И тут из-под печки раздался утробный мяв. Не поверив своим ушам, оба переглянулись. Ивашка во мгновение ока опустился на коленки и пошарил рукой за какой-то заслонкой. А потом вытащил на свет Божий очень тощего, ободранного, но здоровенного чёрного кота.

– Мурысь! – восторженно выкрикнул он, поворачиваясь к Мизгирю. Теперь он весь перемазался в саже, но лицо его сияло. – Мы же возьмём его с собой?

Кот тоже умоляюще уставился на Мизгиря, мотая крючковатым хвостом.

Тот вздохнул и проворчал:

– Ладно. Возьмём.

И в памяти его вдруг всплыло странное слово. Он даже знал, что оно обозначает. Единство. Содружество. Исполнение предназначения.

Тау-риш на старом, почти забытом им языке. Братство.

Часть 2.

Испытание

Торная стёжка стелилась им под ноги, весело петляла среди берёз. Шагалось по ней легко – Мизгирь еле поспевал за Ивашкой. А тот оборачивался то и дело, щурился смешно и протягивал ему на ладони то резной лист, то цветок:

– Поглянь, дядя Мизгирь, растёт в ваших краях такое?

– Какой я тебе дядя?! Тоже мне… племянничек выискался! – ворчал стрелок, а в уголках губ таилась улыбка. Нравился ему этот парнишка и этот его лес – в чём-то они схожи были между собой. От чуднЫх белых стволов словно свет исходил, и листва, молодая ещё была, нежная – тонкие ветви гнулись, свешивались косицами…

У Ивашки за спиной котомка, а в ней притомившийся Мурысь спит. Если б не кот, так бы им на болоте и сгинуть. Ан нет!

И сразу вспомнил Мизгирь, как мягким пружинистым скоком, с кочки на кочку, вёл и вёл их кот за собой, прочь от избушки на птичьих ногах. Следом – легонький Ивашка, Мизгирь же замыкал шествие, то и дело бросая сторожкие взгляды по сторонам: не притаился ли кто? Но нет – чисто. Только желтоглазые лягвы по корягам расселись. Чуть приблизишься – прыскают в стороны. Вспучился, надулся под ногами пузырь, лопнул, обдав брызгами зеленой жижи. Парнишка дернулся испуганно, отпрянул – Мизгирь еле успел ухватить его за плечо. Усмехнулся:

– Не боись! Это газ. Болото так дышит.

Ивашка виновато улыбнулся ему, чуть постоял, отдыхая, – и перемахнул через зыбь. Кочка под его ногой влажно чвакнула, ушла под воду.

Стрелок нахмурился. Опасное место! Ему раньше доводилось слышать легенды о болотном народце, о драконах и чудищах, поджидающих путников в топях. Здесь куда ни глянь – всюду погибель.

Мизгирь примерился, сделал широкий шаг, наступая след в след. Но там, где босая ступня мальчишки коснулась кочки легко, подошва сапога соскользнула, разрывая сетку корней. Стрелок взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие – и ухнул в прореху. Нога разом ушла по голень – Мизгирь ощутил, как его стиснуло, жадно потянуло вглубь. Увяз! Он рванулся, силясь высвободиться из ловушки, но тщетно. С каждой секундой он погружался всё глубже. Вот уже по бёдра… по пояс… Стрелок выдохнул, враз унимая подступившую панику. Он распластался поверху, распределил вес равномерно, а сам лихорадочно шарил взглядом вокруг, ища, за что б ухватиться.

Ивашка обернулся, как по наитию, и придушенно вскрикнул. Кинулся вспять. Мурысь тревожно взвыл ему вслед, будто упреждая.

– Руку! Руку давай! – вымолвил парнишка помертвевшими губами, а сам упал на колени в густую стылую грязь, мёртвой хваткой вцепился в коряжину, вытянулся весь. Ледяными пальцами Мизгирь крепко ухватил его повыше запястья, рванулся из трясины ещё раз, вложив все силы. Коряга жалобно хрупнула. Парнишка не отпускал. Закусив до крови губу, он тащил стрелка на себя. Острой болью звенели сухожилия, едва не разрываясь от натуги. И топь отступила! Выпустила жертву с тяжким разочарованным стоном, оставив себе лишь сапоги.

Весь облепленный тиной, мокрый, выполз Мизгирь на взгорок, волоча за собой осклизлую болотную траву. И, едва переведя дух, схватился за кобуру, леденея от дурного предчувствия. Он вытащил револьвер, крутанул барабан, вынул патроны. Да, так и есть. Отсырели. Промокли и оба его патронташа.

– Т-твою погибель! – выругался он, в бессильной злобе саданув себя кулаком по колену. Револьвер без патронов – всего лишь железяка ненужная!

– А он краси-ивый! – зачарованно протянул Ивашка, тронул кончиками пальцев серебряную рукоять. – Тяжеленный небось.

Мизгирь только покосился мрачно. Принялся разбирать оружие. Медленно, со всем тщанием, чистил и смазывал детали. Мурысь тоже подошёл и уставился, будто понимал что!

Вычистив револьвер, стрелок вложил его в кобуру, а негодные теперь патроны ссыпал в сумку. Что бы там ни было – даже безоружный, он оставался стрелком.

– Спасибо, что спас меня! – Мизгирь наконец разлепил сжатые в нитку губы. И от этих простых слов Ивашка так и просиял кошачьими своими глазищами, зарделся как маков цвет. Мизгирь усмехнулся, взъерошил пшеничную макушку мальца.

– Ладно уж… Пошли. Солнце вон за полдень перевалило.

Парнишка согласно кивнул.

Миновали трясину – начали попадаться жиденькие мёртвые ёлочки, сплошь в сизой бахроме лишайников. Но чем дальше от топи, тем выше, ровнее становились они. И вскоре сомкнулся над головами настоящий еловый бор, сырой и темный. Босые ноги тонули во мху едва не по щиколотку. А поверх зелёного ковра будто кровью брызнуло – алые бусины рассыпались.

– Ой! Клюква! – радостно воскликнул Ивашка, наклонился и потянул из мха тоненький стебель с ягодами. Сорвал одну, сунул себе в рот. – М-м! Сладкая! Прошлогодняя! – вторую ягоду он протянул стрелку. – На, попробуй.

– Кислятина лютая! – Мизгирь попробовал и скривился.

– Это ты осеннюю не едал! – парнишка весело фыркнул и тут же заозирался. – Мурысь? А! Вот ты где!

Кот с важным видом уселся на пне и принялся умываться. Мизгирь пригляделся – ну да, так и есть: пусть и заросшая, еле заметная, в папоротниках виднелась прогалинка.

– Тропа! Это же тропа! Ты мой хороший! – Ивашка на радостях сгрёб Мурыся, зарылся лицом в его шерсть. Кот ласково потёрся о щёку парнишки.

– Вау! – покладисто согласился он, поудобней устраиваясь на руках.

И чем дальше они шагали, тем шире становилась тропа, веселей пели птицы. В ельнике замаячили белые стволики. Всё больше, чаще – и вот уже шумит и лопочет вокруг берёзовый лес, нарядный и светлый.

А Ивашка вдруг ахнул и прижал ладони к губам, встал как вкопанный.

– Эй! Ты чего? – Мизгирь тронул его за плечо.

Тот обернулся, глянул снизу вверх широко распахнутыми глазами и чуть слышно вымолвил:

– Мамина палестинка! Я место признал!

Березы здесь расступались и круглая поляна меж ними краснела, кружила голову ароматом. И шагу нельзя было ступить, чтобы не раздавить землянику.

– Вон, гляди! Видишь, ствол раздвоенный? И валун приметный под ним… Мы сюда с лукошками ходили! Я помню! Вон там с Машуткой играли, сестрицей моей, – Ивашка шмыгнул носом, переводя потрясённый взгляд с ягодной поляны на своего спутника и обратно. Потом наклонился, живо набрал полную пригоршню земляники, ссыпал в рот.

Ещё какое-то время они паслись тут в четыре руки: спелые ягоды таяли на языке, оставляли медовую сладость, и не было сил остановиться… Пальцы перепачкались душистым соком.

Наконец путники поднялись, отряхнув с колен сор и двинулись дальше. Вот уже и дымком потянуло – значит, до деревни рукой подать.

– Машутка-то поди большая уж стала! – Ивашка метнул лукавый взгляд через плечо. – Небось заневестилась…

Он замер на опушке, просвеченный солнцем насквозь. Встрепенулся и припустил под горку. Подол белой рубашки полоскался по ветру… И что-то в этом ветре стрелку сильно не понравилось. Его ноздри расширились по-звериному, втянули воздух – так и есть. Гарью пахло. Бедой. И еще сладковатым, поганым, приторным. Так смердело и в его – бывшем его – мире не раз: с тех пор, как мир этот дрогнул, сдвинулся с места. Смертью.

– Стой! – хрипло выкрикнул он вслед парнишке, но было уже поздно…

* * *

Дорога круто забирала вправо, огибая ложок, и Ивашке вдруг вспомнилось пронзительно-ярко, как ехали они когда-то здесь с отцом на подводах, везли сено. Как радостно махали вдвоем с сестрицей с высокой копны, едва завидев знакомые крыши. Их изба самая приметная была – с флюгером-петухом, с просторной левадой. Вот ещё немного, и…

Позади раздался тревожный окрик Мизгиря.

Земля под ногами мягко дрогнула и качнулась, в ушах загудело. Ивашка вскинул подбородок, закрутил головой недоумённо – но нет, ничто не предвещало грозы. С чистого неба светило солнце, звенели жаворонки. Потом издали донёсся глухой гул, словно в лесу валили вековые деревья. В воздухе повис протяжный ноющий звук, бередя самое нутро. Сумно сделалось. Сразу вспомнились треклятые гуси, схитившие его малым из дому, – они на лету издавали такое же вот равномерное монотонное жужжание… И что-то подобное чудилось ему в стенах башни, его тюрьмы, в самой толще старинного камня – будто там угнездился рой ос.

Всё ближе, громче…

– Чародей… Меня ищет! – выдохнул Ивашка, леденея от ужаса. Упал ничком в придорожную траву, вжался в землю. Над головой летели не гуси. Другая неведомая птица, а может, и не птица вовсе. Две узкие безголовые рыбины, сросшиеся перемычкой у самых хвостов, растопырили в стороны не то плавники, не то крылья. Уродливая тварь плыла над полями, – ни в одной из его книг не было подобного зверя!

Сердце забилось в груди овечьим хвостом. Дыхание перехватило.

– Чур меня! Чур! – шептали помертвевшие губы. Пальцы судорожно стиснули пряди травы, едва не выдирая их с корнем.

Ноющий гул удалялся. Не веря в свою удачу, Ивашка поднялся, потом растерянно огляделся вокруг, ища глазами знакомые избы.

Их не было.

Лишь чёрные остовы печных труб торчали над пепелищем. Груды кирпичей, рухнувших балок, закопченные листы жести… И ни души. Даже вороны, и те шарахались прочь, далеко стороной облетая это гиблое место. С тревожным граем они вереницей тянулись к лесу.

Снова налетел ветер, дохнул в лицо едкой гарью.

– Нн-ны… – в горле сам собой зародился полувой-полустон, свёл судорогой челюсти.

Все эти десять долгих лет, что томился он в заточении, Ивашка мечтал о доме. Лелеял надежду сбежать из ненавистной башни, вернуться в семью, искал злополучную дверь. Он не помнил уже лиц родителей – вместо них маячили лишь размытые пятна, но материны ладони – тёплые, сухие, в мелких трещинках от тяжёлой работы – по-прежнему ласкали его во снах, баюкали. Он так рвался назад, так спешил, тосковал об утраченном. И вот, выходит, опоздал. Неужто это чародей отомстил ему, непокорному?! Ведь не случайно же та тварь летела по небу…

На плечо Ивашки опустилась рука, утешающе сжала. Мизгирь подошёл и, ни слова не говоря, неловко притиснул его к себе. Сперва Ивашка будто окаменел от ужаса и отчаянья. Уставился в пустоту померкшими глазами. Горло стиснуло – не вздохнуть. Потом его начала бить крупная дрожь. Он прижался к стрелку, уткнулся ему в грудь и затрясся в сухих рыданиях, цепляясь за рубашку ледяными скрюченными пальцами. А тот всё гладил и гладил его по спине, по вздрагивающим лопаткам…

«Каменка», – всплыло вдруг в Ивашкиной памяти название деревни. Каменка, в которой камня на камне теперь не осталось.

Но почему? За что?! Кто это сделал?

– Пойдём, поглядим, может, отыщем там чего, – тихо и скорбно обронил стрелок. – Всё лучше, чем так стоять.

Ивашка отлепился от него, вытер рукавом глаза. Молча побрёл под горку, ссутулившись, еле переставляя ноги. Мизгирь – следом. По дороге стали попадаться куски железа, вывороченные комья земли. На перепаханной изрытой обочине валялась перевёрнутая набок телега, а подле нее – раздутая конская туша с распоротым брюхом. Мухи вились над ней гужом, густо облепляя сизые внутренности. Ивашку замутило. Он отвернулся, силясь не смотреть на вываленный посиневший язык, на копошащийся, мерно гудящий рой.

– Чегой это? – миновав коня, парнишка ошалело уставился на повисшие в воздухе босые ступни, перепачканные сухой глиной. Ступни эти мерно покачивались. Холодея от ужаса, он поднял взгляд и уставился в почерневшее, заросшее бородой лицо с раззявленным ртом и страшно выкаченными бельмами глаз. Висельник. С поперечной перекладины гладко отёсанного столба тянулись оборванные тонкие верёвки – блестящие и гладкие. Одна из них, будто змея, обернулась вокруг переломленной шеи мертвяка, одетого в одно лишь исподнее. Голую грудь прикрывала табличка.

– «Партизан, стрелявший по германским войскам. Так будет с каждым», – Ивашка медленно разобрал по складам корявую надпись. – А дальше то же самое, но по-немецки. Я не знаю, как это вслух говорить.

– Древние письмена. – Мизгирь нахмурился, потёр подбородок, будто силясь что-то припомнить. – Немцы… Германцы… Хм… Старики в Сор-Олум говорили, что был такой народ. Когда-то очень давно. Выходит, германцы устроили здесь суд и сожгли твою деревню.

– Каратели… – тихо и поражённо выдохнул Ивашка. Он всё ещё ничего не понимал. – Убили и отца, и маму, и Машутку?

Он судорожно вздохнул.

– У каждого своя правда, – мрачно буркнул стрелок себе под нос и зашагал прочь.

Чем ближе подходили они к пожарищу, тем горячее становилась дорога. Босые Ивашкины ноги неслышно ступали по опалённой огнём земле. Он почти не чувствовал боли, с глухо бьющимся сердцем медленно брёл по неширокой улице, напряжённо и пристально вглядываясь в черные руины сожжённых домов. Искал свой… и не находил.

Кучи пепла, обломки стен. Обугленные яблони в мёртвом саду скорбно вздымали в небо ветви, как руки, в мольбе о помощи. Мизгирь поднял покорёженную жестяную вывеску – от жара краска на ней пошла пузырями, потрескалась. Однако же можно было еще различить перекрещенные молот и серп на фоне красной звезды и надпись «Правление колхоза “Светлый путь”».

– Снова древние письмена.

– Колхоз – это что? – Ивашка глянул пытливо, но стрелок только плечами пожал. – Наверное, что-то хорошее, раз он светлый. Ой, гляди! Там колодезь!

Ивашка только сейчас осознал, как пересохло во рту и хочется пить. Вода во фляге закончилась уже давно.

Он кинулся к почерневшему срубу, ухватился за ворот – и в ужасе отпрянул: в колодце плавали вздувшиеся трупы собак и кошек.

Мизгирь тоже заглянул туда, тихо выругался. И тут же насторожился. Откуда-то издалека, но приближаясь с каждой секундой, донеслось глухое рычание и металлический стрёкот. Стрелок дёрнул Ивашку за рукав, вынуждая присесть, укрыться за колодезным срубом, но было уже поздно.

Их заметили.

* * *

Кашляя сизым вонючим дымом, по дороге катились три чуднЫе повозки о трёх колёсах. Они двигались своим ходом, и каждую седлала пара ездоков в защитного цвета форме и надвинутых по самые брови железных шлемах. Ещё один, нахохлившись как сыч, торчал по пояс из пристяжного гнезда, хищно поводя вороненым оружейным стволом.

«Стрелки!» – смекнул Мизгирь. Ладонь привычно легла на серебряную рукоять револьвера, но тут же соскользнула. Голыми руками всех он вряд ли одолеет. Ивашка не в счёт, какой из него боец!

Он машинально задвинул мальчишку за спину, загораживая собой.

Они стояли под прицелом чужаков, а те быстро окружили их, спешились и сноровисто взяли в кольцо.

«Девять… я могу сбить с ног вот этого верзилу – он ближе всех стоит, можно даже оружие его захватить… Но остальные за это время изрешетят нас… – Мизгирь прикидывал, просчитывал про себя вероятный исход. Подмечал напряжённые пальцы на каждом курке. – Девять… Нехороший расклад выходит!»

– Зольдат? – холодное дуло упёрлось ему в грудь.

Стрелок молча покачал головой.

– Партизанен? – хрипло каркнул еще один и резко, без предупреждения ударил его прикладом под рёбра. Мизгирь согнулся пополам от лютой боли, судорожно пытаясь вдохнуть, хватал раскрытым ртом воздух. На него навалились, сбивая с ног, заломили за спину руки.

– Нет! Не надо! Не трожьте его! – Ивашка вывернулся, кинулся на чужаков осатанелым зверёнышем. Зубами вцепился кому-то в руку. Его отшвырнули пинком.

– Партизаа-анен! – с довольной ухмылкой протянул ражий хмырь с подкатанными рукавами. Ручищи его поросли густой белёсой шерстью – будто бока борова щетиной. На запястье синел наколотый крест с загнутыми под прямым углом концами. Дурной знак, отрешённо подумал Мизгирь.